Билли Трампер (1/1)

—?Мистер Камбербэтч, вам правда это интересно? —?таким же слабым голосом, но удивленно переспросил Трампер. ?— Ну, раз я сам задал тебе этот вопрос, то, видимо, да,?— подтвердил Бен, придвинувшись к парню ближе, чтобы лучше его расслышать, ведь Миллиган, даже перевернувшись на другой бок, так и не прекратил храпеть. ?— Но это длинная история,?— смутился арестант, чьи глаза в темноте казались еще чернее из-за синих кругов под ними. ?— А ты куда-то торопишься? —?грустно усмехнулся Бенедикт, усаживаясь по-турецки. —?И никаких больше ?мистеров?,?— добавил он. ?— Хорошо… Мист… То есть Бенедикт, то есть… Камбербэтч. Только вот моя история не столь увлекательна и интересна, сколь тосклива, скучна и обыденна. Как, наверное, и у любого опустившегося человека, попавшего сюда,?— запинаясь, сообщил Трампер. ?— Я не знаю и скучной,?— пожал плечами Бен, на что заключенный лишь вздохнул и хмыкнул, слабо улыбнувшись уголками потрескавшихся губ. ?— Я ограбил продуктовый,?— наконец сообщил он. —?Нет в моей истории ни погонь с машинами и вертолетами, ни громкого запутанного детектива, как у вас в кино показывают. Обычный ханыга. ?— Ну, знаешь ли, не каждый попадает в тюрьму за пачку чипсов,?— заметил Бенедикт. ?— А, оговорочка: очень ?везучий? ханыга,?— отметил Трампер, изобразив пальцами в воздухе кавычки. ?— Кстати, ты так и не представился, расхититель супермаркетов. ?— Я?— Уильям, но лучше?— Билли,?— представился арестант. Мужчины пожали друг другу руки, не спеша расцепить их. Бенедикт, не понимая почему, захотел согреть эту холодную, длиннопалую, худощавую, по-прежнему трясущуюся ладонь. И вот, тихонько прокашлявшись, оглядевшись и вновь устремив свой усталый взгляд на Бена, Трампер начал свой рассказ. Историю расхитителя овощных лавок. *** Знаете, Бен, если вы не против, я буду называть вас по имени, в общем, я не всегда был таким. Не всегда я был ханыгой, обставляющим продуктовые палатки. У меня есть близнец, который в свои двадцать пять уже работает на одну международную компанию и играет на фортепиано. У Майка, так зовут брата?— прекрасная девушка, они помолвлены. А я здесь. Хотя знаете… Так интересно получается: все наше детство, сколько себя помню, родные и знакомые твердили в один голос совершенно противоположное: ?Вот из Билли выйдет толк!?, ?Вот Билли-то?— умница!?… Сглазили, видимо. Я закончил Брамблтай*, что в Кенте, поступил в престижную среднюю школу, где, как и вы, помимо учебы, играл в регби. Мне, кстати, пророчили блестящую спортивную карьеру. А Майк в то время пудрил мозги девчонкам из своей школы?— в ту, где учился я, он не прошел по баллам — и каждый семестр исправно оказывался на волосок от отчисления. Его однажды даже в полицию забирали. Но как-то все изменилось. Очень плавно. Будто мы постепенно перетекли с места на место. И, Бенедикт, вы даже представить себе не можете, насколько все незаметно произошло! Я сам словно упустил из виду тот момент, когда стал наркоманом. Сначала принимал чисто стимулирующие, как мне тогда казалось, безвредные таблетки для скорости в игре. Что-то вроде допинга. Предложили как-то товарищи по команде. Я не чувствовал себя зависимым, как, наверное, и любой наркоман, полагал, что смогу бросить в любой момент, как только захочу. Потому решил попробовать вещества посерьезнее?— один раз же живем! Это произошло как раз на вечеринке по случаю победы на городских соревнованиях у одного из тех самых парней с регби?— назовем его Кайл — что и дал мне таблетки в первый раз. Он угостил меня колой, от которой в тот вечер мне стало необычайно тепло, где-то вдалеке заиграла музыка, а все тело сделалось одновременно лениво-тяжелым и невесомо-легким. Ясное дело, мне захотелось еще! Я узнал у Кайла, что он мне добавил в напиток, а позже они вместе с Максом?— так звали второго моего приятеля — стали для меня своего рода дилерами. Затем Кайл познакомил меня с нужными людьми, которые могли достать то, что мне необходимо. С тех самых пор моя жизнь превратилась в череду тусовок в каких-то квартирах, где незнакомые люди разных возрастов и социального положения становились мне чуть ли не семьей в считанные часы. И даром, что объединяло нас лишь две вещи: доза и то, как ее достать. Нам было весело, хорошо! Все деньги, что высылали мне родители (я учился в интернате, закрытой школе для мальчиков в Суссексе), исправно уходили моим незабвенным одноклассникам, Кайлу и Максу, и каким-то другим людям, с которыми они меня и свели. Это превратилось в какую-то одержимость: мне хотелось все нового, все более острых ощущений, чтобы кинофильмы, что демонстрировал мне мой на тот момент уже больной мозг, становились длиннее и сюжетнее. И я готов был ради этого на все. Вещества, что я нюхал, глотал, употреблял с пищей, закладывал под губу, курил, больше не могли мне этого дать. Так я и решил уколоться, на одном из ставших привычным для меня тогда квартирнике. Так в моей жизни появился героин. На тот момент меня уже отчислили, со спортом я тоже распрощался, с завидной регулярностью сбегал из дома, куда меня забрали. Родители пристроили меня в ту же среднюю школу в Лондоне, в которой учился и Майк, но даже ее я не потянул. Да оно мне и не надо было. Несколько раз клали в реабилитационные центры, откуда я так же, как и от родителей, сбегал. О, Бенедикт, вы бы знали, какую изобретательность я проявлял в те моменты! Затем я опустился до воровства. Сначала выносил из дома по мелочи: либо то, о чем родители уже и сами забыли, либо что-то незаметное, например, серебряные ложки, или вроде того. Как-то я сам не заметил, как чайный сервис на двадцать четыре персоны перекочевал в ломбард. Родители и брат, конечно, боролись с моей зависимостью, как могли: и запирали дома, и, как я упомянул, клали в многочисленные клиники, и даже как-то сами вызывали полицию. Но все было бесполезно?— я ведь не боролся, меня все устраивало. Вот так вот, Бенедикт. Но последней каплей стала погребальная урна. Да-да. Инкрустированная изумрудами, выполненная на заказ, урна с прахом моей бабушки?— матери отца. Я вынес ее, развеяв прах над Темзой, и загнал, чтобы в очередной раз вмазаться. Тогда мне было восемнадцать. Отец выставил меня из дома. Практически в прямом смысле, вычеркнув меня из жизни семьи: он говорил и наказал маме и Майку говорить друзьям, что я трагически погиб, а незнакомым, если заходила речь,?— что у Трамперов один ребенок. А я даже не расстроился. В первую неделю моей самостоятельной жизни?— если это можно так назвать — даже чувствовал некое облегчение: мол, не стоит никто над душой. Серьезно. Трамперы начали потихоньку приходить в себя, дом стал обрастать новыми воспоминаниями. Уже без меня. А я продолжал катиться по наклонной все стремительнее и стремительнее. Постоянного жилья у меня не было. Перекантовывался где придется. На мало-мальски человеческой работе, вроде продавца дисков или грузчика, я не задерживался надолго. Потому, вскоре помимо мелких уличных грабежей, я занялся проституцией, все ради того же. Да, Бенедикт, занялся. Если я вам стал еще более омерзителен, то я все понимаю. Я сам себе противен. Вы все-таки еще тут? Через меня прошла, наверное, половина, заметьте?— мужского — населения Британии. Офисные клерки, преподаватели (кстати, мой математик реально был среди моих клиентов) и даже священники, благочестивые и правильные днем, противно дергаясь во влажных конвульсиях, трясли своими сморщенными хуями перед моим носом, пытаясь кончить мне на лицо?— ночью. Почему-то именно на него больше всего. Я даже своего рода статистику составил. Да. А потом, когда мое тело истаскалось и обессилело настолько, что стало непригодным даже для этого, я остался на мели. И даже, скорее, от отчаяния и голода, который все-таки временами давал о себе знать, я и обнес этот магазинчик. Украл первое, что мне попалось под руку: капусту эту… как ее? Пекинскую… Да, и зачем-то бутылку колы. С места преступления я не скрылся потому, что у меня не было сил, и я, как обычно, был под ?кайфом?. Вызвали полицию. Меня и взяли. Меня посадили за хулиганство и хищение, потому что в плане ?улик? я был чист, хотя мое лицо?— одна улика. И вот, собственно, все. А дальше вы знаете. *** Во время рассказа Билли Трампера Бенедикту действительно сделалось дурно, его стало знобить и что-то бешено заколотилось внутри?— где-то между диафрагмой и грудной клеткой. Вдруг, словно какое-то нечто надавило изнутри на слезные железы, на глазах Бенедикта появилась прозрачная солоноватая пелена, готовая вот-вот стать потоком. Он не плакал последние лет десять точно, не считая, конечно, слез на съемках, нужных для ролей. В этот миг ему хотелось открыться и перед Билли, извиняться перед ним, хотя напрямую он вроде и не при чем. Он горячо обнял парня, судорожно шепча ему на ухо извинения, сотрясаясь в безмолвном рыдании. Бенедикт рассказал Трамперу и о Вилле, и обо всех их забавах, и даже о том, как они с ним придумали план с Тибетом. ?— Вам не за что извиняться передо мной. Мы все тут не из-за того, что упали, отправившись в храм,?— из последних сил улыбнувшись, ответил Билли. И от этих слов Бену действительно стало легче, стало чуть теплее внутри, так, словно ему дали свободу. —?Кстати, я заметил, что у вас красивая конопатая кожа, знаете, будто песочное печенье раскрошили,?— добавил он и поцеловал Бена в губы, а тот просто начал отвечать. Через минуту они не боялись разбудить Миллигана или кого-то еще, они просто трогали друг друга, задыхаясь, но не прерывая поцелуя. Самого абсурдного, наверное, в жизни обоих. *** Сигнал, оповещающий о подъеме, был все так же непривычен. Бен, продрав глаза, заметил, что полка под ним совершенно пуста: ни матраса, ни покрывала, ни самого Трампера. Перед открытой железной дверью стоял Джефферсон, скорчив брезгливую гримасу, а позади него в коридоре?— носилки. Это заставило Камбербэтча проснуться окончательно. ?— Что такое?! —?хриплым ото сна и слез голосом просипел он. ?— Уайт, чтоб его за ногу, выиграл ?Сникерс?,?— хмыкнул Миллиган, толкнув бывалого бритоголового уголовника в бок. А желание Бенедикта пойти в библиотеку и начистить морду бывшему любовнику переросло в потребность.