Часть 21. Без условий (2/2)

Она перевернулась на бок, затем на спину, выдохнула, закрыла глаза — и тут же открыла их снова. Мысли не утихали. Эмма чувствовала, как в груди гулко отзывается тяжесть — не своя, чужая, но почему-то невероятно близкая. Её сердце не умело оставаться в стороне.

Как вдруг — скрип.

Звук, едва различимый, но в тишине комнаты он прозвучал, как удар. Эмма резко повернулась к двери. И застыла.

На пороге, в полумраке, освещённая только холодным светом луны, стояла Реджина. Тень падала на её лицо, глаза блестели — то ли от света, то ли от чего-то другого. Она не произнесла ни слова.

Медленно, как будто сомневаясь, но всё же решаясь, Реджина подошла к кровати. Не спросив разрешения, не объясняя ничего, она подняла край одеяла и бесшумно скользнула под него. Её тело прижалось к Эмме, руки обвили её, голова устроилась у неё на груди. Эмма, всё ещё не веря, машинально обняла её в ответ, чувствуя, как дрожит у неё под ладонью спина Реджины. Движения были осторожны, почти священны, как будто любое слово могло разрушить хрупкость этого момента.

Они лежали так, не двигаясь, не говоря ни слова. И только когда Эмма уже хотела было что-то сказать — какую-то неловкую шутку, чтобы разрядить напряжение, — она услышала. Едва заметный звук. Тихий, глухой. Реджина плакала.

Эмма замерла. Реджина. Плакала.

Она не знала, что потрясло её больше: слёзы самой Злой Королевы — или то, что Реджина позволила себе быть такой рядом с ней.

Near Light - Arnalds ‧ 2011

Медленно, нежно, Эмма сильнее прижала её к себе и поцеловала в волосы, чувствуя, как прядь коснулась её губ. В груди разлилось что-то горячее и болезненное. Желание защитить, исцелить. Не магией, не подвигом — собой.

Реджина, заметив, что её состояние может быть замечено, едва слышно прошептала, голос её был сух и сдержан:

— Мне просто… снова стало холодно. Ты же говорила, что можешь помочь.

Это была жалкая, упрямая попытка сохранить лицо. Эмма мягко улыбнулась, не пытаясь разоблачить.

— Конечно, — ответила она просто. — Я ведь обещала.

Тишина снова вернулась — но теперь она была другой. Наполненной дыханием, теплом, невыраженными словами. И вдруг… Реджина чуть отстранилась. Подняла голову и посмотрела на Эмму в темноте.

— Поцелуй меня, — прошептала она.

Эмма провела ладонью по её щеке, кончиками пальцев уловив солёный след. Потом осторожно, почти с трепетом, наклонилась и коснулась её губ. Сначала — как прикосновение лепестка. Затем — чуть настойчивей, сдерживая бурю внутри. Она не знала, можно ли это назвать нежностью. В этом было всё — и боль, и отчаяние, и потребность быть рядом хоть на мгновение.

Реджина издала едва слышный вдох и прижалась к Эмме сильнее, как будто в этом поцелуе нашла спасение. А потом, не отрывая взгляда, медленно перевернула Эмму на спину и сама устроилась сверху, прижавшись к ней бедрами, грудью, дыханием.

Они замерли. Дышали в унисон. Только глаза говорили.

Эмма смотрела на неё не так, как смотрят на королеву. Не как на символ власти, не как на опасность, даже не как на приз — а как на женщину. На человека. На ту, кто пережил слишком многое, но всё ещё возможно может быть любимой.

Это было не просто желание. Не просто жажда близости. Это было признание.

Реджина наклонилась и снова поцеловала её — с той самой абсолютной нежностью, которую она прятала от всех. Все эти годы. От мира. От себя. И только сейчас позволила… ей.

Поцелуй стал глубже. Теплее. Вкус отчаянной жажды в нем переплетался с чем-то удивительно хрупким. Реджина двигалась медленно, будто исследовала каждую эмоцию, каждый отклик, каждую грань дозволенного, которую они молча соглашались пересекать. Эмма затаила дыхание, ладони её скользнули по спине Реджины, вверх, к лопаткам, прижимая её ближе. Сильнее.

Ткань сорочки зашуршала, когда Реджина села на бёдра Эммы, скидывая с себя ночную накидку. Полумрак обнажил изгибы её тела, прохладный лунный свет скользнул по коже, делая её почти нереальной. Эмма не могла оторвать взгляда — только провела пальцами по её талии, вверх, к груди, чувствуя, как под её прикосновением кожа напрягается.

Реджина склонилась вновь, и их тела соприкоснулись целиком. Их дыхание стало громче, сбивчивей. Не было нужды в словах. Всё уже было сказано — в этих касаниях, во взглядах, в том, как Реджина уткнулась лицом в шею Эммы и вдохнула её запах, в том, как пальцы Эммы скользнули под тонкую ткань на Реджине, срывая последние границы.

Каждое движение было осторожным, будто они обе не до конца верили, что это на самом деле происходит. И в то же время — будто больше не могли остановиться. Эмма перевернула Реджину, теперь уже она склонилась над ней. Волосы упали ей на лицо, и Реджина откинула прядь за ухо, она тянулась к Эмме — снова и снова.

Язык прикосновений становился всё откровеннее. Реджина выгнулась под ней, когда губы Эммы скользнули по её груди, затем ниже. Она зажмурила глаза, вцепившись в простыни, стиснув зубы, сдерживая стоны. И в то же время — позволяла. Впервые не руководила. Не контролировала. Только чувствовала.

Тела сливались в ритме, от которого захватывало дух. Это было не о романтике. Не о любви. Это было о боли. О пустоте, которую они пытались заполнить друг другом. О долгом одиночестве, которое наконец нашло отклик. Об отчаянной попытке почувствовать себя живыми.