Часть 4: Знакомство второе, на периферии Чуя Накахара и Ацуши Накаджима (1/1)

Дверь раскрывают нараспашку, шумно входя внутрь.— Было вкусно! Слыш, суицидник, зря не пошёл, — низкий, рыжеволосый парень уверенно двигается к своей койке. — О, — он замечает блондина, — новенький? Гоголь хмурит брови, не отвечая. За рыжим парнем следует ещё один, он всем своим видом показывает отчуждённость. Его плечи сильно сведены к грудной клетке, голова опущена, а глаза из-под чёлки бегают по грязному полу. Он слепо двигается к своему месту и аккуратно присаживается на самый край, едва помещая ягодицы на матрасе. — Хей, суицидник, ты спишь, что ли?— Заткнись, Чуя, — Дазай отвечает недовольно, поворачиваясь. — Не спишь, значит, — на лице рыжеволосого появляется самодовольная улыбка. Он поправляет кофту на себе и снова переводит взгляд на блондина. — Ты чего шуганый такой? У нас уже есть один, — он бросает взгляд в сторону белокурого парня, который продолжает бегло рассматривать пол. — Смотри, он агрессивный, — Дазай предупреждает. — Надеюсь, тебя поколотит. Он улыбается, отвечая на смех рыжеволосого. Между ними водится маленькая борьба, возможно, взаимная неприязнь. Чуя контролирует себя, пытается, да только всё идёт прахом. Импульсивность. Дазай закатывает глаза, когда рыжий несёт всякий бред без разбора, уверяя в своих желаниях, не умея предвидеть логические заключения. Вот и сейчас: Чуя резко вскакивает и быстрым шагом идёт к блондину. Гоголь вздрагивает, ощущает страх и забирается с ногами на кровать слишком быстро, выкрикивая:— Не подходи ко мне! — в его голосе слышится злость, он стискивает челюсть и широко раскрывает глаза. — Не подходи... Не подходи! Чуя резко останавливается, стирая улыбку с лица. — Ну вот, почти получилось, — Дазай поднимается и садится, опираясь спиной на стенку. — Он серьёзно агрессивный? — Чуя поворачивает голову к Дазаю, ожидая ответа.— Я не знаю его диагноза, но буду рад, если он накинется на тебя. Дазай не отказывает своему желанию увидеть как Чую побьют, не чувствуя волнение за соседа. — Да он ещё более странный, чем Ацуши! — Чуя повышает голос, улыбаясь. Гоголь застывает, забывая о страхе. В голове проносится лишь одно слово, он раскрывает рот и глубоко дышит, не зная что предъявить парню перед ним. — Я не странный! — Гоголь срывает голос в конце, бегая взглядом по лицам. — Не странный, не странный, не странный! Вы все странные, а не я! Гоголь всё ещё стоит на кровати, прижимая руки к груди. Дазай видит что тот готов забиться в истерике, поэтому одёргивает Чую, не давая вставить слово:— А ты, коротышка, измерял сегодня рост? Чуя щурит глаза и переводит взгляд на Осаму, улыбаясь.— Не беспокойся, шпала, на тебя ровняться всё равно желания нет. Дазай зачёсывает волосы, также улыбаясь в ответ. — А что... что если я не вылечился? — хриплый голос подаёт белокурый парень, закусывая губу.— Ацуши, перестань, — Чуя возвращается к своей кровати, вздыхая. — Тебе же сказал Фрэнсис, что простуда отступила.— Нет, — Ацуши отрицательно машет головой, — я сегодня не буду спать, буду проверять температуру! Дазай снова ложится, поворачивается на правый бок и прикрывает глаза, надеясь на тишину. Гоголь обеспокоенно присаживается на постель, продолжая следить за каждым. Ацуши думает, что нужно попросить у Френсиса термометр, а Чуя широко зевает, тоже укладываясь поспать. Рыжеволосый вертится на своём месте, хочет задать вопрос Осаму, вывести того, но замолкает в последний момент. Он тянет больничную пижаму на груди и отдёргивает себя от мысли, что хочет вернуться домой.?Ты умрёшь на больничной койке!? — Чуя слышит, словно находится там, в холодный, обезумевший вечер. Тонкий голос так жесток: ?Тебя похоронят кое-как!? — это то, что действительно пускает внутреннюю резь. И он идёт на поводу у этого голоса, позволяет своему разуму плениться этому натиску чарующих чувств. Каково бы не было ему сейчас, тогда было хуже, – уверяет себя парень, впиваясь взглядом в стенку напротив лица. И даже его импульсивность сокрушается под этим удушающим, томным тоном, пуская по телу парня разряд электричества. Всё было хорошо до того момента, пока Чую не обвинили в импульсивности. Сказали, что он беспечен, начали давить, – суждения привели его к саморазрушающему хаосу. Внутри копилась жгучая обида, глаза застилала злость, а ладони сильно чесались, лишь бы только вынести этот эмоциональный груз. Излишне рискованный – он, преждевременно выразился – он, не обдумал действия – и снова он. Чуя злится на самого себя, слишком чутко прислушиваясь к недовольству окружающих его людей. Каждое слово из уст знакомых так прочно засеивается в его голове, что он несёт это бремя несколько дней, разрушая свою волю. И когда он возвращается к своему окружению, оно кажется другим. Да только не оно поменялось, а он сам. Отказаться от своей силы оказывается для него слишком сложным. Чуя чувствует это клеймо, видит в себе дыру, а в зеркале потерявшего свою индивидуальность человека. Это добавляет ему безумства, – само осознание, что теперь Чуя психологически болен – добавляет ему безрассудства.Когда Чуя увидел Дазая, поникшего, внезапно всплывшего в раме их палаты, он потерялся в его отчуждённых глазах. ?Никогда, — подумал он, — никогда не взгляну в его глаза снова?. Ему же лучше, аккуратно, в них вовсе не глядеть. Внутри Чуи развелась буря, а худое тело в бинтах так и наводило на некий ужас. Чуя не боялся, он нуждался в том, чтобы увидеть что довело парня до такого состояния. Чёрт знает, кто его тогда сдержал от вопроса, от чего Дазай тут, когда снаружи такая прекрасная погода. Чего не взбредёт в голову безумцам, а именно таковым Чуя себя и считал. Дазай пришёл призраком. Он был безмолвный, каждую ночь тенью заседая у окна. Чуя держался, но не смог и дня вытерпеть, так беспринципно вторгаясь в чужое личное пространство. Дазай стал его нашествием, Чуя в нём нуждался, каждый день вырывая из него поток слов.Чуя оправдывался своим ожиданиям. Он видел в Дазае то, чем начал болеть. И как бы это не звучало, но платоническая любовь намертво связала его руки, бросая на самое дно без попытки выбраться. И наряду с этим чёткое чувство неприязни так сладко напоминало о себе, разбавляя ощущение необходимости вместе с чувством восхищенного презрения. Все слова, что летели ему в спину до того, как он оказался в больнице, остались за пределами их палаты. Он снова казался себе сильным, не чувствовал уязвлённым, смотрел в зеркало и восполнялся желанием жить. Ему перестало казаться неправильным, когда он без разбора нёс всякую чушь, а его действия не вязались с его настроением. Дазай единственный, кто позволял себе открыто высказываться о безрассудстве Чуи, и Дазай единственный, от кого эти слова казались поощрением. Чуя поворачивается на спину и смотрит в потолок, громко вздыхая. Ацуши переводит на него свой взгляд и чувствует слезу, что непрошенно бежит по щеке, щекочуще обегая линию челюсти.