Глава 3. (1/1)
Хикару Хидои.Проснувшись в своей квартире, я решил сначала, что проспал не только всю ночь, но и весь день. За окном по небу ползли темно-серые, почти черные тучи, надвигаясь, видимо, со стороны океана. Дождь нескончаемым потоком лил на Токио, с шумом низвергаясь в стоки, ручьями тек по улицам, мешал движению на дорогах. Окна в моей спальне, вделанные в крышу и выходящие под наклоном не на улицы, а в небо, принимали на себя настоящие водопады. По светлому полу комнаты ползли жуткие тени – отражение сбегающих по стеклу ручьев.Ки уже успел оставить мне сообщение на автоответчике, в котором еще раз напоминал, что в час я должен быть в концертном зале Нитигакидзё, где у нас будет проходить репетиция. Я взглянул на часы – 11:30.
Наскоро попив кофе и вызвав такси на половину первого, я уселся перед зеркалом наводить красоту. Мэйк-ап сегодня выходил кривой, подводка размазывалась, тени ложились неровно, и от этого я еще больше психовал и злился, нервно дергаясь и роняя попеременно кисти и карандаши. На волосы пришлось плюнуть – времени не оставалось совсем. Молиться, что в Токио в половину первого дня нет пробок, слишком наивно даже для меня, поэтому я спускался к машине уже в предвкушении жестокого втыка от Танаки-сана или от Ки. Или от обоих.Естественно, в пробку мы все-таки попали, и только моими стараниями (я так орал на таксиста, что он решил пожалеть свои уши и вывезти нас окольными путями) мы прибыли на место всего на тридцать минут позже назначенного срока. Однако, когда я ворвался в зал, я увидел, что Ки уже сидит за ударными и нетерпеливо отбивает дерганный, неровный ритм. Уреши подкручивает колки гитары, Они спит за синтезатором – я отметил, что его алые волосы сегодня поставлены «ежиком» — видимо, встал до десяти, теперь досыпает. Стоило мне приблизиться к сцене, как Ки тут же прицельно метнул в меня ботинком. — С ума сошел?! В нем же килограмм пять весу, там же железо! – в ужасе завопил я, отскакивая. — Вот и отлично. Может, мозги бы перетряслись и на место встали. У нас через неделю концерт, Хикару! Имей совесть! – Ки просто пылал праведным гневом. — Я не фетишист, совесть не трахаю… — пробурчал я, стараясь, чтобы друг моих слов не услышал – так и вторым ботинком не поленится швырнуть…Моя гитара уже смирно лежала рядом с микрофоном, даже подключена была, что как бы должно было разбудить во мне ту самую совесть. А фиг вам, у нее летаргический сон.Ки, пафосно покрутив между пальцев палочки, с размаху долбанул по тарелке. Они с воплем проснулся и злобно зашипел, высказывая все, что думает о барабанщиках и их матерях…Я же закрыл глаза, стоя перед стойкой микрофона, и представил, как вокруг меня вращается сцена. Что я, стоя здесь, переношусь к себе в спальню, к окнам со стрелами светящихся небоскребов, со смятыми простынями на огромной полукруглой кровати, с мягким ковром со стороны двери, заглушающим шаги. На кровати лежит парень – глаза закрыты, руки раскинуты в стороны. Его неправдоподобно длинные ресницы чуть подрагивают, бросая тени на щеки, острые скулы оттенены синим светом, льющимся из окон, чувственные губы приоткрыты, на лоб падает короткая прядь темных волос. Он похож на прекрасного принца – молочная бледность кожи, словно отсвечивающая в темноте, темные припухшие губы, тонкие черные дуги бровей и ресницы, будто накрашенные черной тушью, делают его каким-то иллюзорным, потусторонним. Я приближаюсь медленно, неслышно – он спит, и я не хочу будить его раньше времени. Осторожно опускаюсь на кровать, провожу кончиками пальцев по щеке, спускаюсь на шею – принцу наверняка щекотно, он слегка хмурит брови, и я на миг замираю, ожидая, не распахнутся ли его глаза.
В темном лабиринте сновКаждый бьется в стены в кровь,Каждый ищет в нем любовьИли смерть…Мой голос еще тих – ведь если я спою громче, это невозможно красивое чудо проснется. Я любуюсь каждым сантиметром кожи, изгибами совершенного тела, почти не касаясь, веду пальцами по его груди, заворожено смотрю на темно-вишневые губы. Подаюсь вперед, наклоняюсь и провожу по ним языком – вкус ликера, шоколада и чего-то вроде мангустина ударяет в голову.Мотыльки на яркий свет,Треск поленьев – как ответ,В этом мире смерти нет,Есть огонь…И он просыпается. Нет, не так. ОН ПРОСЫПАЕТСЯ! Совершенно дикие синие глаза напротив, руки, губы, судорога по телу, когда он ведет ногтями по бедру, стройное тело, выгибающееся дугой. Ки убыстряет ритм, и я уже сам не успеваю за своими мыслями, внутри жарко, в глазах все плывет, и пламя, восставшее внутри, рвется наружу словами песни.За любовь платили телом,Но кому какое дело?Боги умерли на тронахВ муках боли, в смерти стонах.Каждый в кровь вливает желчи,Шире ноги – души мельче,Мотыльки сгорают жадноЗа огонь – богам досадно.Души мертвых бьются в клетках,Небо наше в ловчих сетках,Обжигая страстным взглядом,Рай мы заменяем Адом.Соло Уреши, а я могу отдышаться. Я снова вижу зал, я снова ощущаю под ногами землю, и воздух вокруг кажется раскаленным и никак не хочет попадать в горло. Опять слишком далеко… ушел. А через несколько секунд уже снова с головой окунался в горячую, вязкую, как кровь, память.На губах шрамы танца,Я в тебе хочу остаться,Пялясь утром-небесамиВ тучи мертвыми глазами.Боги с шахматных полейПешек стряхивать скорей,Ну и я, как будто бог,Жизнь отдавший за любовь…С губ твоих я выпью яду,И на трон в Тартаре сяду,За такую связь сполнаВ чашу выльется вина…В черепах заплачут свечи,Ты во мне увековечен,Ваш король повержен ниц,Ты – безумный Черный Принц!Мой вопль, вырвавшийся наружу, переходящий в горячий, вибрирующий стон, в жаркий вдох, опаляющий горло… Резкий визг, вой гитар – и тишина…Я рухнул на колени, тяжело дыша, а потом и вовсе лег на сцену, пялясь пустыми глазами в потолок. — Хика... Хикару… — Ки сел рядом, взял меня за руку, прижал пальцы к запястью. Я перестарался? — Хикару, те строчки, в песне… Мы же договаривались их переделать?Они, Уреши – они тоже рядом, стоят, смотрят на меня. Да знаю я, что нельзя так петь! Но вам ли не знать, кому я это пою! По кому я кончаю в каждой песне, кому отдан этот последний стон…Ки склонился надо мной, смотрит внимательно. Тошнит аж от такого его взгляда. — Хика… Как станет лучше, скажи. Еще раз прогоним. И теперь пой… правильно.Я перевернулся на живот и уткнулся лбом в доски сцены. Не хочу никого видеть.«Ты во мне увековечен» и «Ты – безумный Черный Принц» мы договорились переделать на «Я во тьме увековечен» и назвать Черным Принцем меня… Но я же сам писал этот текст, сам! И я писал о нем… Он мой Принц… Не мой… Не важно. Юуме…К глазам подступили слезы. Не плакать. Не плакать, блять, косметика потечет! Я Хикару Хидои, черт возьми, такие крутые парни не плачут! Хочется все бросить, вопить и истерить, отменить все! Насрать мне на фанатов, мне плохо! ПЛОХО МНЕ!! Не хочу ничего. Никаких концертов, никаких выступлений, фанов, славы… Хочу взять и умереть сейчас. Раз Юуме не мой – я хочу умереть.Глухие рыдания все-таки прорвались через прикушенные губы. Рука Ки осторожно легла мне на плечо.Я лежал у края сцены. Лежал и плакал.Аки Иночи.До концерта оставалось три дня, и я, решив поближе узнать Раи, как-то набрался духу и подошел к нему с приглашением ко мне домой в субботу. Кикусина посмотрел на меня как-то странно, но согласился. И сегодня, вскочив неизвестно зачем в семь утра, я бесцельно шатался по квартире, панически осознавая, что скоро здесь будет осторожно, неслышно ступать этот странный, тихий парень.Десятый раз нервно протирая стол, я услышал наконец звонок в дверь и вздрогнул, выронив тряпку. Хаотически взмахнул руками, бросил тряпку в раковину, метнулся зачем-то в свою комнату, взглянул в зеркало, приказал себе взять себя в руки. Глубоко вздохнул и шагнул в коридор, к двери. Последние пару метров я проскочил одним прыжком и замер перед порогом, робея. Звонок повторился, я зажмурился, протянул руку и щелкнул замком.Раи смотрел на меня из полутьмы подъездного коридора, и его светлые глаза мягко отражали свет из квартиры. В руке – портфель, бежевая рубашка небрежно расстегнута на верхние три пуговицы, и в разрез видно бледную, матовую кожу ключиц и тонкую серебристую цепочку.Он с курсов английского языка идет, вспомнил внезапно я. Раи удивленно заглянул в мое напряженное лицо, и я очнулся, склонил голову, изображая легкий, вежливый поклон, ответ на который так и не дождался, неловко посторонился, чуть не сшибив вешалку, делая приглашающий жест рукой. Кикусина, пожав плечами, шагнул в прихожую. — Привет.Слово, прозвучавшее так без напряга, обыкновенно и даже как-то скучающе, странным образом резко успокоило меня. Я улыбнулся и, вырвав из его руки портфель, прошел в гостиную. Раи, скинув обувь по-европейски уже в квартире, последовал за мной, проигнорировав сиротливо стоящие рядом тапочки.Я провел его в комнату, пол которой, по настоянию матери, был устелен татами, в углу комнаты находилась токонома, украшенная икебаной и какемоно, стоял котацу с разбросанными вокруг него подушками, окна прикрыты сёдзи, в нишах – декоративные колонны под бамбук. Я скинул тапочки и сел на татами, по привычке в позу сэйдза, подобрав ноги. Однако Раи, шагнув на циновки, вопреки моим ожиданиям уселся, вытянув вперед ноги! Хорошо хоть, носками на меня не указал, а то я бы вообще в коме валялся! Раи оглядел меня и усмехнулся: — Ты тоже из «правильных японцев»? Я думал, ты не такой…Я уставился на него, округлив глаза. «Правильных»?! Да я чту свои традиции и обычаи предков, при чем здесь «правильность»?! — Если тебя настолько шокирует мое поведение, можешь считать, что я иностранец, — милостиво разрешил Кикусина, выразительно блеснув голубыми глазами. Я уже жалел, что позвал его. Это определенно была плохая идея, сижу как на иголках, совершенно не знаю, что делать…Кикусина прервал затянувшееся молчание: — Аки-кун, налей мне воды, пожалуйста.Услышав просьбу, я подскочил, как ужаленный, и кинулся на кухню, к умывальнику, едва не забыв надеть тапочки. Раи усмехнулся мне вслед.Когда я вернулся, держа в руках стакан воды, он уже откровенно смеялся. — Ну, хотя бы стакан нормальный… Зачем такие условности, Аки-кун? Зачем ты так соблюдаешь все эти дурацкие правила, никто же не видит!Я растерянно оглянулся на токоному. Как это – не видит? Мать с детства учила меня, что духи наших предков бдительно следят за нашими поступками…Кикусина, кажется, умеет читать мысли. — А, ты думаешь о той лапше, что вешают детям на уши все родители в Японии? О духах предков и тому подобное? – Раи снова неприятно осклабился, что, вероятно, обозначало улыбку. Мне стало совсем не по себе, и этот нагло пресекающий обычаи парень нравился мне все меньше. – Я же вот не соблюдаю никаких обычаев. И что? Меня еще не постигла кара мистических наблюдателей, как видишь. Хотя живу я уже прилично лет.Я открыл рот, собираясь опровергнуть его доводы… и закрыл обратно. Как ни неприятно и кощунственно было это осознавать, но в его словах определенно проглядывалось зерно здравого смысла! — Обернулся, думал – призрак, а оказался лишь пучок сухой травы… — процитировал Раи пословицу, смеясь. Мне казалось, она прозвучала ни к селу, ни к городу, но одергивать его почему-то не хотелось. — Хочешь, я познакомлю тебя со своими друзьями? Теми, кто думает так же, как я? Они, считай, новое поколение японцев… — протянул он, падая на татами на спину и тут же морщась. – Слушай, Аки-кун, у тебя есть комнаты в европейском стиле? Ненавижу эти половики, с моим сколиозом мне только на них лежать…Я чуть было не огрызнулся, что на татами никто до него лежать и не пробовал, они не для того плелись, но вовремя вспомнил, что Раи гость, а гостям не перечат. Ведь это же не традиция, верно? Это этикет…Кикусина тем временем самостоятельно встал, вышел из комнаты и отправился на поиски чего-то, одному ему ведомого. Я задержался, пытаясь втиснуть ноги в тапочки, потом плюнул и прямо в носках зашагал следом, заглядывая в каждую комнату. Раи я обнаружил нагло валяющимся на моей кровати, закинув ноги на спинку. Я остановился в проеме двери, не попадая в поле его зрения, и принялся тихонько разглядывать его.В его внешности все было каким-то кричаще неправильным. В голову закралась мысль, что даже его внешний вид – вызов японской культуре. Особенно эти голубые глаза, не линзы, как у Хикару, а самые натуральные прозрачные глаза. А этот прямой, тонкий нос с узкими ноздрями? И забавно изогнутые тонкие губы – никогда таких у японцев не видел. А красиво. Вообще все в нем было очень изящно, благородно. Такими я представлял себе аристократов – немного не от мира сего, с неправильными чертами лица, не совсем японцы – не совсем европейцы, и обязательно с длинными волосами. У Раи длинные волосы. И у Хикару. А у меня только уши прикрывают.Раи тем временем разглядывал стены моей комнаты, облепленные изображениями Хидои. Прямо над кроватью, на потолке, висел плакат со всеми членами группы – Хикару стоял в центре, невозможно соблазнительно, плотоядно улыбаясь, рядом – барабанщик Ки, резко отличающийся от развратного солиста своим презентабельным, интеллектуальным видом. С другой стороны, обнимая друг друга за плечи – басист Уреши и клавишник Они, напоминающие светофор – у одного волосы зеленые, у другого красные. Парни, всегда отходящие на второй план, дополняющие Хикару яркими, но не затмевающими образами. Идеальная группа.
Сквозь мои мысли прорвался тихий, ровный голос Раи: — Ты так и будешь стоять и пялиться на меня или все-таки пройдешь?Я вздрогнул и покраснел, опуская глаза. Кикусина ловко извернулся и, поглядев на меня, улыбнулся. — Аки-кун, да ты покраснел! Это очень ми-ило… Я заставляю тебя краснеть? — Я не на тебя смотрел, а на плакат… — буркнул я, проходя и садясь на компьютерное кресло, стоящее напротив кровати. Раи задумчиво уставился в потолок. — Поверить не могу, что ты каждый вечер ложишься спать, смотришь на него снизу вверх и не мастурбируешь.Я задохнулся. — У тебя что, всегда мысли об одном и том же?! А по виду не скажешь, что ты такой… — По тебе тоже многого не скажешь, — беззлобно парировал он, рассматривая плакат. – А может, ты просто не умеешь, Аки-кун? Хочешь, научу?..Я вспыхнул так, что из глаз чуть не брызнули слезы. Он что, псих?! — Не псих, — я что, сказал это вслух?! – Просто ты такой забавный, когда смущаешься…Его голос внезапно стал ниже, он резко поднялся с кровати и, приблизившись, навис надо мной, упершись ладонями в подлокотники. Я в ужасе уставился на него. — Раи… Раи, что ты делаешь?! — Собираюсь тебя поцеловать, — невозмутимо ответил он, и я не то, что отъехал – отскочил от него вместе с креслом, не рассчитав, что он за него держится… В итоге он, потеряв равновесие, рухнул на колени, едва не приложившись подбородком об мое собственное колено. Видимо, падать на пол, не покрытый ни ковром, ни даже татами, действительно больно – его обычно невозмутимое лицо исказилось. — Раи! Раи, извини, пожалуйста! – я метнулся к нему, обхватил за плечи, пытаясь поднять или хотя бы заглянуть в глаза. Но он замер – пряди, выбившиеся из хвоста, упали ему на лицо. — Отлично… — тихо шепнул он. — Что?.. – я уставился на него, ничего не понимая. — Отлично, говорю. Ты уже обнял меня, — только сейчас я заметил, что Раи улыбается. Ах ты… ты… ТЫ!Я толкнул его так сильно, что он повалился с колен на пол и, перекатившись на спину, хотел победоносно усмехнуться мне, но я с рычанием кинулся на него, собираясь прибить на месте… Эта сволочь же извивалась так, будто я его щекотал, скулила и ухахатывалась – шипяще, ехидно как-то. — Аки… Аки-кун, хватит… Аки, я же сейчас умру, перестань!..Я сел, бессильно глядя на него и качая головой. Да он полный псих! Раи же, все еще не в состоянии успокоиться, смотрел на меня сузившимися глазами, изредка начиная хихикать.
Глядя на его ничего не выражающее лицо, в, напротив, донельзя довольные глаза, на подергивающиеся уголки губ и тихое фырканье, вырывающееся вместе с выдохами, – он пытался не засмеяться, — я внезапно понял, что мы стали друзьями.