Новичок (1/1)

Находясь всего каких-то неполных пару дней в Тирзхаусе, я уже не раз успел вспомнить один из немногих разговоров с бабушкой. Также, как бы это пафосно ни прозвучало, в полной мере ощутил тяжесть своего преступления. И пусть это непоследовательно, и эти истории не имеют почти ничего общего с предыдущей моей мыслью, я все же не могу ими не поделиться. Все-таки это мой рассказ. Моя исповедь. Думаю, читатель поймет. *** Тогда мне было лет шесть. Как-то, укладывая меня спать, бабушка решила в очередной раз прочесть мне на ночь… конституцию Великобритании вместо пресловутых сказок про Красную Шапочку или Русалочку, какие читают остальным детям. Но надо сказать, ее ?колыбельная? была гораздо действеннее сказок-песенок: засыпал я уже на втором, максимум третьем абзаце. Дело в том, что бабуля всю жизнь проработала прокурором и очень любила свою профессию, но этим дело не ограничивалось: Конституция должна была стать настольной книгой каждого члена семьи. Собственно, этим-то и был обусловлен столь странный выбор произведения для чтения на ночь. Но в тот раз (почему он мне и запомнился), все случилось иначе. Я упорно не засыпал, потому-то мне и пришлось слушать это малопонятное тогда чтиво, со всеми его многочисленными поправками, издержками и пунктами, направленными на то, чтобы посадить кого-то ужасного в тюрьму: ведь тогда, в силу возраста, мне казалось, что это какой-то один негодяй совершает все те страшные вещи, описанные в толстой, в торжественно-зловещем бордовом кожаном переплете, книге. И тогда я задал бабушке вопрос?— совершенно обычный, и даже логичный для мышления шестилетнего мальчика, естественно, не задумываясь о том, сколько, став взрослым, я буду над ним размышлять. ?— Бабушка, а этот ужасный злодей, который делает столько гадостей, попадет в тюрьму? —?спросил я. Пожилая дама сделала такое выражение лица, что мне стало в некотором роде стыдно за то, что я спрашиваю такие ?очевидные вещи?. ?— Бенедикт Тимоти Карлтон Камбербэтч, какой вздор! Это разные люди, но они не всегда попадают за решетку,?— низким для женщины, приглушенным, чуть скрипучим голосом, с ноткой печали произнесла она. ?— Как это?! Ведь они же?— плохие! —?не на шутку возмутился я. ?— А так, что не хотят,?— несколько цинично бросила она. —?Кто не хочет попасть туда, те не попадут. Из кожи вон вылезут, а не попадут?— вот такие дела, Бенедикт. А то так, по-хорошему, полмира бы сидело. Кто не хочет, тот не сядет,?— еще раз назидательным тоном повторила она. И я наконец уснул. А теперь, почти три с половиной десятка лет спустя, я сижу в ?Чистилище?, как окрестил камеру ?для новичков? Уотсон, и думаю: получается, я на каком-то подсознательном уровне хотел сюда? Ведь абсолютно же ничего не сделал для того, чтобы обжаловать приговор: хотя и средства позволяли нанять хорошего адвоката или элементарно дать взятку, чтобы замять дело вовсе, да и понимал прекрасно, что срок далеко не самым лучшим образом скажется на карьере и репутации в целом и что оставляю жену с маленьким сыном на год. Я знал прекрасно, на что иду. Но, как уже отмечено, не боролся с судебной системой, как бедолага Йозеф К.*, а просто приехал в назначенное время в нужное место отбывать наказание. К тому же, в отличие от героя Кафки, у меня вполне себе понятный приговор, за вполне себе реальное преступление, пусть и совершенное достаточно давно. Единственное?— вопросов все равно осталось немерено. Например, почему этот инцидент всплыл только сейчас, а не, скажем, лет десять назад? Следовательно, кто-то меня сдал. А в свете последних новостей круг ?подозреваемых? в построенной мною логической цепочке резко сузился до одного человека. Как же у меня тогда чесались руки! Я еле сдерживался, чтобы не пойти в библиотеку и не врезать Вилле Вало, вернее, Воланду, по его наглой физиономии! Но спустя немного времени я слегка остыл, решив, наоборот, не ходить туда и вообще?впредь стараться избегать всяческих контактов с ним. Просто отсидеть положенное, а может, если удастся?— выйти досрочно, и все. Безо всяких приключений. И вот из размышлений и воспоминаний меня вырвал неприятный, металлический скрежет отпирающейся в камеру тяжелой двери. ?Еще одного привели?,?— пронеслось у меня в голове. И действительно, не успела дверь отвориться до конца, как охранник буквально швырнул к нам синюшное, как тушка цыпленка, трясущееся в лихорадке существо, кажущееся еще более бледным на фоне ярко-оранжевой робы. Он упал на пол, а я помог ему подняться и сесть на нары. Парень же усидеть не смог, он был настолько слаб, что тут же рухнул, не прекращая при этом биться в конвульсиях. Меня самого в ту минуту будто ударило током; мороз пробежал по коже. У новенького было не что иное, как ломка. И мне стало невероятно, как никогда стыдно за свое преступление. Я готов был тотчас же упасть перед юношей на колени и молить о прощении. Мне стало жаль его, этого незнакомого парнишку, годящегося по возрасту, наверное, мне в сыновья. Я с ужасом представил, скольким таким же пацанам и девчонкам, которые, само собой разумеется, чьи-то дети, внуки, друзья, любимые, сам того не ведая, загубил жизнь. Кто-то из них, вероятно, до сих пор сидит в тюрьме, кто-то загибается в больницах и на улицах от СПИДа, продаваясь за дозу, а кого-то уже и вовсе нет в живых. А мне-то разве было до этого? Я развлекался. А ведь он, этот Трампер?— я прочел фамилию на бирке его робы — вероятно, был очень даже симпатичным малым. Довольно высокий ростом, судя по фигуре?— долгое время занимался спортом до того, как связаться с наркотиками. В его правильном, но сейчас искаженном в страшной гримасе лице присутствовало что-то арабское или даже, скорее, нечто от древних египтян, что делало черты более строгими, четкими, гордыми. Когда-то. А в ту минуту в камере колонии поселения, покрывшееся липкой испариной и многодневной щетиной, оно, это самое лицо, выглядело жалко, потаскано, мерзко. И чуть раскосые, большие, практически черные глаза, обреченно глядящие в никуда; и довольно полные, сейчас совершенно бледные потрескавшиеся губы, шепчущие какой-то бессвязный бред; и густые, темные от природы, но теперь небрежно выкрашенные чем-то вроде перекиси, давно не мытые и не стриженные волосы, то и дело спадающие на широкие ярко-черные брови?— все это вызвало во мне тогда тоску и неиссякаемое сожаление. Жилистыми худыми руками с тонкими пальцами Трампер крепко вцепился в полку, будто схватился за единственную спасительную соломинку, болезненно выгнувшись дугой. А я заметил на его запястье татуировку, уходящую под рукав оранжевой куртки. Видно, что рисунок когда-то был сделан в салоне, но выцветший, с синяком, в многочисленных мелких язвочках, он уже больше походил на пакостную надпись отморозка на школьной парте, нежели на нательную живопись. ?— Ему уже галоперидол кололи?! А аминазин?! —?засуетился я, крепко схватив парня за запястья, заменяя своими руками ремни. ?— Ага. И эндоскопию делали, и эту самую… Как ее там? Томограмму мозга! Все, чо хошь, Камбербэтч, мы ему тут делали! —?огрызнулся бесцветный, полноватый молодой охранник Джефферсон, еще раз брезгливо смерив взглядом Трампера. А моя ярость в секунду достигла точки кипения. ?— Вы разве не видите, в каком он состоянии?! Его должны были сначала отправить в госпиталь! Я… я буду жаловаться! —?воскликнул я, не выпуская рук юноши из своих. ?— А на спа-курорт не должны были отправить, а, Камбербэтч? Да жалуйся ты хоть королеве! —?хмыкнув, фамильярно процедил Джефферсон, сделав акцент на слове ?ты?, сложив на груди руки, отчего его форменная рубашка так натянулась в районе спины, что казалось, еще чуть-чуть?— и вовсе разорвется напополам. —?Еще одно такое замечание, и предупреждение?— твоё,?— пригрозил он. —?Да и вообще, Шерлок, умничать у себя на ?Би-Би-Си? будешь. Когда выйдешь,?— самодовольно добавил охранник, и, распрямившись, задрав свой рылоподобный небольшой нос, вышел, заперев засов. Этому обитателю Тирзхауса доставляло особое удовольствие измываться над теми, кто до ареста был значимее его самого в той или иной степени. Я не стал исключением. Остальные же заключенные ?новички? в этот момент сидели совершенно спокойно, наблюдая за всем происходящим, как за действиями фильма в кинотеатре. Грузный, татуированный с головы до ног негр Артур Миллиган поспорил с худощавым, попавшим в тюрьму явно не в первый раз Майком Уайтом на то, когда Трампер умрет: сегодня к вечеру или к завтрашнему утру. Победителю?— ?Сникерс?. А древний старик?— одна сплошная морщина Юджин Олдридж — лишь с сочувствием посмотрел на меня, глубоко вздохнув. И вот, когда Трампера перестало трясти, я отпустил его кисти, чтобы накрыть парня одеялом. Усевшись рядом с молодым наркоманом, я, к своему страху и удивлению одновременно, подумал не о Софи и Кристофере?— жене и сыне — и не о жалобе на Джефферсона, которую так страстно хотел написать минут пять назад, а о… Вилле. Да, именно о Воланде. И вовсе не о том, как ему отомстить. В голову предательски лезли совершенно иного рода мысли. Вдруг он сорвался и попал в Тирзхаус в таком же точно состоянии, как бедняга Трампер? Джефферсон так же презрительно, как кутька, кинул его сюда, а такие же Миллиган с Уайтом делали ставки на его жизнь за шоколадный батончик? От этого мне сделалось еще хуже. Я вновь захотел пойти в тюремную библиотеку, но вовсе не для того, чтобы набить Вало морду как следует, а чтобы удостовериться, все ли с ним в порядке. Просто посмотреть краем глаза и уйти, оставшись незамеченным.