Часть 21. Без условий (1/2)

On the Nature of Daylight - Lorenz Dangel und Max Richter ‧ 2004

Ночь опустилась на кладбище, густая, как траурный покров. Ветер шептал в кронах деревьев, терзая листву, словно и сам скорбел. Луна, едва пробивалась сквозь рваные облака, бросала бледный свет на одинокую фигуру, идущую по заросшей тропинке.

Реджина остановилась у мраморного надгробия. Камень потемнел от времени, но имя было всё так же отчётливо вырезано — как рана, которую невозможно залечить. Она долго смотрела, будто надеялась, что из мёртвого камня вдруг прозвучит голос. Что он ответит. Что она — не одна.

— Здравствуй, папа… — прошептала она наконец, её голос был тих, почти неслышим. — Вот и прошёл ещё один год. А я всё ещё не могу смириться с тем, что ты меня оставил. И я всё ещё продолжаю злиться.

Слёзы скользнули по её щекам, но она не вытерла их. Пусть текут. Пусть, хоть они будут честными. Мир вокруг молчал, даже ветер затаился, словно прислушивался.

— Почему жизнь так несправедлива?.. — голос дрогнул, сорвался на выдох. — Ты был самым добрым человеком, которого я знала. Ты не должен был умереть. Не так. Не тогда.

Её плечи дрогнули, но она выпрямилась — не позволяла себе слабости даже перед мёртвым. Только голос продолжал звенеть в тишине, как ниточка между мирами.

— Почему смерть забирает лучших? Тех, кто так нужен. Ты всегда был рядом, когда всё рушилось. Умел просто обнять, просто быть. И всё становилось не таким страшным. Я помню это чувство — как в твоём присутствии даже боль отступала.

Ты был единственным, кто никогда не осуждал. Кто поддерживал меня, даже когда я ошибалась. Кто верил, даже когда я сама перестала верить в себя. Ты был на моей стороне. Всегда. Независимо от того, насколько тёмный путь я выбирала…

Она на миг прикрыла глаза, словно пытаясь вернуть тот ускользающий образ — его запах, его тёплые ладони, добрую улыбку.

— Ты один любил меня… несмотря ни на что. Без условий. А я… я тоже тебя любила, папа. Очень.

Её пальцы дрожали, сжимая белую розу. Шип уколол кожу, и капля крови выступила на подушечке большого пальца. Реджина не обратила внимания.

— А теперь… — её губы дрогнули, на лице мелькнула тень — горькая, уставшая. — Я даже не знаю, что значит любить. Я не уверена, что вообще ещё способна. Что во мне осталось что-то живое. Всё, что я чувствую — это гнев… и тоска. Всё во мне сгорело, когда ты ушёл.

Она усмехнулась — сухо, безрадостно, почти горько.

— Да и кто теперь сможет полюбить меня? Ту, кем я стала? Ту, кто осталась в этой тьме одна?

Она подняла руку и вытерла слёзы, почти с раздражением, будто злилась на саму себя за проявление чувств. Глядя в мрамор, будто сквозь него, в неведомую даль, она заговорила вновь:

— Но ты не переживай. Я справилась. Я отомстила почти всем, кто пытался меня сломать. Никто больше не посмеет причинить мне боль. Я не позволю. Я стала такой, какой должна быть. Сильной.

Пауза. Сердце сжалось.

— Может… может, мать была права. Любовь — это слабость. Но теперь я одна, и я не слабая. Хотя… будь ты рядом… может, я бы и захотела быть слабой. Иногда я действительно этого хочу. Чтобы хоть на миг забыть обо всём. Если бы я могла снова спрятаться в твоих объятиях, хотя бы на минуту… Мне бы этого хватило. Тогда бы всё остальное перестало иметь значение.

Реджина опустилась на колени перед могилой. Осторожно, почти с благоговением, она положила белую розу у подножия надгробия — как самое дорогое приношение.

— Я скучаю по тебе. Так сильно, что иногда… больно дышать.

Она провела ладонью по камню — прохладному, безжизненному. Холод впился в кожу, обжёг, но она не отдёрнула руку. Будто надеялась на чудо — уловить в этом мраморном безмолвии отблеск когда-то живого тепла. Того, что согревало её в детстве, в те редкие, тихие вечера, когда он просто держал её за руку.

Слёзы вновь побежали по щекам — медленно, беззвучно, с такой тяжестью, будто каждую выдавливала сама боль. Они не приносили облегчения — только напоминали, что внутри ещё осталось что-то живое, способное страдать.

Она поднялась. Осталась стоять в тишине, без движения, сжав губы, чтобы не сорвался ни звук. Лишь ветер шевелил её волосы, играл складками платья, шептал в темноте, как будто пытался унести её печаль. Но она не шелохнулась — замерла, словно застыла между прошлым и настоящим.

А потом развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Луна снова выглянула из-за туч, и надгробие на миг словно озарилось, точно кто-то всё же смотрел ей вслед.

***

Эмма никак не могла уснуть, вспоминая откровенный разговор с Реджиной.

Она лежала в постели, глядя в потолок, будто тот мог дать ей ответы, которых не было ни в словах, ни в памяти. Она снова и снова прокручивала в голове исповедальные фразы Реджины. «Я хотела любить… и быть любимой.» Эти слова будто вонзились куда-то глубже, чем она хотела признать.