3. Опасное шоу (1/1)

You're in the psy

You're in the psycho circus

Из дневника Альфреда: «Кажется, я за всю свою жизнь не удивлялся столько, сколько за один сегодняшний день. После всего увиденного у меня создалось впечатление, будто я попал в совершенно другой мир – в мир, где с виду самые обычные люди, пусть даже и артисты цирка, обладают по-настоящему уникальными способностями. Этих ребят можно сравнить, разве что, с супергероями… Артур, например, фокусник-телепорт: он в любой момент может просто взять и исчезнуть, а затем появиться где-нибудь на другом конце света. Разве не круто? А после того, как Франциск объяснил мне, кто он такой, я вообще ощутил себя обманутым: сразу вспомнились слова учителя физики, который некогда вдалбливал нашему классу закон Ньютона о всемирном тяготении и говорил, что он действует для всех тел без исключения. Да сам Ньютон бы в гробу перевернулся, если бы узнал о существовании ходящего по стенам и потолку Франциска! А ещё меня поразил хозяин цирка – Иван Брагинский. Он владеет телекинезом. Я просто опешил, когда он сдвинул с места свой стол, находясь от него на приличном расстоянии. А потом ещё этот трюк с аквариумом и монетой внутри… Это нечто, выходящее за грань реальности. И вот, я в труппе «Необыкновенного цирка», где у каждого артиста свой особый дар. А если у человека есть такой дар, это значит, что он особенный. Как сказал Иван перед тем, как мы садились в поезд: «В мире на миллион обыкновенных приходится всего один особенный». И что самое главное, таким особенным являюсь и я, но мой дар пока не спешит себя проявлять. «Необыкновенный цирк» - это действительно другой мир, хранящий немало тайн и скрывающий их под своим брезентовым шатром. И хотя я ещё не видел самого шоу и не знаю всех здешних обычаев, всё равно с уверенностью могу сказать, что такой цирк по праву заслуживает называться необыкновенным». Из окна своего купе Джонс видел почти пустынную панораму, что уныло двигалась в правую сторону под аккомпанемент стука колёс. Сан-Маркос остался позади ещё ранним утром, и американец уже успел мысленно распрощаться с ним, равно как и со своей прошлой жизнью – той, в которой он осознавал себя как обыкновенного человека. Купе, которое он выбрал вчера ночью, пусть и незначительно, но всё же отличалось от тех, что были в обычных поездах. Здесь гораздо более комфортно: верхние полки напрочь отсутствуют, а рядом нет никого, кто бы мог нарушить личное пространство. Однако такая обстановка наряду с монотонным звуком, издаваемым колёсами поезда, уже начинала слегка угнетать. Стук в дверь заставил Альфреда отвести взгляд от окна. Раздался чей-то энергичный голос: - Можно?! - Да, конечно, - отозвался Джонс. В купе зашёл молодой человек, чья белая рубашка очень удачно контрастировала с его бронзовым загаром. Улыбнувшись американцу, он поздоровался и сказал: - Многие из нас вчера так спешили, что даже не успели с тобой познакомиться. Видел, какая вчера толпа была возле четвёртого вагона? Эти люди с камерами на нас как сумасшедшие налетели, и Ивану пришлось разгонять их чуть ли не пинками. Мы здорово вымотались… - парень сел на место напротив Джонса. – Я Антонио. Акробат. - Альфред, - американец вспомнил, что Артур упоминал вчера этого парня и что на афише он изображён с братьями Варгас, стоящими на его плечах. - Иван предупредил меня и остальных о том, что твой дар пока не дал о себе знать. Это, конечно, странно, но поправимо. Сегодня на репетиции я постараюсь выкроить для тебя время. Думаю, часа через два мы уже будем на месте, - сообщил Антонио. – А пока можно позавтракать: там Франциск уже всё приготовил. Я провожу тебя в вагон-ресторан, если ты, конечно, не против. - Я как раз хотел узнать, где тут можно перекусить, - изрёк Альфред. – Погоди, Франциск у вас что, ещё и поваром работает? - Можно сказать и так. Он отлично готовит. Насколько мне известно, Франциск некогда работал поваром в одном французском ресторане, поэтому накормить всю труппу для него не проблема. Повисла пауза, во время которой за дверью отчётливо был слышен чей-то шёпот. Похоже, там стояло как минимум два человека. - Один момент, - Антонио встал и открыл дверь. Сперва он никого за ней не увидел, но стоило ему выйти из купе, как его глазам предстали стоящие в проходе братья Варгас. - Мы не подслушивали, честно, - молвил один из них – тот, из чьих светло-каштановых волос слева торчала причудливая завитушка. - Тогда почему шепчетесь? – поинтересовался Карьедо. - Не твоё дело, - бросил ему другой Варгас, у которого точно такая же прядка, как и у его братца, торчала с другой стороны. - В чём дело? – это уже вмешался Альфред, вышедший из купе. - Пустяки, - как ни в чём не бывало Антонио махнул рукой. – Просто Ловино и Феличиано тоже собрались на завтрак. - Доброе утро, - тут же заулыбался, глядя на американца, Варгас с завитушкой слева. А его брат вместо того, чтобы поздороваться с новым участником труппы, лишь смерил Джонса взглядом янтарных глаз, в которых читалось явное недоверие. - Привет. А кто из вас кто? – спросил Альфред братьев. - Я Феличиано, а он – Ловино, - ответил более приветливый паренёк, указав сначала на себя, а затем на своего брата. – Он, кстати, немного старше меня. А то некоторым кажется, что мы близнецы. - Ладно, пойдёмте завтракать, - проговорил Антонио, и все остальные пошли за ним в вагон-ресторан. Альфред сел за первый попавшийся стол, который, как и прочие, был уже накрыт. Вот только его крайне смутило одно обстоятельство: Антонио и Феличиано определённо хотели сесть рядом с ним, но Ловино взял Карьедо за руку и увёл за собой. Феличиано, бросив мимолётный взгляд на Джонса, лишь пожал плечами, а затем ушёл вслед за братом и Антонио. Все трое заняли стол через один от того, где сидел американец. Впрочем, было и без того понятно, что Варгасу-старшему новый участник труппы сразу не понравился. Сейчас, сидя за столом, Ловино всеми силами старался скрыть свою напряжённость. Тем не менее его странное поведение просто не могло не вызвать недоумение у его соседей по столу. Карьедо спросил парня: - Эй, да что с тобой такое? – однако тот ничего не ответил и лишь посмотрел на стоявшую перед ним тарелку с блинами в шоколадном соусе. Тогда Антонио повторил попытку разговорить Ловино, но на сей раз иным способом. Взяв в правую руку вилку, он повертел ею перед собой и с улыбкой произнёс: - Страшное оружие вилка, один удар – четыре дырки! Наконец, Варгас старший соизволил взглянуть на акробата. Более того, он взял ложку и, подражая тону Карьедо, сказал: - Страшное оружие ложка… - и тут его тон сменился на такой, каким обычно говорят «Ты меня уже задолбал!» или «Я тебя убью!». - Один удар – и ты лепёшка! - Всё-всё, я понял, - Антонио изобразил жест, будто бы закрывает рот на замок. - Я в порядке, - скорее прося отвязаться, нежели обнадёживая, изрёк Ловино. - Он сегодня просто не в духе, - подал голос Феличиано, обращаясь к акробату. Тот тяжко вздохнул, осознав, что со старшим из Варгасов ему лучше поговорить потом. И желательно не здесь, не при Джонсе, который, по всей видимости, и был причиной плохого настроения Ловино. В вагоне едва слышно играло радио. Альфреду удалось определить, что за песня звучала в динамиках: она называлась «Runaway Train» и, кажется, была даже в тему. Поезд продолжал ехать вперёд без единой остановки. Джонс уже успел перекинуться парой фраз с пришедшими на завтрак друзьями Райвиса – Торисом и Эдуардом, которые теперь вместе с латышом сидели за столиком в дальнем углу вагона. К этой троице чуть позже присоединился ещё один участник труппы – Феликс Лукашевич, сказавший американцу, что сам он «типа, жонглёр». Впрочем, Альфред и без того узнал, кто этот парень: лица с афиши он всё ещё помнил отчётливо. Франциск и впрямь готовил очень вкусно. Джонсу до того понравились его блины с шоколадом, что он сам не заметил, как его тарелка опустела в считанные минуты. Американец рефлекторно потянулся за другой тарелкой – той, что стояла напротив, как вдруг она сама отодвинулась назад, подальше от него, а прямо над ухом прозвучал знакомый голос: - Вообще-то это моя порция. Если ты не наелся, можешь подойти к Франциску и попросить добавки. Конечно, на этот раз удивление Альфреда не было таким уж сильным, и всё же он пока ещё не совсем свыкся с таким внезапным вторжением сверхъестественного в его жизнь. Он лишь выдавил после неловкой паузы: - Да нет, мне просто… - Джонс отдёрнул руку. – Ничего. Это ведь ваше. Напротив американца сел Иван. - Ничего, что мы вчера так внезапно уехали? Может, тебе стоило предупредить кого-то об отъезде? – осведомился он. - Я совсем недавно переехал в Сан-Маркос, так что ни друзей, ни родных у меня там нет, - ответил Альфред. - Но ты ведь где-то учишься? - Учился. На юридическом факультете одного университета в Остине. Эта юриспруденция на самом деле такая скука смертная… Может, кому-то и интересно зубрить все эти статьи, но только не мне. К тому же у меня появилось новое увлечение, и я решил оставить учёбу. - Новое увлечение – это, я так понимаю, жонглирование? - Да, верно. Просто мой брат Мэтью умеет очень хорошо жонглировать. Я однажды увидел, как он это делает, и, если честно, мне стало немного завидно, - американец посмотрел куда-то в сторону. По его взгляду было видно, что он предаётся воспоминаниям. – В детстве мы с ним многие вещи делали одинаково. До какого-то определённого момента мы не стремились в чём-либо переплюнуть друг друга. А потом Мэтью всерьёз увлёкся цирком. Побывав однажды на цирковом представлении, он понял, что больше всего ему хочется быть жонглёром. Вскоре он начал заниматься основательно, с учителем, и у него отлично получалось – можно сказать, он всё на лету схватывал. А у меня просто в голове не укладывалось, что мой брат умеет делать что-то, чего не умею я. Помню, Мэтью как-то выступил на Рождество перед всей семьёй, и после этого подошёл ко мне и сказал: «А ты так не сможешь!» Эти слова меня очень задели. Я не растерялся и тут же ответил: «Спорим, смогу!» И вот тогда я стал учиться жонглировать сам. Я даже в Остине на представления пару раз ходил, чтобы посмотреть, как всё это делается. - А заниматься так же, как и Мэтью, было слабо? – поинтересовался Иван. - Ну не то чтобы слабо, - Джонс мимолётно взглянул на русского, а затем стал смотреть в окно рядом с их столиком. – Просто с преподавателями у меня всегда были сложные отношения. В школе меня часто вызывали к директору, а из университета однажды чуть не отчислили. Благо я стал подрабатывать в баре – появилось хоть какое-то отвлечение. Именно там я и начал пробовать свои силы в жонглировании. Со временем у меня стало получаться всё лучше и лучше: если сначала я мог жонглировать только двумя бутылками, то через полгода уже справлялся с четырьмя. Мои первые «номера» видели посетители того бара, и они аплодировали мне. А потом уже весь квартал знал о том, что в баре работает жонглёр. Мэтью сильно удивился, когда узнал, что этим жонглёром являюсь я. - Представляю, сколько бутылок ты разбил, - Брагинский усмехнулся. – И после всего этого ты замахнулся на цирк «Дю Солей»? - Я действительно загорелся этим. Даже планировал переехать в Монреаль. Подумал, что оно того стоит, ведь если мои выступления в баре многим нравятся, то их наверняка оценит и широкая публика. Мэтью как раз хотел пройти кастинг в «Дю Солей», и через некоторое время мы вместе отправились в Канаду. Ну, а дальше и так ясно, чем всё закончилось: в «Дю Солее» был кастинг, и моего брата взяли, а меня, увы, нет. Мэтью сейчас живёт в Монреале, ну а я из Остина переехал в Сан-Маркос: до меня дошли слухи, что там открывается цирк. Но… это действительно оказались только слухи. И я разочаровался. К счастью, приехал ваш цирк, и мои планы частично осуществились. - А что твой брат говорил тебе насчёт твоих выступлений? - Он говорил только, что я молодец и здорово стараюсь. - Что ж, для самоучки ты действительно постарался на славу. Но в споре-то всё равно победил он. - Ничего подобного! Я выиграл! – произнёс Альфред настолько громко, что на него посмотрели все, кто сидел в вагоне-ресторане. – Я ведь научился жонглировать. - Вот если бы тебя, как и его, взяли в «Дюс», то это была бы твоя победа. Мастерства тебе всё равно не хватило, и профессионалы это заметили, - Иван оглянулся, и все остальные артисты тут же отвели свои взгляды от его собеседника. - Между прочим, я на том кастинге выступил чисто – ни одной бутылки не разбил. Хотя какое это сейчас имеет значение? - Да никакое, - улыбнувшись, русский снова повернулся лицом к американцу. – В моём цирке всё несколько иначе. Занимался ты чем-то профессионально или нет – дело второстепенное. Главное, чтобы дар был. - То есть, если к вам на кастинг придёт кто-нибудь очень талантливый, и выяснится, что он не особенный, вы не возьмёте его в труппу? - Конечно не возьмём. Потому что у нас есть правила, которые необходимо соблюдать. Первое правило: не рассказывать зрителям, поклонникам – короче, всем обычным людям о своих сверхспособностях, да и вообще о существовании особенных, иначе обыкновенные примут тебя за сумасшедшего. Второе правило: не применять открыто свои сверхспособности на глазах у обыкновенных, иначе они сочтут тебя в лучшем случае за мутанта, а в худшем – за опасного демона, которого следует уничтожить. Наконец, третье правило: ни один обыкновенный не должен знать всю правду о нашем цирке. Торис и Эдуард не в счёт – им можно доверять. - Стоп! Я что-то не понял, - Альфред всплеснул руками. – Получается, вы сами свои же правила нарушаете. Зрители ведь видят все ваши номера с чудесами и думают, что… - …Что мы настоящие мастера спецэффектов, - договорил вместо него Иван. – Цирк – единственное в своём роде место, где особенные могут свободно применять свои сверхспособности. Дело в том, что сама атмосфера этого места позволяет нам делать всё, что вздумается. Зрители, между прочим, в большинстве своём скептики: если на их глазах предмет взлетит в воздух, они подумают, что к нему привязана прозрачная леска, которая тянет его вверх, потому что за кулисами её кто-то наматывает. И нам всем, если честно, на руку, что они так думают. Есть, правда, среди зрителей и те, кто верит в чудеса и при этом вовсе не хочет знать, как делается тот или иной фокус. И это обстоятельство тоже благоприятно для нас. Цирк сам по себе предусматривает чудеса, и у тех, кто приходит сюда, не возникает никаких подозрений насчёт нас: зрители попросту воспринимают всё, как должное. Для них это иллюзии или спецэффекты, а для нас – применение дара. Главное – не показывать всё это вне цирка. - Да уж… А я думал, что к особенным относятся иначе, - сказал Джонс. - Ещё вчера ты думал, что особенных не существует, - напомнил Брагинский. – И в один момент даже посмотрел на нас с Райвисом как на сумасшедших. А сейчас, хоть и не в полной мере, но понимаешь, что ты один из нас. - А как проявился ваш дар? – стоило американцу задать этот вопрос, как хозяин цирка тяжело вздохнул и опустил взгляд, но всё-таки ответил: - В школе я подрался с одним придурком. Разозлился так, что в актовом зале, вытянув руки вперёд, на расстоянии отшвырнул его к стенке. Он больно ударился головой, а когда стал рассказывать о том, что я сделал, его сразу отправили к врачу. Повезло, что в тот момент не было лишних свидетелей. - У вас есть братья или сёстры? Иван, по-прежнему не глядя на собеседника, проговорил: - Две сестры… были. - Были? - Они умерли. - Соболезную. А что с ними случилось? – наверно, лучше бы Альфред не спрашивал Ивана об этом. - Это долгая история, - лаконично ответил он, после чего, взглянув на Джонса, предложил: - Давай без формальностей. Можешь обращаться ко мне на «ты». Мы с тобой в одной труппе всё-таки. Брагинский вышел из-за стола, и только в этот момент американец заметил, что тарелка того пуста. Видимо, пока Альфред рассказывал ему о том, как он стал жонглёром-самоучкой, русский успел разделаться со своим завтраком. Чёрт возьми, да Джонс ему столько всего рассказал, а он что? Да ничего по большому счёту. Ясное дело, о сёстрах ему вспоминать тяжело, но мог бы посидеть ещё, рассказать что-нибудь о себе или своём цирке. Ведь у «Необыкновенного цирка» вековая история, которая, должно быть, весьма интересна. Однако Иван ушёл, сказав Альфреду напоследок, что они ещё увидятся. Судя по тому, что ехать до Браунвуда осталось недолго, их очередная встреча обещала быть скорой. Может, хоть тогда Брагинский будет более разговорчивым? Шатры «Необыкновенного цирка» разбились днём на окраине города, а плакаты, оповещавшие о его приезде, уже были развешаны заранее. Большинство артистов сейчас находилось на репетиционной арене, но Альфред не торопился идти туда, потому что на основной арене его ждали Антонио и Ловино. - А где же Феличиано? Репетирует отдельно от вас? – спросил их Джонс. - Нет. Он сидит у машиниста, - пробубнил Ловино, причём последнее слово он произнёс с явным отвращением. – Не понимаю, что он нашёл в этом ублюдке? - Зачем ты так говоришь о Людвиге? – одёрнул его Карьедо. – Он ведь не сделал тебе ничего плохого. - Просто он меня раздражает. - Всё, закрыли тему, - изрёк акробат, не желая дальше выслушивать язвительные комментарии Варгаса-старшего по поводу отношений Феличиано с машинистом поезда. Наконец, Антонио решил перейти к делу. Он взял в руки обычный волейбольный мяч и сказал: - Все мы знаем, что замедлить время невозможно, - он подбросил мяч, а через пару секунд поймал его. – Но есть один способ создать иллюзию его замедления. И я его знаю, - когда Карьедо подбросил мяч во второй раз, он сконцентрировал на нём свой взгляд. В результате мяч стал падать вниз очень и очень медленно, словно окунаясь в вязкую жидкость. Альфред неотрывно наблюдал за плавно летящим предметом, и, само собой, это зрелище его заворожило. Мяч оказался в руках акробата лишь спустя полминуты. За это время Ловино успел дойти до трибуны и занять место зрителя в первом ряду. - На самом деле я всего лишь замедляю движение объекта, - поведал Антонио. – Когда у меня получилось проделать это впервые, я спас жизнь двум людям. Тогда я ещё был у себя на родине, в Испании. Стоя на тротуаре, увидел, как женщина с ребёнком переходят дорогу, а на них с бешеной скоростью едет грузовик. У водителя отказали тормоза, поэтому он сам испугался, да и сигналить было уже поздно. Я выбежал на дорогу и взглянул на грузовик, как вдруг он сам стал ехать очень медленно. От такой резкой смены скорости опешил не только водитель, но и я, и даже та женщина с ребёнком. Последние, конечно же, успели отбежать, а мне оставалось только смотреть на то, как ещё несколько секунд назад мчавшийся автомобиль проезжает переход со скоростью, как в замедленном кино. Я снова сконцентрировался на грузовике, и после этого он опять поехал быстро. Ну, а уже потом, какое-то время спустя, я понял, что у меня есть дар. Это было замечательно – ощущать себя не таким, как все; делать то, чего не могут другие. И лишь затем, став артистом «Необыкновенного цирка», я осознал, что я не один такой особенный. В труппе у каждого из нас свои особые умения, но в мире обязательно есть пять-десять особенных с одинаковым даром. Кто знает, вдруг ты тоже умеешь замедлять скорость объектов или двигать предметы на расстоянии? - Тогда почему бы мне не попробовать? – Джонс кивнул в сторону мяча. - И правда. Что-то я заболтался, - испанец усмехнулся. – Ладно, начнём. Когда я брошу мяч, ты должен сфокусировать на нём взгляд и при этом как бы силой мысли заставить его лететь медленнее. Ну что, готов? - Да, - Альфред сосредоточился. И как только Антонио подбросил мяч, американец сделал всё, как тот ему сказал: сконцентрировался на предмете, мысленно приказывая ему сбавить скорость падения. Вот только этот предмет, крутясь и постепенно снижаясь, не спешил следовать его указаниям. У Джонса ничего не вышло, потому что мяч моментально приземлился на арену, ударившись о неё с глухим звуком и после пары прыжков откатившись в сторону. Сидевший в зрительском кресле Ловино почему-то насторожился. - Я всё сделал правильно, - сообщил Альфред, всё ещё глядя на злополучный мяч. И хотя Джонс не особо расстроился, Карьедо поспешил его утешить: - Значит, у тебя просто другой дар. Он проявится, вот увидишь. - А вдруг он уже когда-то проявился, и я мог просто этого не заметить… или забыть? - Тогда что же это за дар такой незаметный? По-моему, такого просто не может быть… В разговор неожиданно встрял Ловино: - Альфред, а ты быстро бегаешь? – казалось бы, парнишка задал самый обычный вопрос, но из его уст он прозвучал почти как угроза. Американцу такой тон сразу не понравился, и он в ответ не менее грубо произнёс: - А что? - Может, наперегонки? – опять прозвучало с наездом, и тут уже вмешался Антонио: - Ловино, давай без этих своих бандитских замашек. Ты же не с мафией имеешь дело, - затем акробат, обратившись к Джонсу, добавил: - Просто Ловино долгое время жил в одном из криминальных районов на юге Италии и успел оттуда этих манер нахвататься. А я уже который день пытаюсь из него их выбить… Итальянец шикнул на Карьедо, после чего вновь обратился к американцу, но уже с более сдержанным тоном: - Ты ведь бегал в школе на физре? Скажи, за сколько ты пробегаешь три километра? - Ну, минут за десять-двенадцать, - изрёк Альфред. - Для обычного человека это нормально. А я пробегаю ту же дистанцию за полминуты. Выходит, твой дар вовсе не такой, как мой. - Значит, у тебя сверхскорость. - Совершенно верно. И не только у меня: Феличиано тоже очень быстро бегает. - Зато я могу вас слегка тормознуть, - с усмешкой проговорил Антонио, и Ловино тут же переключил своё внимание на него: - Тебя кто спрашивал? - Да что с тобой сегодня такое? – испанец развёл руками, недопонимающее глядя на Варгаса. – Ты прямо сам не свой… - Я же тебе ещё утром сказал: со мной всё нормально! Чего ты прикопался?! Пока эти двое разбирались меж собой, Альфред отвлёкся и посмотрел налево. Занавес на входе в шатёр был чуть приоткрыт. Из-за него доносились едва слышные голоса. Сквозь небольшую щёлку был виден лишь маленький кусочек зелёной поляны и ясного неба. Но даже эта крохотная частичка того пейзажа, что открывался за шатром, вскоре оказалась загорожена кем-то: прямо напротив входа встал человек, чьего лица сначала не было видно. Джонс разглядел только красный пиджак и чёрные брюки того незнакомца. А ещё тот явно был не один: судя по движениям его рук, он пытался кому-то что-то объяснить. Затем парень указал на главный шатёр у себя за спиной, и в этот момент Альфреду удалось увидеть его лицо, более того, он его даже узнал: это был тот самый азиат с плаката, который «баловался» с огнём. Его длинные тёмные волосы были забраны в хвост, да и ростом он был невысок. Странно, что этот парень не явился сегодня на завтрак, по крайней мере, вместе со всеми. А как только он повернулся боком, к входу в центральный шатёр приблизился его собеседник – им оказался Иван. Американец уже собирался было отвести взгляд от щёлки, как вдруг Брагинский сам посмотрел на него. Их взгляды встретились неожиданно, случайно. Но в этот миг всё остальное как будто отошло на второй план: Альфред уже не слышал ругани Ловино с Антонио, а Иван, казалось, не обращал внимания на стоявшего рядом азиата, который продолжал ему что-то объяснять. Джонс не мог понять, что выражает этот взгляд лиловых глаз, от которого почему-то побежали мурашки по коже. Он как будто заглядывает в душу, хотя сам при этом остаётся таинственным. И эта загадочность вовсе не отталкивает, а наоборот… Их взгляды пересеклись лишь на мгновение, но никто из них даже не задумался над тем, сколько секунд или, быть может, минут прошло на самом деле. Американец развернулся и отошёл чуть подальше, к зрительским местам. Оглянувшись, он заметил, что хозяин цирка уже не смотрит в его сторону и разговаривает с тем азиатом. Тишину всё так же продолжали нарушать голоса Антонио и Ловино: итальянец, вскочив со своего места, выкрикнул какое-то ругательство, а испанец тщетно пытался его угомонить. Ситуацию спас забежавший в шатёр Феличиано, который сказал, чтобы они оба шли на репетицию и что Альфред может побыть там с ними, если захочет. Джонс ничего не ответил на предложение Варгаса-младшего. У него из головы всё ещё не выходил тот взгляд Ивана, и американец снова оглянулся. Однако у входа в шатёр Брагинского уже не было. Представление должно было вот-вот начаться. Зрители уже заняли свои места, а артисты приготовились к выходу на арену. Альфред заглянул за занавес: темно, слышно только перешёптывания заполонивших зал людей. - Начинаем! – словно гром среди ясного неба раздался голос Ивана. Вслед за ним артисты вышли на арену и тут же скрылись во мраке. Джонс посмотрел наверх с мыслью о том, когда же, наконец, загорится прожектор – ему жутко хотелось увидеть шоу, которое он пропустил вчера. И вдруг раздался… удар колокола. Потом ещё один… Американец почему-то сразу представил, что где-нибудь под куполом висит огромный колокол, а Брагинский силой мысли заставляет его звонить. Но откуда здесь взяться колоколу, чёрт подери? Удары меж тем повторялись, и Альфреду даже стало слегка не по себе от их звука, который в темноте раздавался с ледяным металлическим гулом, пронизывавшим воздух. И только после четвёртого удара стали слышны звуки гитары – именно в этот момент Джонс сообразил, что на самом деле слышит начало песни «Hells Bells» группы AC/DC. Далее уже началась игра света и музыки: с каждым барабанным ударом зажигался тот или иной прожектор, чтобы на секунду осветить одного из артистов, а затем снова погаснуть. Косые лучи света ежесекундно прорезали кромешную тьму, отражаясь малиновыми кругами на полу арены и поочерёдно являя зрителям находившихся на ней участников труппы. Франциск, Артур, Антонио… Все они стояли на каких-то прямоугольных блоках серебристого цвета, которые вообще неизвестно когда успели здесь оказаться. Однако ни один прожектор пока не осветил самого ведущего шоу. Тем не менее американец догадался, что Брагинский стоит в самом центре арены. И его догадка подтвердилась, как только на пятьдесят четвёртой секунде песни под куполом вспыхнул самый большой софит, чей свет пал на Ивана. Теперь на его голове был фиолетовый цилиндр в дополнение к фраку, и Альфред не мог не отметить, что этот сценический костюм ему очень шёл. Русский улыбнулся и развёл руки в стороны, а затем поднял чуть выше, и после этого в зале загорелся свет, благодаря чему зрители смогли увидеть всё, что происходит на арене, и даже больше. Блоки взмыли в воздух вместе со стоявшими на них артистами. Брагинский был единственным, кто стоял в тот момент на арене – именно он совершил этот фокус. При помощи телекинеза он поднял все блоки вверх и заставил их двигаться. Это уже отдавало чем-то фантастическим: серебристые платформы, находясь на разном уровне, будто бы плыли по воздуху, и артисты держались на них весьма уверенно. Кому-то из зрителей даже удалось дотронуться до блока, на котором стоял Артур. Некоторые люди, наблюдая за всем этим, сидели с широко раскрытыми от удивления глазами. Но ведь это было только начало… Сначала платформы двигались по кругу, словно у каждой из них была своя орбита, а потом самая верхняя, на которой стоял Франциск, замерла в стороне кулис. Альфред даже высунул голову из-за занавеса, чтобы получше разглядеть висящий в воздухе объект. Затем к платформе Франциска придвинулась платформа Артура, которая замерла чуть пониже. Ещё ниже пристыковался блок, где стоял азиат, с которым Джонс ещё не был знаком. Так, постепенно все платформы оказались сложены в виде лестницы, и зрители оценили этот трюк коллективным «Вау!». Музыка стала стихать, как только артисты начали спускаться по этой самой лестнице на арену. Стоявший впереди них Иван, по-прежнему не опуская рук, поприветствовал зрителей: - Дамы и господа! Сегодняшняя ночь обещает быть необыкновенной! – резкий взмах руками – и лестница у него за спиной взмывает под самый купол. – Добро пожаловать на шоу! Зрители аплодировали и кричали. Свет погас – это значит, что на очереди чей-то номер. Артуру требуется всего несколько секунд, чтобы переместить всё ненужное с арены за кулисы, пока никто из зрителей не видит. Мимо Альфреда прошли те артисты, чей черёд выступать ещё не настал. Когда свет зажёгся снова, он был уже не таким ярким, как прежде. На арене остались двое: Иван и таинственный азиат-огнеглотатель. Последний сумел удивить не только зрителей, но и Джонса, который, казалось, за последние два дня уже увидел всё, что можно. Незнакомец не просто умело обращался с огнём – он как будто разговаривал с ним, делая его покорным и приковывая взгляды сидящих в зале людей. Американец, неотрывно наблюдавший за всем из-за кулис, в жизни не мог подумать, что огонь можно вот так легко держать на ладони или, придав ему форму шара, запустить в воздух, чтобы затем в полёте он постепенно угасал. Даже когда в ход пошли факелы, горячая стихия всё равно вела себя как-то по-особенному, будто бы танцуя и даже обретая немыслимые формы. Альфреду однажды показалось, что он увидел в пламенных всполохах цифру «8», или, может, это был знак бесконечности – не суть важно, потому что выглядело это всё равно бесподобно. Азиат, размахивая двумя факелами, вырисовывал огнём в воздухе чуть ли не целые картины, и зрители хлопали ему после каждого такого рисунка. Непонятным оставалось лишь одно: что вообще на арене делал русский? В полумраке, где всё внимание зрителей сосредоточилось на необыкновенном огне азиата, Брагинского почти не было видно. Он молча стоял за спиной артиста, словно тень. - Сейчас полетит! – Феличиано, как и Альфред, прильнул к занавесу. - Что полетит? – спросил Джонс. - Увидишь. Азиат накрыл рукой сначала один факел, затем другой, отчего огонь буквально перешёл на его ладонь. Сжав руку в кулак, он потушил его, и после этого спрятал обе руки за спину. Джонс не знал, видели ли зрители то, что сейчас увидел он: Иван определённо вложил что-то в руки артиста. Наконец, парень подбросил это нечто таинственное вверх, правда, разглядеть, что это было, не представлялось возможным из-за яркого пламени, коим был охвачен объект. Зрители восторженно ахнули, как только огненный шар в воздухе приобрёл форму… птицы. И эта огненная птица затем стала летать по залу, проносясь над головами изумлённых людей и оставляя за собой след из пылающих искр. Красно-оранжевые языки пламени на крыльях и хвосте по форме напоминали перья. Птица ещё порхала в течение нескольких секунд, освещая лица людей, над которыми она пролетала, и вскоре исчезла, угаснув вверху, под самым куполом. Зрелище действительно было стоящим, более того, оно просто ошеломило публику. Да и сам Альфред всё ещё находился под впечатлением. - Мы называем этот трюк «Полёт феникса», - пояснил Феличиано. – Но Ивану больше нравится название «Полёт жар-птицы». Кстати, он сам придумал этот номер. - Номер просто замечательный, - сказал Альфред, ненадолго отведя взгляд от арены в сторону итальянца. – Слушай, а твой номер тоже ставил он? - Частично. Ловино, Антонио и я придумали его совместно с ним. Вообще, он большую часть номеров ставит сам. - Он не сказал мне об этом, - американец вновь взглянул на арену, а вернее на стоявшего там Ивана. – Интересно, Брагинский всегда такой… скрытный? - Мне кажется, он из тех, с кем лучше говорить на определённые темы. Просто он не любит вспоминать своё прошлое. - А тебе о его прошлом что-нибудь известно? - Кроме того, что он большую часть жизни провёл в цирке и что его дар проявился, когда ему было четырнадцать, больше ничего, - вполголоса произнёс Феличиано и посторонился, так как тот, о ком они с Джонсом говорили, как раз направлялся сюда, за кулисы. Шедший за русским азиат, заметив выглядывающего из-за шторы Альфреда, решил уделить ему немного внимания. - Думаю, скоро и ты будешь выступать вместе с нами, ару, - у этого парня был довольно странный говор. – У Ивана куча идей для новых номеров. - Трюк с птицей – это, конечно, высший пилотаж, - сказал американец. – Но вот я хотел бы сам придумать для своего номера что-нибудь оригинальное. - Что ж, дерзай, ару, - улыбнувшись, азиат вытянул руку вперёд. – Я Ван Яо. Пока что единственный в нашей труппе пиромант. - Пиромант? – переспросил Джонс после короткого рукопожатия. Всё же рука артиста была ещё горячей. - Ну да. Это слово буквально означает «тот, кто разговаривает с огнём», ару. А мой огонь всегда меня слушается, - для наглядности Яо продемонстрировал то же, что и на выступлении, – пламя, вспыхнувшее на его ладони, вовсе не обжигало ему кожу. - И что, совсем не жжёт? – удивился американец, смотря на этот «ручной» огонь. - Нисколько, ару. Для меня огонь вообще не опасен. - Скажи, если не секрет, что передал тебе Иван во время выступления? - Не ожидал, что ты заметишь, ару, - азиат сжал руку в кулак, и огонь на его ладони моментально погас. – Вообще-то это и есть секрет номера. Его даже не все участники труппы знают, ару, и если Иван сочтёт нужным, он тебе сам его расскажет. - Ха, дождёшься от него… - Альфред бросил мимолётный взгляд на опустившуюся штору служебного входа – именно туда только что зашёл ведущий шоу. - Ну, я пойду. Мне ещё к завершающему номеру нужно подготовиться, ару, - проговорил Яо и направился вслед за Брагинским. А на арене в это время находился Франциск, точнее, над ареной, ведь он шёл по канату. Лишь когда канатоходец проделал половину своего пути и остановился, Джонс заметил, что на полу прямо под канатом выложена дорожка из стоящих в три ряда острых железных кольев. Действительно, рискованный номер. А канат к тому же, хоть и не сильно, но прогибается под французом. Зрители, глядя на него, затаили дыхание. Однако Альфред и так догадывался, что произойдёт дальше: канатоходец сделал вид, что падает, при этом сохраняя спокойствие и даже улыбаясь, но на самом деле Франциск всего лишь перевернулся, чтобы затем оказаться под канатом и продолжать по нему идти. Люди в тот момент закричали от испуга, а после ахнули от потрясения, увидев, как Бонфуа стоит на обратной стороне каната, который теперь прогибается вверх. Оставшуюся часть пути француз не просто прошёл, а пробежал, чуть ли не смеясь над зрителями, и впрямь решившими, что он может упасть. С другой стороны, стали бы эти люди так удивляться, узнай они, кто он такой? Артуру тоже удалось произвести на зрителей впечатление, причём не только благодаря манипуляциям с картами. Его фокус с использованием лазерной сетки оказался не менее опасным, чем номер Франциска с кольями под канатом. С крепко связанными за спиной руками англичанин влез в большой деревянный ящик, стоявший на арене. Райвис, вышедший из-за кулис в качестве ассистента, закрыл ящик на замок и сверху прицепил к нему специальный трос. Затем погасли все прожекторы кроме одного, направленного на поднимавшийся вверх ящик, внутри которого всё ещё находился иллюзионист. А когда объект всеобщего внимания замер на высоте порядка десяти метров, под ним загорелись горизонтальные красные полосы лазера. Судя по тому, как стали реагировать на дальнейший спуск ящика зрители, они знали, что именно может сделать с ним лазер. Люди закричали ещё громче, когда ящик стал проходить сквозь горящие полосы, крошась на кучу досок и щепок, но… Артура внутри уже явно не было. Все видели, как потухли лазерные лучи и как на арену посыпалось то, что осталось от ящика. Теперь зрители откровенно недоумевали: куда же делся фокусник? И вот, стоило Кёркленду, целому и невредимому, выйти на арену через главный вход, как люди в зале тут же наградили его аплодисментами, а Альфред улыбнулся при мысли о том, что англичанин просто успел вовремя телепортироваться. После жонглёра Феликса Лукашевича как раз должны были выступать братья Варгас и Антонио. Громкая музыка очень удачно заглушала жужжание бензопил, которыми жонглировал артист, но иногда мешала американцу расслышать то, что говорил ему готовившийся к выходу Феличиано. Однако главную мысль его рассказа он всё же уловил: машинисту их циркового поезда на самом деле вообще не нравится это шоу, и он не одобряет участие в нём итальянца. - Знаешь, с одной стороны это не так уж плохо, - сказал Джонс Варгасу-младшему. – Ведь он за тебя переживает. Ты ему небезразличен. Феличиано ничего на это не ответил и лишь вздохнул. Почему-то он сегодня волновался. Мимо него и Альфреда как раз прошёл Феликс с четырьмя бензопилами в руках. «Они, типа, в восторге», - с улыбкой проговорил жонглёр, оглянувшись назад. Зал и вправду разрывался от криков зрителей, с нетерпением ждавших продолжения. Ловино и Антонио подоспели как раз вовремя, но они, в отличие от Феличиано, были совершенно спокойны. - Удачи! – произнёс американец, отчего все трое остановились перед самым занавесом и, обернувшись, посмотрели на юношу. Во взгляде Варгаса-младшего читался явный страх, а вот во взгляде его старшего брата – осуждение. У Карьедо исчезла с лица улыбка, но он промолчал, тогда как Ловино не сдержался и выпалил: - Ты что, с дуба рухнул?! Артистам нельзя желать удачи перед выступлением! - Я не знал, что вы такие суеверные, - Джонс в недоумении оглядывал стоявших перед ним артистов до тех пор, пока те не развернулись, чтобы выйти на арену. Однако он тут же вспомнил, что перед началом шоу оставил в гримёрке одну вещь, которая сейчас, да и вообще на протяжении всего представления, была бы очень кстати. Чёрт побери, и как он мог забыть? Отойдя от занавеса, Альфред проследовал к служебному входу. Пропустить пару трюков не страшно, если знаешь, что дальше будет зрелище куда круче. Многие артисты, между прочим, уже готовились к завершающему номеру. Крики зрителей, раздавшиеся в один миг, не только заглушили музыку, но и заставили Райвиса вздрогнуть. Испугался не только он, но и сидевшие рядом с ним Торис и Эдуард – они оба моментально оторвались от аппаратуры, благодаря которой освещалась арена. - К-кажется, т-там что-то случилось, - заикаясь, произнёс латыш. Он не хотел идти в главный шатёр первым. Сквозь приоткрытый занавес было видно, что зрители чуть ли не вскакивают со своих мест и в спешке покидают зал. Вскоре крики начали стихать, уступив место негромким, но тревожным высказываниям. Эдуард подошёл ближе к занавесу и увидел на арене то, что стало причиной испуга зрителей. Впервые за долгое время труппа «Необыкновенного цирка» лишилась артиста. Сегодняшнее выступление стало для Феличиано Варгаса последним: судя по всему, он упал с высоты, и теперь его тело было наколото на штырь с флагом, приделанный к центральному столбу гигантских часов, которые являлись главным атрибутом номера. На арену уже начали сбегаться остальные артисты, а Ловино и Антонио продолжали стоять рядом с часами, как вкопанные – они ещё явно не отошли от шока. Альфред вернулся с фотоаппаратом в руках, но тут же выронил его, как только увидел окровавленный штырь с висящим на нём телом. Голова Феличиано была запрокинута, а его открытые глаза будто бы смотрели сквозь занавес за кулисы, однако этот лишённый жизни взгляд не говорил ни о чём, кроме боли. Из насквозь проколотой спины итальянца вниз по железному столбу стекали ручейки багровой крови, смешиваясь у основания в луже, которая постепенно разрасталась на огромном белом циферблате. Ранее бывший светло-зелёным флаг на штыре теперь приобрёл красноватый оттенок. Видевшие всё это участники труппы долго не могли поверить своим глазам. Меж тем в зале уже не осталось ни одного зрителя. - Чёрт! – первым среагировал Артур. Как и другие, он был взволнован. – Что тут произошло?! Послышался всхлип. По всей видимости, Ловино осмыслил реальность случившегося и уже не смог сдерживать подступающие слёзы. Внутри у него всё перевернулось, как только он осознал, что его младшего брата не стало. Но ещё хуже было то, что ему довелось увидеть его смерть. И вместо того, чтобы ответить на вопрос Кёркленда, итальянец резко развернулся и быстрым шагом направился в шатёр, находившийся слева от главного. Ловино как никогда хотелось побыть в одиночестве, дабы не слышать разговоры своих коллег, которые, как ему казалось, не понимают, насколько ему сейчас больно. Антонио пошёл было за ним, но тот, заслышав посторонние шаги у себя за спиной, оглянулся и еле выдавил: - Оставь меня… пожалуйста. В сердце у испанца неприятно кольнуло, когда он увидел заплаканное лицо Варгаса. Но разве мог он что-либо изменить? Итальянец одним взглядом умолял его не следовать за ним, а потому Карьедо молвил ему перед тем, как вернуться назад: - Я приду чуть позже. Наконец, Антонио решил рассказать артистам, как всё произошло: - Феличиано прыгнул с трамплина. Вы же знаете, он должен был сделать двойное сальто-мортале* и приземлиться на цифру «12». У него почти получилось, вот только в самый последний момент ему словно что-то помешало, и он не смог сделать второй кувырок. Странно, ведь он столько раз делал это упражнение… - Это первый несчастный случай за последние сорок лет существования цирка, - констатировал Иван. – Даже не представляю, что могло помешать Феличиано… с его-то подготовкой… - Нам лучше убрать отсюда его тело, ару, - предложил Яо. Брагинский кивнул в знак согласия и уже собрался было подойти вместе с азиатом к железному столбу, как вдруг Альфред сказал: - Представляю, как тяжело будет машинисту, когда он узнает… После этих слов воцарилась тишина. И пока она сохранялась, каждый, кто стоял на арене и кто остался за кулисами, ощущал боль утраты. Вот что порой бывает, если выполнять трюки с риском для жизни. И это при том, что особенным они даются гораздо легче, нежели обычным людям. Меж тем, пока артисты находились на арене, стоявший у входа в центральный шатёр Торис заметил, как под куполом качается из стороны в сторону, словно маятник, намотанный на балку страховочный трос.*Кувырок в воздухе с подкидного трамплина, акробатическое упражнение, которое очень трудно исполнить. В переводе с итальянского, кстати, «сальто-мортале» означает «смертельный прыжок».