8. Прошлое (1/1)

Welcome to the show

Welcome to the show

The show.

- По-моему, здесь что-то не сходится, - сказал Франциск. Вместе с ним в купе сидели Артур, Яо и Антонио. – Мы, вроде как, решили, что убийца один, и он особенный. Но создаётся впечатление, будто с ним заодно обыкновенный. - Возможно, это так, ару, - поддержал пиромант канатоходца. – Особенный убивает прямо на глазах у зрителей, в то время как обыкновенный действует исподтишка. - А вам не кажется, что этот самый убийца пытается сбить нас с толку? – осведомился иллюзионист. – Он подстраивает всё так, чтобы мы начали думать на кого угодно, даже на обыкновенных. - Что верно, то верно. Запутывать он умеет. Вот только со мной этот номер не пройдёт. Я знаю, кто он. И знаю, что у него есть второй дар, - изрёк Карьедо, после чего англичанин обратился к нему со словами: - У тебя есть доказательства, что это Альфред? Если нет, то нечего его обвинять. Может, я вообще думаю, что это Иван, но, по крайней мере, не лезу на рожон и не кричу об этом на каждом шагу. Я понимаю, что сейчас нам всем приходится не сладко. У каждого из нас стресс. И при этом каждый кого-то подозревает. Так вот, чтобы не усугублять и без того волнительную обстановку, нам всем лучше держать язык за зубами, когда дело касается подозрений – в противном случае мы рискуем перессориться и остаться поодиночке, а убийце это будет только на руку. Испанцу пришлось признать, что Артур в какой-то степени прав: затевать ссоры в такой ситуации – не выход. Нависшая над участниками труппы угроза никуда не исчезла, несмотря на то, что было решено отменить все выступления. Что же касается доказательств вины Альфреда, то их у Антонио действительно не было. А расскажи он о странном ощущении у себя в голове после смерти Ловино, ему никто не поверит – все решат, что он выдумал это из-за личной неприязни к американцу, или спишут на его плохое самочувствие. - А где Иван? – поинтересовался Бонфуа. – Кто-нибудь его сегодня вообще видел? - А будто ты не знаешь. Не удивлюсь, если он сидит в купе у янки, - с пренебрежением ответил акробат. - Насколько я помню, он обещал вызвать экстрасенса, ару, - сказал Яо. - Будем надеяться, что он это уже сделал, - проговорил Кёркленд, глядя в окно. Антонио не угадал: Иван находился в своём купе, а Альфред как раз пришёл к нему. Вместо приветствия юноша сразу услышал: - Элизабет Хедервари сейчас в Канаде. Ей там нужно распутать одно дело. Но она сказала, что уже почти закончила, поэтому согласилась встретиться с нами послезавтра вечером в Норфолке. - А ты не мог уговорить её приехать пораньше? – спросил Джонс. - Я, конечно, объяснил ей всю серьёзность ситуации, но раньше она выбраться не сможет, к тому же на дорогу у неё уйдёт часов шесть-семь, если не больше. - Тогда нам остаётся только надеяться на то, что за эти два дня с нами ничего не случится, - произнеся эти слова, американец перевёл взгляд с хозяина цирка на стоявшую у него на столике коробку. Да, это была та самая коробка, где хранились чёрно-белые снимки и так называемый паспорт Брагинского конца прошлого века. Выходит, Иван решил рассказать правду? - Присаживайся, - сказал он Альфреду, и когда тот сел рядом, запер дверь при помощи телекинеза. – Мне нужно кое-что тебе сказать. Только об этом больше никто не должен знать. Сердце Джонса забилось чаще, несмотря на то, что он и так знал, в чём ему хочет признаться русский. - Я никому не расскажу, - на автомате ответил юноша. – Даю слово. - Дело в том, что в нашем мире гораздо больше странностей, чем кажется, - начал издалека хозяин цирка. – Среди людей есть особенные, а среди особенных – сверхсильные, сверхбыстрые и прочие: перечислять можно до бесконечности. Знаю, ты в курсе, но позволь мне напомнить, что не так давно ты считал себя обыкновенным и не верил во всё это. Так вот, тебе придётся поверить в то, что я сейчас скажу. Это чистая правда, Альфред, - Брагинский вздохнул и произнёс: - Я вечно молод. Американец вовсе не был удивлён, но решил притвориться, будто это признание шокировало его. - Значит… ты бессмертен? – осведомился Альфред после нескольких секунд молчания. - Нет. Бессмертие и вечная молодость – это разные вещи. - Офигеть… - И раз уж я открыл тебе свой секрет, то теперь должен извиниться. - За что? - За то, что лгал тебе. Упоминая в своих рассказах отца, деда или прадеда, я на самом деле имел в виду себя. Я один из основателей «Необыкновенного цирка» - никакой династии Брагинских за всю его историю и в помине не было. Кроме того, я открыл этот цирк после сорокалетнего перерыва. А мои сверхспособности… они проявились при несколько иных обстоятельствах. - Теперь я прекрасно понимаю, почему тебе приходилось обманывать меня и почему ты скрываешь всё от остальных, - сказал Джонс. – И если уж на то пошло, может, ты всё-таки расскажешь мне свою настоящую историю? Иван посмотрел в окно, задержав взгляд на голубом с редкими вкраплениями облаков небе, а затем подвинулся ближе к столику и открыл «коробку с секретами». Достав оттуда свой уже давно не действующий паспорт, он протянул его юноше и сказал: - Это мой самый первый паспорт. Как видишь, там написано, что я родился в 1875-м году. На самом деле это не так. Альфред чуть не выронил вручённый ему документ. Что Иван только что сказал? В этом древнем паспорте не настоящая дата его рождения? - Я родился на двести лет раньше, в 1675-м. Мои родители были обычными крепостными крестьянами, работавшими на помещичьей земле. Отца я почти не помню: он умер из-за тяжёлой болезни, когда мне было два года. Мать осталась одна с тремя детьми и еле сводила концы с концами. Помещик, на которого мы работали, не отличался мягкостью характера, поэтому нередко распускал руки. От него доставалось всем: и матери, и мне, и моим сёстрам. Когда мне исполнилось четырнадцать, я был уже не в силах терпеть этот деспотизм. Кроме того, моя старшая сестра Оля стала жаловаться на то, что помещик постоянно её разглядывает. Она в то время выглядела как уже вполне сформировавшаяся девушка, и с одной стороны, в том, что этому типу просто нравилось на неё смотреть, не было ничего удивительного. Но никто не ожидал, что однажды всё может зайти слишком далеко… В тот день помещик был в ужасном настроении, и он в очередной раз начал вымещать свой гнев на моей матери. А как только на пороге дома появилась Оля, он оттолкнул маму и прижал мою сестру к стене. Сначала он лишь выкрикнул в её адрес несколько ругательств, но потом стал трогать на глазах у меня и у матери. Вот тогда я и не сдержался, хотя сначала думал, что могу сделать я, подросток, такому амбалу, который, к тому же, всюду таскает своё двуствольное ружьё. Всё же у меня хватило смелости его приструнить. Я бросился на него с криком, вытянув руки вперёд. И вдруг произошло нечто невообразимое: мне удалось каким-то чудом отбросить помещика в угол, хотя нас разделяло расстояние в три метра. Будто неведомая сила толкнула его и впечатала в стенку, да так, что на него повалились все полки. Так я впервые использовал телекинез, - Брагинский взглянул на американца, который внимательно его слушал, и продолжил: - Я выручил Олю, за что она мне была очень благодарна. Само собой, помещика моя выходка жутко разозлила и одновременно с тем напугала. Он взял ружьё и выстрелил в меня, решив, что в моё тело вселился злой дух. Мать с сестрой тут же накинулись на помещика, но в них он выстрелить не посмел. Я же в тот момент, посмотрев на него с угрозой, попросту сбежал. К счастью, пули попали мне в плечо, а не в сердце, но ранение всё равно было серьёзным, потому что крови было очень много, и она не останавливалась. Я отчаянно звал на помощь, но в округе не было ни души. Тогда мне пришлось бежать дальше, через поле. До меня доносились звуки выстрелов и проклятья помещика. Он кричал: «А ну вернись! Я с тобой ещё не закончил!», в то время как я был уже далеко от дома. Весь правый рукав моей рубашки был пропитан кровью. Я так устал, что рухнул на землю. Боль в плече была невыносимой – по сравнению с ней удары помещика казались лёгкими тычками. Потеря крови была слишком велика, и я мог бы умереть, если бы меня не спасло чудо. Передо мной лежал большой серый камень, и что-то заставило меня подползти к нему ближе. Стоило мне дотронуться до него, как я сразу почувствовал сильный холод, вмиг сковавший всё тело. Ощущение было такое, будто по венам разливается жидкий азот. Я не мог ни пошевелиться, ни закричать во весь голос. Сначала вокруг стало светло, потом нахлынула новая волна холода вперемешку с болью, и в глазах у меня резко потемнело. После этого я уже ничего не чувствовал. - А как же твои сёстры? Что с ними стало? – поинтересовался Альфред. - Оля и Наташа нашли меня под утро – с ними всё было нормально, - ответил русский. – Очнувшись, я спросил, как они на меня вышли, и Наташа указала на кровавый след на траве, который тянулся чуть ли не от самого дома. Но что самое удивительное… боль в плече прошла, и рана от пули затянулась. Я чувствовал себя так, будто заново родился. Когда рассказал о случившемся сёстрам, они даже не знали, верить мне или нет. В тот момент они думали о другом: им хотелось сбежать. Как оказалось, помещик послал их за мной, но мать шепнула им напоследок, чтобы они, найдя меня, бежали как можно дальше отсюда. Я в последний раз взглянул на камень, прикосновение к которому спасло мне жизнь, и заметил высеченный на нём знак бесконечности, однако в то время он ни о чём мне не говорил. Потом мы все трое ударились в бега. Поначалу оставались на ночлег в окрестных деревнях, а затем стали скрываться в городе. Беглых крестьян в те времена разыскивали сыщики, и нам с ними не раз доводилось сталкиваться, но я в таких случаях обычно применял телекинез. Вообще мы с сёстрами всегда старались держаться вместе. Поскольку у нас не было денег, нам очень часто приходилось воровать. Мы разработали свою тактику: Оля с Наташей отвлекали продавца, а я при помощи телекинеза перемещал товар к себе в мешок. Помню, как сыщики однажды застали нас на ярмарке. Их было двое, они возникли между торговыми рядами, когда я собирался стащить с прилавка хлеб. Естественно, заметив их, мы сразу бросились наутёк. Оле с Наташей удалось затеряться в толпе, а пока оба сыщика гнались за мной, я увидел впереди палатку со специями. Как только мои преследователи приблизились к ней, я, применив телекинез, опрокинул на них всю конструкцию и скрылся. А дальше… дальше было несложно определить, гонятся те двое за нами или нет. Сыщики успели надышаться перца, поэтому через некоторое время я услышал у себя за спиной их громкие чихания. Мы с сёстрами успели добраться до другой части города, попутно прислушиваясь. И если кто-нибудь из нас слышал чих, мы все ускоряли шаг. Так прошли годы жизни в бесконечных бегах. Городам, в которых побывала наша троица, уже был потерян счёт. Несколько раз нам доводилось оставаться на ночлег в домах, где жили очень добрые семьи, которые были готовы нас приютить, но мы всякий раз отказывались, потому что знали, что так будет небезопасно. В конце концов, мы добрались до Киева. Там, как ни странно, сыщиков не оказалось, а это означало, что они нас окончательно потеряли. Настал период относительного спокойствия, и Оля решила остаться в этом городе. Но у меня и Наташи возникло желание выяснить, жива ли наша мать. Мы очень хотели вызволить её оттуда, к тому же сыщиков за нами больше не посылали – чем не благоприятный момент? Единственное, чего я не хотел, так это чтобы Наташа шла вместе со мной. Я с огромным трудом уговорил её остаться с Олей – для её же безопасности. Спустя полтора года я добрался до назначенного места, но дом, где мы жили, оказался пуст. Даже усадьба помещика выглядела заброшенной, и в соседних деревнях стояла подозрительная тишина. Как сообщил мне один случайный прохожий, в этих местах была эпидемия. Много людей умерло, в том числе и помещик с его крепостными. Чума выкосила чуть ли не все окрестные сёла. Я был расстроен как никогда и решил вернуться, чтобы сообщить сёстрам грустную весть. Мой путь лежал через Москву – там было проще затеряться в случае опасности. Через какое-то время меня опять стали преследовать сыщики, но уже по другой причине. Дело в том, что именно в Москве я встретил Варю. Она была дочерью купца, входившего в гостиную сотню – проще говоря, из очень обеспеченной семьи. Но… так уж вышло, что граница между сословиями не стала для нас особой помехой. Для наших встреч мы всегда выбирали такие места, где нас вряд ли додумались бы искать. При этом я помнил о том, что должен вернуться в Киев, и в один прекрасный день сообщил Варе о своих планах. Честно говоря, думал, что после этого мы расстанемся, однако она решила бежать из Москвы вместе со мной, что, собственно говоря, и сделала. Сказать, что её поступок ошеломил меня, значит не сказать ничего. Сам понимаешь, от чего она отказалась ради меня… беглого крепостного. С другой стороны, от такой авантюристки, как Варя, можно было ожидать чего угодно. Мы скрывались от сыщиков, которые разыскивали уже не меня, а её, но я устранял их всё тем же способом. Варя успела привыкнуть к тому, что я не такой, как другие – мой дар не казался ей чем-то опасным, как и моим сёстрам. А вот для самих сыщиков и просто для случайных свидетелей я стал угрозой номер один. Среди обыкновенных очень быстро распространилась молва о «человеке, в которого вселилась нечистая сила». В некоторых деревнях меня начали узнавать в лицо, и мне с трудом удавалось скрыться. На меня шли с вилами и факелами, а иногда даже с ружьями… Нужно было срочно залечь на дно, иначе я рисковал не добраться до сестёр. Правда, в Киеве обо мне уже были наслышаны, поэтому мне с Варей ничего не оставалось, кроме как бежать за пределы страны. - Погоди, а что, замаскироваться слабо было? – осведомился Джонс. - Я пробовал, но это не всегда срабатывало. Наверно, всё дело было в запоминающемся цвете моих глаз. Но ведь я не мог постоянно ходить с опущенной головой. - Понятно. Ну, а что было дальше? - В пути случилось то, чего я на тот момент больше всего боялся. Один обыкновенный засёк нас, когда мы собирались незаметно прыгнуть в повозку. Только… я заметил его слишком поздно, а Варя не успела меня предупредить. Тот тип с ружьём целился в меня, а когда он выстрелил… я сразу же обернулся и увидел, как Варя падает на землю, держась за живот. В неё попала пуля, которая на самом деле предназначалась мне. А стрелявший и сам застыл на месте, как только осознал, что убил ни в чём не повинную девушку. В ту же секунду я и отшвырнул его к стене соседнего дома. Он ударился головой и, возможно, умер – я не стал проверять. На звук выстрела уже начали сбегаться другие обыкновенные, а мне ни к чему было ввязываться в драку. Варю я похоронил как полагается. Возможности спасти её не было. Она умерла у меня на руках, пока я пытался скрыться от преследователей. До сих пор помню, как перед этим она из последних сил повторяла «Беги! Беги!», и мне удалось убежать, только было уже поздно… Мы были вместе почти три года. Даже хотели сыграть свадьбу где-нибудь, где нас никто не нашёл бы. Варя мечтала, что мы создадим семью и заживём счастливо, но не сложилось… Слухи обо мне дошли до Речи Посполитой, которую я пересёк, дабы не задерживаться там надолго. Какие только прозвища мне ни давали: «Демон», «Нечистый», «Слуга Сатаны»… Пока проделывал свой путь, всякого наслушался. Наконец, я решил на некоторое время остаться в Кёнигсберге – в Пруссии было гораздо спокойнее в том смысле, что там я не был так популярен. Было даже немного непривычно сознавать, что больше не нужно ни от кого прятаться. Прохожие не кидали на меня подозрительных взглядов и не шептались у меня за спиной. Наступило долгожданное затишье. Как раз тогда в моей жизни появился Гилберт. - Тот самый Гилберт, о котором ты упоминал? - Да. - Но ведь… Ты говорил, что он жил где-то в 1940-х. - По правде говоря, у меня с ним было много общего. Он тоже был особенным. Однако он участвовал в Тридцатилетней войне, когда меня ещё на свете не было. Понимаешь? - Так значит, Гилберт тоже был вечно молодым? – дошло, наконец, до юноши. - Верно, - подтвердил хозяин цирка и продолжил свой рассказ: - Первое время я не знал об этом – он мне потом сам признался, когда у меня возникли связанные с этим делом проблемы. Дело в том, что я стал замечать… отсутствие у себя каких-либо возрастных изменений. Формально мне было уже за тридцать, но реально я выглядел не старше двадцати пяти. Боялся, что окружающие начнут замечать, и тогда мне вновь пришлось бы броситься в бега. А Гилберт предложил мне просто перебраться в другой город и некоторое время пожить там. Я последовал его совету и ничуть об этом не пожалел. Мы продолжали поддерживать связь. Виделись мы не регулярно, зато часто переписывались. Его письма, кстати, я сохранил, - Иван указал на коробку, и Альфред сразу вспомнил о тех пожелтевших конвертах, в которые он не преминул заглянуть. - А как вы с Гилбертом познакомились? - Это случилось, когда я уже более-менее научился понимать немецкий и нашёл временную работу. Средств хватало лишь на самое необходимое. В общем, мне приходилось вкалывать на стройке чуть ли не целыми днями. И как-то раз, пока никто из товарищей по бригаде меня не видел, я стал укладывать плитку с помощью телекинеза – так получалось гораздо быстрее. Но не ожидал, что в тот момент на мои действия обратит внимание проходивший мимо солдат. Он остановился у меня за спиной, и я, почувствовав на себе чужой взгляд, обернулся. Передо мной стоял человек, в чьих алых глазах читалось удивление. Только это было удивление другого рода – совсем не то, которое отображалось на лицах обыкновенных, считавших меня опасным. Он выглядел так, словно увидел чудо, и ему захотелось убедиться в том, что это не мираж. И в отличие от тех, кто меня преследовал, он даже не взялся за ружьё. Солдат подошёл ко мне и спросил: «Ты особенный?», а я ответил, что не совсем понимаю, о чём он. И мы разговорились. Гилберт рассказал мне о том, кто такие особенные, а ещё признался, что сам обладает необычными способностями. Нас связало то, что мы были не такими, как все. В то время особенных действительно было мало: многих из них уничтожала инквизиция, и лишь те, кому удавалось сохранить свой дар в тайне, выживали. Гилберт сказал мне по секрету, что он применял свои способности во время войны. Представляешь, он вырывал деревья с корнем и кидал их в противников! А иногда враги отлетали от него метров эдак на двадцать-тридцать… И после всего этого воевавшие вместе с ним солдаты удивлялись, почему враг так быстро отступил. На самом деле в такой обстановке каждый думает о сохранении собственной жизни и не обращает внимания на то, что происходит с остальными, поэтому Гилберт не успел заработать себе такую славу, какую заработал я. Кроме того, он помог мне кое-что прояснить: оказывается, вечную молодость дал мне тот самый камень, к которому я прикоснулся в четырнадцать лет. Гилберт рассказал мне, что давным-давно его тяжело ранили на поле битвы, и он мог бы умереть, если бы не упал на точно такой же камень. Он тоже почувствовал сильный холод в тот миг и потом очнулся с уже зажившим ранением. Всё было точь-в-точь как у меня, вот только… камень, сохранивший ему жизнь, находился на территории где-то между Австрией и Венгрией. С тех самых пор Гилберт почти не изменился внешне. По его словам, ему тогда было лет двадцать, хотя во время нашей первой встречи, на мой взгляд, он выглядел немного старше. Видимо, в этих камнях было заложено… что-то вроде программы, благодаря которой человек перестаёт стареть, как только достигнет определённого возраста. Звучит глупо, но я не знаю, как ещё это объяснить. Первое время мы с Гилбертом были… просто хорошими друзьями. Мы как-то сразу прониклись друг к другу доверием, и у нас были на то основания: оба особенные и оба вечно молодые – мы могли не встретиться вовсе и скитаться по миру ещё чёрт знает сколько лет. Так, постепенно, с течением времени, наша дружба переросла в нечто большее. Мы устали от долгих разлук. Правда, в те годы в них была необходимость, и если бы хоть кто-нибудь понял, что мы испытываем друг к другу, нас, наверно, ждало бы нечто похуже сожжения на костре… Наконец, я предложил Гилберту покинуть Пруссию, и он согласился. Мы вместе отправились странствовать по миру. Пожалуй, это был один из лучших периодов в моей жизни. Мы многое повидали и многим остались довольны. А главное, мы нигде не оставались надолго, поэтому ни о каком преследовании не могло быть и речи. За все те годы, что я жил в Пруссии, я посылал своим сёстрам письма, чтобы они не беспокоились обо мне. Оля по-прежнему жила в Киеве, а Наташа, как выяснилось, ещё до моего прибытия в Кёнигсберг перебралась в Минск, ориентируясь на слухи: кто-то сказал ей, что меня видели там в последний раз. Они обе хотели повидаться со мной, вот только… у меня не было желания возвращаться в Россию, особенно после того, как я осознал, что навсегда останусь молодым – а ведь именно таким меня запомнили сыщики, и у них появился бы лишний повод меня поймать или даже прикончить. А ежели сами сёстры рвались ко мне приехать, я их отговаривал. Мне кажется, зря я так с ними поступал, но тогда мне казалось, что это для их же блага… и для моего. Возможно, они приняли бы мою вечную молодость как должное, и мне не пришлось бы рвать с ними связи. В какой-то момент я попросту перестал отвечать на их письма, и они наверняка решили, что я погиб. Лишь после нашего с Гилбертом многолетнего путешествия я рискнул отправиться на родину. Когда прибыл в Киев, первым делом разыскал дом Оли, однако в нём уже жили другие люди – они-то и сказали мне, что бывшая хозяйка этого дома недавно умерла. Мне ничего не оставалось, кроме как сходить на кладбище, где её похоронили. Что же до Наташи… мне вообще не известно, как сложилась её жизнь. Думаю, к тому моменту, как я вернулся из путешествия, её уже не было в живых. В те дни я пребывал в дурном настроении. Даже в минуты, когда Гилберт был рядом, тоска будто бы съедала меня изнутри. Доселе привычный ход вещей стал казаться каким-то противоестественным. Я чётко осознавал, что должен был умереть в тот день, когда помещик в меня выстрелил. И тогда мне не пришлось бы жить в бегах, не пришлось бы узнавать о смерти своих родных, находясь за сотни километров от них… И всё же Гилберту удалось убедить меня в том, что в вечной молодости есть свои плюсы. Он говорил, что она даётся не просто так, а с какой-то особой целью. К тому же, в то время я готов был быть с Гилбертом хоть целую вечность, поэтому ни за что не решился бы на такой отчаянный шаг, как самоубийство. И как-то раз мы с ним пошли… в самый обычный цирк. Номера некоторых артистов нам очень понравились. Больше всех поразил фокусник: Гилберт, наблюдая за ним, сразу же определил, что тот особенный. И тут меня осенило. Я подумал, почему бы нам не открыть свой цирк – такой, в котором могли бы выступать только те, у кого есть дар. Во-первых, и зрители не догадались бы о том, кто они такие, а во-вторых, сами особенные нашли бы применение своим сверхспособностям. Огромный плюс был ещё и в том, что бродячий цирк постоянно гастролирует, а значит, ни мне, ни Гилберту не грозило разоблачение. Так возник «Необыкновенный цирк». Гилберту и мне удалось набрать первую труппу из десяти человек. А дальше начались гастроли, которые принесли нам весьма неплохой доход. Людям очень нравились наши выступления. «Необыкновенный цирк» имел большой успех на протяжении всего XIX столетия и даже в начале нынешнего века. Вот только его закулисная жизнь отнюдь не была безмятежной. Мы с Гилбертом ещё какое-то время были вместе. Но потом всё резко изменилось: я не знал, стоит ли признаться остальным артистам, что мы вечно молоды – ведь они рано или поздно должны были это заметить – а Гилберт тогда сказал, что нам лучше избавиться от них – в смысле, исключить из труппы, а затем набрать новых. Я не поддержал его идею, но и не отверг, и тогда он, устав ждать моего ответа, пошёл на крайние меры. Всё началось с того, что у одного из артистов внезапно пропал дар. Нам ничего не оставалось, кроме как исключить его. Затем похожий случай произошёл уже с другим артистом. А вскоре такие потери стали повторяться с пугающей регулярностью, и я догадался, в чём дело. У Гилберта был второй дар, о котором я тогда ещё не знал: он мог отнять сверхспособности у любого особенного и таким образом усилить свои собственные. Я тебе уже рассказывал о том, что он подзаряжался одним касанием. Так вот, стоило ему правой рукой коснуться кого-то из артистов, как тот моментально лишался своего дара, аГилберт после этого становился, пусть и не намного, но всё же сильнее. То есть, если он прикасался к пироманту, то сам пиромантом не становился, понимаешь? Отнятый им дар преобразовывался в дополнительную силу, которая через какое-то время расходовалась, и его собственная сила возвращалась на прежний уровень – принцип аккумулятора. - И что, тем артистам, у которых Гилберт отнял дар, никак нельзя было его вернуть? – поинтересовался Альфред. - Не знаю, возможно ли было это, но точно помню, что ни один из них не смог, - произнёс Иван с сожалением. – Однажды Гилберт даже пытался отнять мой дар, когда мы с ним в очередной раз ссорились. Я в нужный момент вытолкнул его телекинезом за дверь. После этого наши отношения окончательно испортились. Гилберт сильно изменился за время работы в цирке. В нём проснулась мания величия, он стал заводиться с пол-оборота и разговаривать с артистами так, будто они его подчинённые. Порой он даже забывал, что я тоже являюсь основателем «Необыкновенного цирка». Шли годы, и я охладел к нему. Он продолжал отнимать дар у артистов, которые могли раскрыть нашу тайну – а те и вовсе не догадывались, почему их сверхспособности пропадали, ведь Гилберт делал всё очень осторожно, так, чтобы его никто не заподозрил. При этом он восхищался своей силой и продолжал усложнять номера, в которых он участвовал. Не представляю, что он хотел сказать этим: что он лучше всех остальных? Что лишь он один достоин быть хозяином цирка? Мне было всё равно, потому что это был уже не тот Гилберт, которого я когда-то знал. Хотя я всё ещё не был до конца уверен в том, что у меня не осталось к нему никаких чувств, особенно после того, как сам чуть было не оказался под следствием – он меня тогда выручил. - Под каким ещё следствием? – удивился американец. – Тебя что, посадить хотели? - Это было в годы печально известных сталинских репрессий. Наша труппа как раз гастролировала по СССР, куда нам каким-то чудом удалось попасть. В то время страна, где я родился, превратилась в тоталитарное государство с «железным занавесом». Стоило только ступить на его территорию, как сразу возникало ощущение, что за тобой неотрывно следят. Всё подозрительное здесь стало считаться крайне опасным. Так, меня вместе с остальными участниками труппы прямо во время репетиции схватили работники НКВД. Они увидели, как я использовал телекинез, и, естественно, у них накопилась масса вопросов… Если бы мы начали сопротивляться, нас бы тут же расстреляли. Но допросы показались мне мелочью по сравнению с тем, что один следователь отыскал несколько дореволюционных бумаг, где упоминается моё имя – я ведь получил свой первый паспорт в 1897-м, и это успели где-то зафиксировать. Видел бы ты его лицо, когда он посчитал в уме, сколько мне лет… Примерно таким же было лицо помещика после того, как я применил против него телекинез. Наверно, если бы следователь мог, то он убил бы меня одним своим взглядом. А когда он спросил меня, кто я такой, в кабинет вдруг ворвался Гилберт и крикнул, что кто-то из артистов сбежал и убил всю охрану. Как ни странно, следователь поверил ему на слово. Он вышел и увидел лежащее на полу тело в конце коридора, а затем решил нас отпустить. Вот ещё что показалось странным: никто ничего не услышал. Гилберт потом сказал мне, что на самом деле всё это было подстроено одним из наших артистов – фокусником-датчанином, который умел становиться невидимым. Он никого не убивал, а всего лишь использовал хлороформ и красные чернила для большего эффекта. Ему удалось сбежать и спасти большую часть труппы от расстрела. Если бы не Гилберт, который очутился в нужном месте и в нужное время, меня бы тоже приговорили… Через какое-то время сотрудникам НКВД удалось всё замять. Возможно, они испугались гнева начальства или решили, что с нами им лучше не связываться. Как бы то ни было, после того случая мы без лишнего шума покинули Советский Союз. «Необыкновенный цирк» просуществовал ещё десять лет. В последние годы своих гастролей он держался исключительно на безысходности нашего с Гилбертом положения. Мы опять стали часто ругаться, и кроме цирка нас, казалось, уже ничто не связывало. И вот, настал роковой день – 28 марта 1948 года. Во время репетиции Гилберт усложнил свой номер сверх меры. Он поскользнулся на узкой платформе, когда держал доску со стоявшими на ней тремя акробатами. Те успели отскочить на маты, а сам Гилберт ударился головой о платформу и упал прямо на железный кол. Один из акробатов тут же позвал меня. Гилберта было уже не спасти. Кровь затекала в его лёгкие, и он задыхался. Перед смертью он успел сказать: «Знаешь, я не думал, что всё закончится именно так…» В тот миг весь мир для меня умер вместе с ним. Я похоронил Гилберта в Кёнигсберге – там, где мы впервые встретились. Вернее, тогда этот город уже назывался Калининградом. Остальным артистам, присутствовавшим на похоронах, я сообщил, что закрываю цирк. Они вернулись к себе на родину, а мне пришлось в одиночку странствовать по миру, но уже не ради удовольствия, а ради того, чтобы люди не догадались, кто я такой. Вечная молодость стала для меня самым настоящим проклятьем. Мне довелось пережить смерти всех, кого я любил. Сначала родители, потом Варя, потом Оля с Наташей… Но я никак не ожидал, что потеряю Гилберта – такого же вечно молодого особенного, как я. Это стало для меня настоящим ударом. Высеченный на камне знак бесконечности означал вовсе не вечную жизнь. Теперь-то ты понимаешь, Альфред, что между бессмертием и вечной молодостью есть разница. Если бы Гилберт был бессмертным, он бы не умер в тот день. - Он бы никогда не умер, - вставил юноша. - Возможно, - сказал Брагинский, вновь принявшись ворошить коробку со старыми снимками. – Хорошо, что у меня остались его фотографии. Я часто пересматривал их, когда тосковал по нему. Да, в последние годы его жизни мы уже не были столь близки, но ведь мы прожили вместе больше ста лет… А тут раз – и всё оборвалось в один день. С тех пор меня стало терзать неприятное ощущение пустоты. Чтобы хоть как-то загасить его, я выпивал. Алкоголь действительно помогал, но эффект от него был временным. У меня было несколько мимолётных романов, только они лишь притупляли боль моей утраты, не искореняя её. Я хотел всё забыть и начать жить с чистого листа. - И ты решил снова открыть «Необыкновенный цирк», верно? - Да. Прошло сорок лет, и я решил покончить со своими одиночными скитаниями. Хотелось вновь удивлять зрителей и слышать их аплодисменты. Как видишь, набрать новую труппу удалось. Конечно, в процессе этого набора было немало казусов. Например, в Греции к нам на кастинг пришёл особенный, который усыпил меня и Райвиса одним своим голосом и чуть не уснул сам. Зато тот грек оставил мне телефон одного японского техника, который сделал для нас лазерную сетку. Был, правда, один такой момент, когда мне стало действительно жутко. Помню, Райвис как-то раз подошёл ко мне и сказал, что я отличаюсь от других особенных. По его словам, от меня исходит холод. До встречи со мной он не сталкивался ни с чем подобным. И я тогда подумал, что всё из-за того камня, который дал мне вечную молодость, а вернее… который сделал из меня живого мертвеца. Ведь фактически я должен был умереть уже давным-давно, а прикосновение к камню нарушило этот естественный закон. Райвис, можно сказать, чувствовал холод смерти… Я понимаю, как ему было неприятно. А ещё недавно мы были на Кубе, где один местный житель узнал меня в лицо спустя сорок лет… - эту историю Альфред уже слышал от Яо, поэтому решил пропустить её мимо ушей. - …даже если он кому-то об этом расскажет, ему вряд ли поверят. Но в тот день я опять вспомнил Гилберта. Мне и вправду его не хватало… до того, как в труппе появился ты. Теперь американец смотрел на хозяина цирка совсем другими глазами. Он только что выслушал историю его жизни, длинной более чем в три столетия. А Иван почувствовал, что ему стало гораздо легче – он впервые за много лет рассказал о своём горе, и не абы кому, а человеку, который стал ему дорог и которому, как он думал, вполне можно доверять. Он знал: Альфред сохранит его тайну. Тем более, он уже был в курсе… Они просто без слов смотрели друг на друга. Между ними больше не осталось недосказанного. Прошлое – теперь всего лишь воспоминания, но без него не было бы настоящего. Хозяин цирка и новоиспечённый артист не сидели бы сейчас в одном купе, если бы их жизни – беглого крепостного крестьянина и обычного американского студента – сложились иначе. И вот, они вместе. На мгновение отвлёкшись, юноша внезапно вспомнил о том, что в кармане его куртки по-прежнему лежит чёрно-белое фото Гилберта, которое он нашёл в гримёрке. Джонс решил, что лучше снова положить его туда, откуда он его взял. Это всё-таки частичка прошлого Ивана, а не его собственного. После минутной тишины Брагинский взял со столика коробку и предложил: - Если хочешь, можешь посмотреть фотографии. Они были сделаны в период с шестидесятых годов прошлого века до 1948 года. - О’кей, - согласился Альфред, забирая коробку у русского с таким интересом, будто бы в ней хранились все тайны мира. – Только ты объясняй мне, кто есть кто. Дверь в купе Брагинского ещё долго не открывалась. Почти целый час Иван и Альфред просматривали старые снимки, запечатлевшие в себе память о тех временах, когда «Необыкновенный цирк» был на пике своего успеха. - Сюда! Скорее! – воскликнул Антонио настолько громко, что даже Людвигу удалось расслышать его голос сквозь беспрестанный стук колёс. Первыми к испанцу ринулись Брагинский и Джонс, которые попутно встретили не менее встревоженных Франциска и Артура. Последние, ко всему прочему, второпях стали приводить себя в порядок: француз застегнул пуговицу у себя на брюках, а англичанин тщетно пытался поправить воротник своей рубашки так, чтобы тот скрыл оставленный на его шее красноватый след – было понятно, чем они занимались. Видимо, у каждого свои способы снятия напряжения… Карьедо стоял рядом с купе Вана Яо. Дверь была открыта, и взорам столпившихся возле неё артистов предстало до неузнаваемости изуродованное тело, лежавшее на нижней полке. Судя по бледной коже и запёкшейся крови, пиромант был убит поздно ночью, а Антонио обнаружил его только сейчас, утром. Всё его тело было испещрено глубокими порезами. На этот раз убийца вновь дал волю воображению: он зашил чёрными нитками глаза и рот Яо, а на его лбу выцарапал стрелку, которая указывала вверх. Над головой азиата на стене была нарисована кровью ещё одна стрелка, указывавшая на потолок. Когда участники труппы посмотрели туда, они увидели оставленное убийцей послание. На потолке было написано коричневатыми буквами «Guess who?»*, да так, что опять нельзя было понять, чей это почерк.*Угадайте, кто? (англ.)Примечание: часть истории Ивана была придумана во время прослушивания песни Nickelback «How You Remind Me».