Глава 28. ...ехать по дороге мне до самого конца (1/1)

За окном светало. Вернувшись от Ганны в собственный кабинет, Торжевский даже не попытался уснуть. Предстоял тяжелый день, а несколько часов сна нисколько бы не помогли. Какие-то несчастные сутки он продержится и на аптекарской дряни. Вытянула же она его с того света… Красиво получилось с эликсиром почти бессмертия: слышали о нем почти все любопытные, а в итоге поверили, будто единственный образец разбит идиотами-разбойниками. Губернатор, возможно, аптекарем и не был, но вместе с Данишевским оказался вполне способен следовать рецепту. Тут, конечно, стоило особенное спасибо сказать Ульяне: упростить чертовски сложные рекомендации, расшифровать записи Решетова и Темного… Как чувствовала дражайшая Ульяна Захаровна. И в детстве с ним возилась, а теперь и вовсе вернула к жизни, пусть и чужими руками. Упокой господь ее душу. Или не господь: Ульяна скорее в духов-хранителей Города верила. На ходу расстегнув мундир, Торжевский швырнул папку с рукописью Гоголя на стол. Искушение бросить проклятые бумаги прямиком в огонь было велико: в ?Обозревателе? публиковали слишком много невозможной дряни. Читать приходилось всю, и, признаться, Торжевский давно не встречал чего-то хоть сколько-нибудь нового. Одни и те же обвинения, из года в год. Тысячный пересказ давно устаревших слухов. Признаться, сами истории уже не казались столь омерзительны, сколько все те люди, которые считали эти истории откровением. Горожане не то чтобы мельчали. Торжевскому казалось, что многим из них просто скучно. Обсуждать редкие новости из Империи надоедало, а все кумушки и сплетники в трехтысячный раз шептались то о пьяной выходке Пушкина лет пяти назад, то о каком-нибудь пропавшем забулдыге. Естественно, в истории любой пьяница выступал очередной жертвы кровавого режима Губернатора, а выследил и расчленил несчастного лично Торжевский. Что бы ни говорили, а любая территория, ограниченная в контактах со внешним миром, подобно Городу, рано или поздно становится для всех слишком тесной. Нет, Торжевский еще мог понять, почему ?Обозреватель? так нравился мятежникам. В Трущобах озлобившийся народ и правда был вынужден хоть сколько-то добывать себе средства на жизнь: работать на власть Губернатора они отказывались, вот и перебивались черт знает чем, чуть ли не подработками у крестьян побогаче. Та самая обида, что беднота вынуждена ютиться в сырых кварталах, не имея средств купить нужные лекарства,?— вот что вызывало недовольство. На деле, конечно, чушь полнейшая. Губернатор горожанами?— даже последними болванами?— дорожил. С голоду никто не умирал?— именно это долгое время было под контролем Ковлейского, даже Торжевский вовсе ничего не знал. Губернатор еще с прошлым главным мятежником договорился, можно сказать. Люди из Управы жили в тех же Трущобах, изображая таких же несогласных, собирали сведения, при случае?— помогали то деньгами, то лекарствами, то еще чем. Иногда даже в штаб, или что там у Бинха было, забирались, полезные сведения собирали… Но вообще, от тайных агентов они серьезно отличались. Работа, конечно, собачья, только не разгонишь же всех этих мучеников из Трущоб. Даже новые дома им построй?— не поедут. Станут кричать, что крыши над головой лишили и убить задумали: к болотам близко, из Города выгнали… Торжевский за свою службу чего только не наслушался и понял: некоторым просто нравится возмущаться. В основной же части Города люди оставались сытыми и прилично одетыми. Сирот определяли в специальные учреждения, обучали?— иди, работай, переберешься в порядочную часть Города. Если бы не безумные идеи Бинха о том, что детей чуть ли не убивать на занятиях заставляют, так еще и эликсирами травят, среди подростков вообще неграмотных не было бы. Все чин по чину, даже в Империи таким похвастаться не могли: что у крестьянских детей, что у детей чиновника была возможность выучиться. Что ж, винить в собственных проблемах кого-то еще?— вполне обычное явление. Но чего не хватало большинству горожан, Торжевский решительно не понимал. Свободы они захотели. Цензура, видите ли. Губернатор и его тайная полиция следит за каждым шагом, а несогласных травят собаками… Всем же не объяснишь, что по-другому в Городе нельзя. Руда, шахты?— не какой-то пустяк. Это не пшеница какая-нибудь: ну, украли мешок из амбара?— и шут с ней. Здесь над головой каждого топор занесли?— и даже не Губернатор со своими служащими, а Бенкендорф и Аракчеев. Курица, несущая золотые яйца. И Ганна туда же. Умная женщина, всю редакцию в кулаке держит. Только со своей правдой и свободой совсем рехнулась. Во всякую глупость верит… И Лизе позволяет собой крутить, как вздумается. Но тут, конечно, другое: Лизонька и из Данишевского который год веревки вьет. Перелистнув последнюю страницу рукописи, Торжевский устал протер глаза и покосился на часы. Омерзительное чтение. Ничего нового Торжевский не обнаружил, только чертовски громкие фразы все о том же бунте, который изменит жизнь к лучшему. Мысль, что гоголевская рукопись, формально, была прекрасным поводом закрыть ?Обозреватель?, порядком раздражала. Размяк он после этого своего воскрешения, что ли? Ну, подержал бы Кузнеца с Ганной в казематах, в Управе нашлись бы вполне комфортные камеры, чтобы господа-издатели могли предаваться размышлениям с относительным удобством. И для всего Города нагляднее, и другим газетам урок… Нет, сам решил хода этим бумагам не давать. И чем он, в таком случае, от Данишевского отличается? Торжевский тряхнул головой. Не имеет ни малейшего значения. И размышлять даже бессмысленно. Решение принято. Городу вреда не будет. Ганна в кои-веки испугалась: поняла наконец, что едва не натворили с Кузнецом. Лишняя жестокость совершенно ни к чему, а он сам с таким дорогим Ганне ?Обозревателем? совсем мягко поступил. По старой дружбе, так сказать. Гоголь вон как расписался: Губернатор ему объяснит, что надо бы игрушки в сторону отложить и заняться заказом. Работы полно и без этой чепухи. Шрамы на груди заныли: лекари слишком спешили влить ему в глотку нужный эликсир, вот раны и залечили наспех. Которые сутки, а плоть до сих пор толком не заросла. Кости постоянно тянуло, а где-то в области сердца никак не проходило неприятное жжение. О возможности же свободно дышать пока оставалось лишь мечтать: казалось, легкие толком не разворачивались. Странное ощущение. Пару часов назад в голове наконец шуметь перестало: можно проклятую трость выбросить. Трость. Губернатор никогда не рассказывал, а вот Мазовецкий обмолвился, что Яков Петрович в свое время на войне тяжело ранен был. С тростью ходить даже пришлось. Здесь, в Городе, стараниями Решетова все вылечили?— а привычка осталась. Сам Торжевский, правда, подозревал, что губернаторская трость или клинок прячет, или отраву какую. Даже за любовью к красивым побрякушкам Яков Петрович не забывал о практичности.?— Михаил Васильевич,?— коротко постучавший Тарасевич рывком открыл дверь,?— всех в Управу доставили. Если что и начнется, здесь самое безопасное место. Да и Губернатор… Торжевский махнул рукой: продолжение его не интересовало. Лиза в Управе, Гоголь тоже. Мятежники до них не доберутся. Не хватало еще, чтобы эти два своевольных болвана влезли в очередную передрягу. Он за них если не головой, то собственным авторитетом отвечает. Хватило уже покушений на Якова Петровича, которые он со своими людьми даже предотвратить не смог. Неприятный опыт. Торжевский по праву считался лучшим в своем деле, и такие ошибки…?— Что Якушин? —?спросил Торжевский, закрывая папку. Бумаг не так уж и много: успеет сжечь.?— Отряды уже собраны, ждут приказа,?— с готовностью отрапортовал Тарасевич безо всякой улыбки. —?Прикажете послать к Управе??— Нет,?— решительно мотнул головой Торжевский. —?К Башне. Мятежники пойдут туда, они уже слышали об аресте Данишевских. Тарасевич, коротко обернувшись, наконец переступил порог и прикрыл за собой двери. Подчеркнуто-воодушевленное выражение лица исчезло, но привычная дурашливая, располагающая к себе улыбка не появилась. Взгляд Тарасевича стал внимательным, но не колючим или холодным: скорее, глубоко озадаченным.?— А что с газетой? Такие настроения в Городе незачем, но… Михаил Васильевич, только скажите,?— спокойно произнес Тарасевич, заметно расслабив плечи,?— мы все сделаем очень аккуратно. Никто возмутиться не успеет. Кузнец лишнего не напишет, пока его дочь зависит от Управы. А Ганна Андреевна… И ее есть, чем припугнуть, верно? Торжевский одарил помощника цепким взглядом: расторопность Тарасевича в хорошем смысле удивляла. Но с желанием быть причастным к вещам, которые его не касались, нужно было что-то делать. Подавив возникшее желание грубо запретить Тарасевичу даже подходить к Ганне, Торжевский заметно оскалился:?— Я уже решил проблему. ?Обозреватель? под полным контролем Губернатора,?— он неторопливо прошел к печи и отодвинул заслонку. —?Никаких сенсаций в утреннем выпуске. С Данишевским мы нашли общий язык, так что он сейчас разбирается с делами подальше от Башни… А господин Лермонтов больше досаждать нам не будет.?— Вы успели отдать приказ? —?нахмурился Тарасевич. Торжевский ответил не сразу. Вытащил рукопись, отшвырнул в сторону пустую папку, дотянулся до ярко горевшей свечи и подпалил один из листов.?— Вместе с последней партией эликсиров для аракчеевских,?— легко произнес он, позволив себе легкую ухмылку, и засунул разгоревшуюся рукопись в печь. —?Час назад встретил гонца от Басаврюка. Наши подарки и последние письма уже за Воротами.?— Губернатор не хотел, чтобы Лермонтова… —?задумчиво, но без малейшего упрека начал Тарасевич.?— А вы мне скажите, Павел Семенович, что-то еще нам гарантирует молчание господина Лермонтова? —?пошевелив кочергой горящую бумагу, спросил Торжевский. Тарасевич промолчал.?— Александр Христофорович пойдет со своими? —?закрыв печь, Торжевский обернулся. Пламя доедало последние кусочки рукописи.?— Нет,?— гулко отозвался Тарасевич и расправил плечи. —?Он пойдет в Управу. Он одержим…?— Портреты. Знаю,?— устало выдохнул Торжевский, и Тарасевич удивленно поднял брови. —?Не важно. Я не оставлю у Управы и отряда, Башня важнее. Здесь хватает охраны. Вряд ли бинховский мальчишка будет хоть сколько-нибудь успешен, но обезумевшая толпа мятежников сама по себе опасна. Помотав головой, Тарасевич шагнул ближе:?— Если вы ошибаетесь? Если толпа пойдет на Управу? Губернатор…?— Александр Христофорович только на словах такой противник эликсиров,?— оборвал его Торжевский. —?Башня очень вовремя, как он думает, лишена хоть какого-нибудь начальника. Там есть запасы лечебной дряни. Нужная вещь для пострадавших, так? Вся эта грязь в газетенках… Народ, обычные горожане должны были пойти на Управу. Как же, Губернатор пожелал нанести такое оскорбление батюшке Императору. Сделать Город свободным. Чуть ли не в рабов всех горожан превратить… Увы, но как-то еще об этом рассказать людям никто не успеет. Волна не поднимется… И раз уж Александр Христофорович так отчаянно желает Губернатору смерти, в Управу он пойдет сам. Торжевский ненадолго остановился, окинул медленным взглядом кабинет и принялся застегивать пуговицы мундира.?— Я оставлю здесь Мари. Она сама останется,?— спокойно продолжил он. —?Кроме того, Губернатор тоже прекрасно умеет держать саблю, не забывайте. С Бинхом справятся и без нас, тут все готово. Мы с вами отправимся к Башне. Я сейчас не лучший воин, но…?— Но для нашей гвардии вы?— живое знамя,?— негромко произнес за него Тарасевич. —?Палач не смог вас убить. Город вас защитил и вернул. Не только Палач, если быть честным. Но об этом никому за пределами Управы знать не стоило. Губернатор оказался бы очень недоволен, узнай даже темные мундиры, кто еще помогал Палачу. Да и о защите того мифического духа-заступника Города говорить не приходилось: Торжевского спасли наработки Решетова, удивительный талант Ульяны и нежелание Якова Петровича смириться с непоправимым. Хотя он и сам хорошо держался: сердце билось, когда Яков Петрович оказался в Башне, рассчитывая застать лишь остывающее тело.Вспоминая, как Ганна едко назвала его паршивым мессией, Торжевский мрачно усмехнулся:?— Верность Городу?— высшая ценность. Надеюсь, это понимаем не только мы с вами, Павел Семенович.*** -…зато Мари оцарапала,?— донеслось до Гоголя будто через толщу воды. —?Разве нельзя было осторожнее? Неужели ты подумала, что я могу разрешить обращаться с тобой так грубо? Поразительно знакомый голос. Мужчина… В возрасте. Уверенный, насмешливый тон. Спокойствие в каждом слове… У Вакулы голос грубее, да и интонаций таких отродясь от него не услышишь. Такое скорее в духе Лермонтова: едкая ирония, тонны подтекста за каждым произнесенным словом, намеки?— если не похабные, так просто неприятные. Горло саднило, а шея ныла, будто бы он снова в трактире головой на столе заснуть умудрился. В висках стучала кровь, а воздуха отчаянно не хватало. Первая мысль?— он вчера снова перебрал. Вторая?— он говорил с Ганной… Воспоминания хлынули бурным потоком. Мятеж. Рукопись. Утренний выпуск. Башня и арест Данишевского. Лиза. Кровь на столе… Чувствуя, как мир вокруг плывет, Гоголь попытался сесть и разлепить глаза.?— У меня не было оружия, только нож,?— послышался сухой голос, не менее знакомый. Женский… —?Если Мари разучилась держать удар, моей вины тут нет.?— Это все? —?с нескрываемым недовольством спросил мужской голос, принадлежавший, похоже, темному пятну напротив: мир никак не принимал четких очертаний.?— Мари хотела меня убить. Я защищалась,?— неохотно проговорил женский голос: где-то чуть в стороне дернулось что-то светлое и пышное. Лиза. Елизавета Андреевна… Здесь, живая. Гоголь со стоном выдохнул, машинально потирая пылающую шею. Происходящее не то чтобы обретало смысл, но становилось самую малость менее тревожным.?— Николай Васильевич очнулся. Как по часам,?— лениво протянул мужской голос и Гоголь вздрогнул от внезапного узнавания: Яков Петрович. —?Пожалуй, стоит говорить чуть тише, нашему дорогому писателю надо бы в себя прийти. Николай Васильевич, как шевелиться легче будет?— на столе средство, выпейте. Поможет. Фигура Якова Петровича с каждым мгновением все менее размытой, а в голосе слышалось нечто, смутно напоминающее участие. Откуда-то сбоку пахнуло свежестью и ярким ароматом полыни.?— О чем я… Конечно,?— словно опомнившись, весело произнес Яков Петрович. —?Ревизор-путешественник. Я почти поверил, что твой муж пожелал власти, как у Василия Семеновича. Чтобы быть владычицей морскою… Прости, хозяином нашей горы, а губернатор в услужении. Манилов, кстати, не сразу о вашей с Бенкендорфом переписке рассказал. Казалось бы, тюфяк тюфяком, а даже Миши не испугался. Ответа не последовало. Мало что понимая, Гоголь потянулся к зеленоватой бутыли, что стояла перед ним. Едва не опрокинул, да и схватил не сразу: пальцы не слушались.?— Масштабно, конечно. Вы с Данишевским славно поработали… Старые шахты разобрали, в архивах до работ Темного добрались… Только зачем, я понять не могу? Тебе и Бенкендорф отвратителен,?— задумчиво заметил Яков Петрович, махнув рукой, отчего Гоголь невольно вздрогнул. —?Могла бы ко мне сразу прийти. Зачем все эти сложности, ядовитые озера… Что я, уехать тебе бы не помог? Через Ворота перебраться??— А вы поможете? —?с ничуть не меньшим ехидством спросила Лиза. Горькое пойло из бутыли льдом обожгло горло. Холод, казалось, тотчас по венам разошелся, даже по глазам мазнул. Реальность вдруг стала ярче и объемнее. Комната вокруг приобрела четкие очертания, а голова больше не кружилась. Только Гоголь никак не мог понять, почему затылок так вспотел: от выпитого эликсира или от слов Лизы, произнесенным с интонациями самого Якова Петровича.?— Теперь-то уж точно не помогу,?— воскликнул Яков Петрович, всплеснув руками и чуть запрокинув голову. —?Куда я тебя выпровожу? У нас, как ты сама ухитрилась узнать, небольшая интрига намечается. Его светлость будет очень недоволен. Еще решит тебя казнить ненароком… Кто знает, что в его дряхлую голову придет. Или вовсе, мне твоей жизнью угрожать. Нет, милая. Теперь придется в Городе остаться. Николай Васильевич, вы как? Простите, что я вот так, вас не дожидаюсь. Семейные истории, знаете ли… Гоголь чуть повернулся, чтобы увидеть Лизу. Та выглядела совершенно обычно, пожалуй, даже лучше, чем в их первую встречу. Да и тех простых дорожных одежд, в которых она вместе с ним пряталась в Трущобах, больше не было. Светлое платье с глухим, украшенным дорогими кружевами, верхом, и голубой пышной юбкой. Собранные в идеальную прическу волосы, аккуратные перчатки… Ни ссадины, ни синяка не видно.?— Вы… Вы близко знакомы? —?сипло спросил Гоголь, глядя на Лизу. Та лишь поджала губы и отвернулась.?— То-то и оно, Николай Васильевич,?— с притворной мягкостью в голосе ответил за нее Яков Петрович. —?Елизавета Яковлевна?— моя младшая дочь, как бы ей такое родство не было омерзительно. Даже в собственном имени меня вспоминать отказывается.?— Но… Лиза… —?язык заплетался, а мысли путались. Сказанное Яковом Петровичем было никак невозможно. —?Вы говорили, будто вашу матушку…?— Моя дочь свято верит, что я лично отдал приказ отравить собственную жену,?— с ощутимым холодом в голосе ответил за Лизу Яков Петрович. —?И любые доказательства, что Ольгу убил Мазовецкий… Вернее, вынудил выпить яд, Лизу не убеждают. Та вспыхнула. Щеки залил гневный румянец, а глаза сияли. Лиза даже привстала в кресле, явно намереваясь подняться на ноги, но под суровым взглядом Якова Петровича все-таки вернулась на место.?— Вы не сделали ничего, чтобы этого не случилось,?— яростно бросила она, словно забыв о Гоголе. —?Вы бы все ему спустили. Она вам мешала. Вы бы даже Мазовецкого не арестовали…?— Не думаю, что Николаю Васильевичу так уж интересны наши семейные ссоры,?— жестко оборвал ее обвинения Яков Петрович. —?Ты здесь не для этого. Я представляю, что именно ты наговорила моему писателю… И я прекрасно вижу, какими глазами на мою дочь смотрите вы, Николай Васильевич. Гнев Якова Петровича, казалось, наполнил всю комнату, заставляя невольно съежиться.?— Не подумайте, это не какие-то предрассудки… Но я не думаю, что ваши общие дела идут на пользу хоть кому-то. Я уж не говорю о возможных… Романтических отношениях,?— Яков Петрович скривился. —?Это нужно прекратить. Второй раз повторять не буду, отправлю Торжевского, он растолкует. Я не угрожаю, поверьте. Это для вашего же блага.?— Я люблю его,?— гордо вскинула голову Лиза. —?Я хотела забрать его с собой. Бенкендорфу не нужен был живой воскресший, ему хватило бы документов. Мы бы уехали из Империи и никому не мешали. Медленно выдохнув, Яков Петрович поднялся на ноги и крепко стиснул набалдашник трости. Лиза продолжала смотреть ему в глаза, даже не моргая. Грудь ее часто вздымалась, а румянец стал ярче.?— О. Полюбила,?— проговорил Яков Петрович, приподняв бровь. —?Удивлен. И Мари, полюбившую предателя, понять легче, верно??— Откуда вам знать, если вы… —?холодно бросила Лиза, но Яков Петрович остановил ее ленивым взмахом руки и отвернулся.?— Во-первых, ты сейчас же замолчишь. Во-вторых,?— он загнул второй палец, демонстративно показывая Лизе руку, и уставился на Гоголя. —?вопрос нашего счастливого семейного воссоединения и разного рода извинений обсудим позднее. В-третьих… Если ты решила все бросить и уехать с возлюбленным прочь, зачем затевать на этих землях переворот? Еще и Бинху помогать… Голову дражайшего Николая Васильевича подставлять под топор палача, опять же. Миша донес, какую пылкую речь в одной из газет хотели опубликовать. Думаешь, я бы за Воротами до вас не дотянулся? Ай-яй-яй. Чужими руками разобраться с нелюбимым батюшкой. Горжусь, Лиза. Смотревшему на Якова Петровичу Гоголю казалось, что он сейчас задохнется. Привычное отвратительное ощущение: он тонет. Слова, фразы, мысли, чувства… Его захлестывало с головой. Стоило только более-менее разобраться с картиной мира, только понять, что от него скрывали долгие годы, решить для себя, кто друг, а кто враг, и вдруг… Снова. Лиза… Тоже его водила за нос? В словах Якова Петровича был смысл. Гоголю отчаянно хотелось верить Лизе. Не получалось.?— Хватит,?— скрипнула зубами Лиза, впиваясь пальцами в подлокотники. —?Делайте со мной, что пожелаете, господин Губернатор. Я вас предала, или что там еще. Водилась с вашим врагом… Накажите. Заприте, как собственную жену когда-то. Казните, отравите… А Гоголя оставьте в покое. Яков Петрович и бровью не повел.?— Знает же, что ничего дурного ей не сделаю,?— притворно тяжело выдохнул Яков Петрович и уселся на край стола, продолжая сверлить глазами Гоголя. —?Вас, Николай Васильевич, используют, причем все. От Лизы и до господина Мятежника, который вас убедил, будто моя власть?— чудовищна. Путь в пропасть. У вас доступ ко всем архивам есть… И вы ничего ужасного не нашли, верно? Зато ваш милейший Александр Христофорович отправил своих мальчишек, которые и саблю-то в руках держать не умеют, на штурм Башни. Хотел, чтобы еще и толпа горожан с палками пошла на Управу. И известный вам Михаил Васильевич, которого пытался убить Палач вместе с Лизой, сейчас вынужден как-то останавливать эту толпу. Людей у него достаточно, но… Сами понимаете. Будут жертвы. Подлость и мерзость со стороны Александра Христофоровича. Но в ваших глазах он, конечно, человек чести. Словно давая Гоголю справиться с новой информацией, Яков Петрович замолчал, выстукивая пальцами по крышке стола незатейливый мотив. Лиза сидела, безжизненно выпрямившись, и смотрела себе под ноги. Губы ее чуть дрожали, но на щеках не было и намека на слезы.?— Александр Христофорович хотя бы из военных. Служил мне когда-то… Скажете, потому к моим методам и привык. По-другому же от чудовища не избавиться,?— иронично продолжил Яков Петрович. —?Верно, решил, что его обманули, когда обещали золотые горы по приезду в Город. А потом слегка рехнулся, портреты моей семьи рисует и проклятиями осыпает. С псами в его случае я, конечно, перегнул, но я?— чудовище, защищавшее жену и семью. Но… Вот наша с вами милая Лиза, которая привычно изображает ангела во плоти, отправляла сирот в заброшенные шахты. Помните, дети пропадали из Колодца? Черный Всадник, перепуганные служащие… Мы даже тела нашли. В шахтах. Рядом с ядовитым озером. Ей вы верите? Она убедительна, не спорю. Лиза, скажи что-нибудь. Я не прав? Я лгу? Вот. Сердце пропустило удар. Лиза и правда даже не попыталась протестовать, только сильнее закусила губу. У них всех на руках кровь. У Якова Петровича, у Александра Христофоровича… Даже у Лизы. Его светлой, удивительной Лизы. Что за проклятая земля? Хоть кто-то… Хоть кто-то здесь заботится о благе простого человека? Трущобы, сироты, нищие… Всем было плевать. Каким-то чудом не потерянный в суматохе последних дней образок Богоматери, спрятанный во внутреннем кармане сюртука, почти обжигал грудь.?— То, что вы задумали, ничуть не менее мерзко,?— гулко возразил Гоголь, едва не закашлявшись. От каждого слова горло драло нещадно, но замолчать?— все равно что признать поражение. —?Государева власть неколебима. А вы… На власть помазанника… Захотели сами здесь… Гоголь осекся, заметив округлившиеся глаза Якова Петровича.?— Вы поверили в этот безумный бред. Господь всемилостивый, Николай Васильевич… —?он расхохотался. —?Вы представляете масштабы Города, моей тайной полиции, так называемой, и армии Империи? Нас раздавят, как жука. Никто не задумается, какие тут невероятные возможности скрыты. На власть Императора. Скажете тоже. Чувствуя себя полным идиотом, Гоголь нахмурился:?— Но тогда…?— Меня всего лишь не устраивает промежуточное звено. Граф Бенкендорф?— старый параноик, пора это признать,?— спокойно отозвался Яков Петрович. —?Может, вы и готовы приносить в жертву этому рехнувшемуся властному болвану горожан, а мне порядком надоело. Я тридцать лет к этому шел. И ни моя дочь, ни вы… Ни даже господин Бинх мне в этом не помешают.?— Я не понимаю,?— мотнул головой Гоголь. Лиза отвернулась?— и даже не вздрогнула, когда Яков Петрович рассказал о Бенкендорфе. Губы ее все еще были плотно сжаты. На Гоголя она так и не посмотрела.?— Вам и не нужно ничего понимать,?— снисходительно проговорил Яков Петрович, снова поднимаясь на ноги. —?Вы всего лишь писатель. Вам вообще во все это лезть не стоило… Но тут и моя вина. Заказ этот… Мне нужно было, чтобы вы оставались на глазах. Мало ли. Вы мне дороги как память с этим своим воскрешением. Лука Трофимович, которого все Темным называли, на вас как-никак первый удачный эликсир опробовал. Вы?— доказательство триумфа Города. Да и вообще… Я от своих слов не отказываюсь. Место моего личного писателя для вас всегда свободно, как, к слову, и место редактора ?Вестника?. Вы мне глубоко симпатичны, а прозорливость, умение разобраться в городских интригах со временем придет. И эту неприятную историю с моей дочерью я, конечно, готов забыть. Ваши отношения с ней не продолжатся. Как только с Бенкендорфом будет покончено, как только власть в Городе не будет зависеть от болванов за стеной, ваши работы мы и в Империи печатать сможем. Еще самым издаваемым писателем станете. Так что, Николай Васильевич? Не особенно надеясь на успех, Гоголь попытался встать. Ноги, к его вящему удивлению, прекрасно слушались. Гоголь поежился: от всего услышанного ему казалось, будто кожу вымазали в липкой и протухшей жиже.?— Вы мне отвратительны,?— гордо проговорил он. —?И ничего общего со всем этим я иметь не хочу.?— Очень жаль,?— будто бы огорченно заметил Яков Петрович, покосившись на Лизу, которая встала из кресла. —?Думаю, однажды вы свое мнение измените. Вопрос времени. Пока же не смею вас задерживать… Только учтите, Гоголь: сболтнете кому то, о чем здесь услышали… Даже о моей дочери, даже ее имя?— и очень пожалеете. Не удостоив Якова Петровича и словом, Гоголь нервно осмотрелся и направился к выходу. Лиза, не обращая внимания на очевидное недовольство Якова Петровича, бросилась ему навстречу и ухватила за предплечье.?— Николай Васильевич, я… Клянусь, я не сказала вам и слова лжи,?— взгляд ее лихорадочно скользил по его лицу, а пальцы дрожали.?— Не мне вас судить,?— тихо ответил Гоголь. —?А справедливого суда в Городе не существует.?— Я буду молиться,?— выдохнула Лиза и, к удивлению Гоголя, коснулась губами его виска, на мгновение задержавшись. Последовавший едва различимый ее шепот Яков Петрович никак не мог слышать. —?Александр Христофорович уже у дверей. Уходите. Он вас не тронет. А Мари… Мари никого не пощадит. Гоголь невольно отшатнулся.?— Стало быть, планируете убийство самого Бенкендорфа,?— послышался холодный голос откуда-то сбоку. —?Укрываете убийцу, которой, вдобавок ко всему, подписан приговор. Позволили мятежникам убить Палача… Доброго дня, Николай Васильевич. Шли бы вы отсюда. Гоголь рывком обернулся, прекрасно зная, кого там увидит. Сжимавший саблю Александр Христофорович, без треуголки и еще более взъерошенный, чем обычно, с ненавистью смотрел на Якова Петровича.?— Уйдем отсюда вместе,?— пересилил себя Гоголь, обращаясь к Лизе. Та лишь едва заметно мотнула головой, выпуская его руку.?— Не согласиться с Александром Христофоровичем было бы глупо,?— скрипнул зубами Яков Петрович и неторопливо зашагал к ним. —?Оставьте в покое мою дочь и уходите, Николай Васильевич. Словно заметив что-то пугающее, Лиза отшатнулась?— и едва не налетела на подобравшегося ближе Александра Христофоровича.?— В отчетах будет, что отразить, верно? —?с притворной мягкостью спросил тот. —?Столько поводов. Если мы уйдем и отправим всего одно проклятое письмо… Вы?— мертвец, Яков Петрович. Бенкендорф от вас мокрого места не оставит. Яков Петрович гордо вскинул голову и бросил быстрый взгляд на двери: на пороге никого не было.?— Отойди от моей дочери,?— холодно произнес он, обращаясь уже к Александру Христофоровичу. Часто моргая, Гоголь вдруг понял, что даже воздух в комнате изменился. Судя по отчаянию, что плеснулось во взгляде Якова Петровича, этот момент уловил и он. Лиза попыталась дернуться, но Александр Христофорович проворно ухватил ее на запястье.?— Но как по мне, вы оба даже простой казни не заслуживаете,?— с ненавистью прошипел он Лизе на ухо, дергая ее на себя. Звякнула пряжка ремня, и видневшаяся из ножен черная рукоять кинжала стала заметнее.?— Гектор! —?крикнул вдруг Яков Петрович, на ходу проворачивая набалдашник трости и обнажая клинок. Из коридора донеслось рычание. Медленно. Слишком медленно, пусть сам Гоголь не то что отреагировать, но и осознать ситуацию не успел. Вскинувший уже руку с саблей Александр Христофорович повернул голову и инстинктивно вздрогнул, на мгновение ослабив хватку. Лиза почти вывернулась, шагнула навстречу, намереваясь то ли попытаться перехватить саблю, то ли просто выбить оружие. Рычание стало громче и Александр Христофорович, отступивший чуть назад, слишком быстро опустил клинок, словно желая ухватить его поудобнее. Сабля самую малость изменила направление?— и желавшая увернуться Лиза буквально напоролась на острие. Явно еще не осознав, что произошло, Александр Христофорович тотчас рванул саблю на себя. Кровь темным пятном разлилась по тонкому кружеву. Лиза тихонько охнула, прижимая пальцы к животу, и медленно осела на пол, мгновение спустя повалившись набок. С лица схлынули все краски. А в следующую секунду Александра Христофоровича сбил с ног знакомый черный пес. Зубы лязгнули?— и сомкнулись на выставленном в защитном жесте предплечье. Яков Петрович, не замечая остолбенело стоявшего Гоголя, упал на колени рядом с Лизой, заставляя ту крепче держать рану, и принялся шарить по мундиру?— не иначе как в поисках очередного эликсира.?— Что я… Я могу помочь,?— тихо выдохнул Гоголь, ковыляя к Лизе. Та одарила его лишь полным презрения взглядом, прежде чем потерять сознание.?— Рану пережмите,?— чеканно произнес Яков Петрович, выуживая из кармана пузырек и зубами выдирая пробку. —?Не приведи бог лезвие ядом смазано… Гоголь послушно опустил руки. Косточек корсета не ощущалось: нарочно, что ли, Лиза оделась свободнее обычного, словно подражая Ганне. А может, не позволила местным слугам себя шнуровать: какая теперь, в сущности, разница. Лезвию только и нужно было, что ткань вспороть. Кровь полилась сквозь пальцы: пользы от действий Гоголя не было совершенно. Рычание пса стало каким-то сиплым. Где-то за спиной послышалась неясная возня. Пес едва различимо заскулил и затих. Не успевая впихнуть пузырек с эликсиром мало что понимающему Гоголю, Яков Петрович чертыхнулся и свободной рукой потянулся к отброшенному клинку… Похоже, именно это и спасло его от разбитого носа. Тяжелый сапог Александра Христофоровича ударил не по лицу, а лишь по локтю. Открытый пузырек вылетел из рук Якова Петровича. Зеленоватое содержимое медленно впитывалось в ковер. Седые волосы Александра Христофоровича, лицо, одежда?— все было перемазано кровью. Пес здорово подрал его когтями, плотный, пусть и поношенный мундир местами висел клочьями. Стоял Александр Христофорович, однако, вполне себе ровно, да и решимости во взгляде не убавилось. Казалось, всепоглощающая ненависть затмевала любую боль. Саблю он выпустил, когда отбивался от губернаторского пса, и теперь сжимал лишь длинный кинжал, перемазанный в крови. Судя по груде поблескивающего от мокрых пятен черного меха, валяющейся в паре шагов,?— в собачьей крови. Не размениваясь на лишние слова, Александр Христофорович ухватил Якова Петровича за плечо, взмахнув кинжалом. Гоголь, понимая, что ничего не сможет сделать, машинально склонился над Лизой, пытаясь закрыть ту от новый возможных ран… И услышал хруст, тотчас сменившийся глухим звуком: словно весь воздух из легких выпустило. Тяжело шаркнули подошвы сапог. Гоголь поднял голову ровно в тот момент, когда кинжал, чуть сверкнув на солнце, бесшумно упал прямо на губернаторские ковры. В комнате появилось еще одно действующее лицо: судя по недовольному взгляду Якова Петровича, этот гость вовсе не был неожиданным. В шаге от них стоял высокий человек в черном камзоле. Лицо его скрывал глухой грубый платок, а в руках поблескивал металл: совершенно обычная сабля, с которыми разгуливали темные мундиры. Человек чего-то ждал, хотя в любой момент мог разделаться со своим противником: тот был в совершенно ужасном состоянии. Александр Христофорович, согнувшись едва ли не пополам, неловко шагнул в сторону: будто бы его по голове чем-то тяжелым огрели. Наклонился, чтобы подобрать собственную саблю. С трудом ухватившись за эфес и насилу не завалившись на колени, он развернулся к человеку с закрытым лицом, гордо вздернул подбородок:?— Не я, не народ, так… Не позволив ему закончить фразу, сабля взвилась и с едва различимым свистом рассекла воздух. Александр Христофорович кулем повалился на пол, а рядом?— его отрубленная голова. Гоголь поспешил отвернуться: ему стало дурно.?— Ты не спешила,?— не скрывая недовольства, бросил Яков Петрович и принялся взглядом искать отлетевший в сторону пузырек. —?Дьявол… Человек с закрытым лицом не произнес и слова, только кивнул в сторону лежавшей без сознания Лизы.?— Я не знаю, она… Она не дышит,?— тихо ответил Гоголь, рассудив, что обращаются к нему. Яков Петрович при всем желании не мог затылком увидеть этого жеста.?— Мари, срочно сюда кого-нибудь из аптекарей,?— холодно отчеканил Яков Петрович, сжимая кулаки. —?Это был последний… Черт. Времени нет. Гоголь, вон отсюда.?— Я останусь… —?возразил Гоголь и почувствовал, как окровавленное лезвие сабли коснулось его подбородка. Человек, скрывавший лицо, не позволял усомниться в твердости своих намерений.?— Я. Сказал. Вон отсюда,?— медленно проговорил Яков Петрович, прежде чем поднять бездыханное тело Лизы на руки. —?Мари, вышвырни его.*** Окинув долгим взглядом нетронутое здание Башни, Тарасевич расплылся в привычной улыбке. Рот тотчас заполнил соленый железный привкус: рассеченная губа только-только перестала кровить, и вот?— снова. Наспех стирая красную каплю, побежавшую по грязному подбородку, Тарасевич подошел к Торжевскому. Тот, стискивая в руках короткую саблю, стоял у порядком обгоревшего клочка живой изгороди. Листья с этих кустов сорвало уже давно, а теперь еще и ветки почернели. Глубоко вдыхая терпкий запах дыма, Тарасевич думал, что весной эта изгородь вряд ли оживет.?— Небольшая потеря,?— довольно громко произнес он, относительно чистым запястьем промакивая уголок рта. —?Между ограждением и этими бесполезными кустами слишком большое расстояние. Здесь могли прятаться… Торжевский махнул рукой, заставляя Тарасевича замолчать.?— Не наше дело. Если новый глава Башни пожелает, высадит новые,?— суховато бросил Торжевский, отряхивая мундир от пыли. Сновавшие вокруг подопечные Якушина без особых усилий уводили последних мятежников. На штурм Башни из Трущоб вышло от силы полсотни человек, толком невооруженных. Старые клинки, затупившиеся, проржавевшие… Камни, вилы?— смешно, не будь все они горожанами. Губернаторские даже опасались, что какая-то часть мятежников, подготовленная куда лучше, все-таки отправилась на Управу. А так… Даже псов спускать не стали. Обошлись своими силами. Повозиться пришлось: лишних трупов не хотелось. Трое мертвых мятежников?— неплохой результат, если подумать. Раненых куда больше, конечно. Теперь к ним в лечебнице нужно охрану приставить, но это совсем пустяки. Своими людьми Торжевский, судя по какому-то расслабленному выражению лица, оказался почти доволен. Потерь нет, лишь двое серьезно раненных, остальные?— с царапинами, за пару часов вылечат. Как знал Михаил Васильевич, кого стоит вывести на защиту площади, помимо своих людей. Даже воспитанников сиротского дома, которым Якушин заведовал, а еще старших из ?Часовни? и ?Колодца? сюда отправил. Сколько среди них выходцев из Трущоб? Свои для мятежников, считай. Только Городу преданы. Да и сам Торжевский, толком не оклемавшись после стычки с Палачом, в толпу пошел. Его отряды?— личные, в черных мундирах, те, которые формально числились охранительной командой губернатора,?— за начальником, судя по сияющим глазам, теперь и в огонь, и в воду. В их преданности и раньше не приходилось сомневаться, но после самого настоящего чуда… Сколько из них, пятеро, стояли в карауле в палате, когда Торжевский перестал дышать, до последнего цепляясь за жизнь? И когда его с того света вернули эликсиры… Неудивительно, что стоило Торжевскому подняться на ноги, чтобы отправиться на поиски Палача, никто возразить не посмел. Даже дорогу не преградили: расступились, небось, с глубоким поклоном. Никакой мистики. Сила духа и та самая руда, свойства которой до сих пор оставались для многих большой тайной. И начальнику Башни придется с этим работать.?— Новый? —?Тарасевич невольно шагнул ближе, озираясь по сторонам.?— Не то чтобы совсем новый… Данишевский не возражал,?— спокойно ответил Торжевский и ненадолго замолчал. —?Вернее, не стал препятствовать. Не дурак же. Уступил куда более опытному… Завтра, я надеюсь, дела примет. Басаврюк его встретит. Отчего-то в голосе Торжевского не было особой радости, только непривычное безжизненное равнодушие. Взгляд его цепко скользил по крышам домов, и Тарасевич подумал, что среди всех мятежей последних дней перестановки в Управе или Башне?— сводящая зубы тоска. Но мысль это занимала его лишь мгновение. Все-таки гости, которых встречал Басаврюк, были личностями выдающимися. И оттого отношение к ним Торжевского порядком настораживало. Тарасевич мрачно подумал, что его начальник и новое руководство Башни легко могут не найти общий язык. Черт знает, сколько личного в этой истории превратится в важное для всего Города.?— Не имеет значения,?— решительно выдохнул Торжевский и, вернув саблю в ножны, повернулся к Тарасевичу. —?Мальчишку взяли? Степан Никифорович, значит…?— Воспитанник ?Часовни?,?— с готовностью кивнул Тарасевич, рукой указывая на стоящую полукругом небольшую группу служащих в мундирах: не только черных, но и зеленых. В шаге от них сидел черный пес, безотрывно смотревший куда-то им под ноги. Торжевский стиснул зубы и рваным движением поправил полы мундира. Темное сукно тут и там было вспорото чужим оружием. Вот только металл ни разу не задел самого Торжевского. Похоже, парой синяков да ссадинами обошелся. Скулу камнем хорошо оцарапало, как только сознание не потерял? А в висок бы пришлось?— и кто знает, может, и побеседовать больше не довелось.?— Хороший парень,?— с нескрываемой горечью произнес Торжевский, шагая к своим. —?Правильно сделал. По-человечески. Своих узнал?— и пожалел.?— Человек таким мятежом управлять не может. Человеческое проиграет,?— скривился Тарасевич. —?Прекрасно знал, что против таких же горожан выходит.?— Глупо, да,?— рассеянно отозвался Торжевский. В голосе его не было ни иронии, ни неодобрения. —?По-рыцарски, как он сам решил. Не станет убивать собственных братьев по приюту, с позволения сказать. Тарасевич невольно скривился. То, что его начальник почему-то проникся уважением к этому мятежнику, который ошивался рядом с Александром Христофоровичем, казалось по меньшей мере странным. Мало ли их, таких отчаянных, неблагодарных и без головы на плечах? Литераторов, вроде Гоголя и Лермонтова, которые на страницах газетенок творили не меньшие в своей смелости непотребства, Торжевский на дух не переносил.?— Вы боитесь, что мы из него мученика сделаем? —?от собственной неожиданной догадки Тарасевич застыл на месте. Не хватало только этого парня отпустить. Это в первый раз он так ошибся, зубы показывать не стал. Голову, считай, сам на колоду палачу положил. Благородство. А во второй? Нет, такие учатся на подобных просчетах. Жестче становятся. И разума?— практического разума?— у парня куда больше, чем у рехнувшегося на собственной мести Бинха.?— Не боюсь,?— мотнул головой Торжевский. —?В Трущобах на его место, да и на место Александра Христофоровича найдется человек. Такой, кто о его заслугах даже не вспомнит. И об истинной роли тоже. Так… Кумушки поплачут вечерком, и все. Словно и не было вас на белом свете, Степан Никифорович. Мрачно улыбнувшись, Торжевский хлопнул в ладоши. Господа в мундирах расступились, открывая взору сидевшего на мостовой взъерошенного Тесака. Разбитый нос, ссадина на щеке, порванный кафтан… Разве что за ребра держится, а так?— вполне неплохо выглядит. Во всяком случае, для человека, который всего час назад повел народ на штурм важнейшего из городских учреждений и проиграл.?— Повесите? —?Тесак вскинул голову и одарил Торжевского с Тарасевичем презрительным взглядом. Голос из-за разбитого носа звучал гнусаво. Торжевский не ответил, только самую малость склонил голову: будто пытался увидеть что-то в чертах Тесака.?— Предпочел бы сидеть в казематах? —?негромко спросил Тарасевич, расплываясь в привычной улыбке. Никакого веселья?— старая маска, разве что с большим ехидством. —?Вот она, неприглядная правда. Ни на что вы ради Города не готовы. Все только ради собственной шкуры.?— Никто из нас не юлит, притворяясь несогласным,?— гневно прорычал Тесак, глядя исподлобья. —?Не продает собственную семью ради места потеплее. Тарасевич лишь усмехнулся. Конечно. И Лиза Данишевская, и Александр Христофорович его чуть не с распростертыми объятиями приняли, когда узнали, чей он внук. Конечно… В их головах просто не укладывалось, что за убитого деда, бывшего первым городским губернатором, Тарасевич мстить вовсе не желает. Почему вообще должна была проснуться такая жажда мести? Дедушка был тем еще идиотом, не смыслившим ничего, что происходило вокруг семьи главного аптекаря. Проворонил сразу двух наглых и решительных бывших военных, затеявших собственную игру. Даже не видел, что Город?— это куда больше, чем огражденный от Империи клочок земли. Яков Петрович же разобрался только с дедом: бабушка и мать Тарасевича жили припеваючи. Сам Павел Семенович и выучился, и дослужиться до важных чинов мог бы… Так где здесь повод быть недовольным? Из-за упущенной губернаторской власти??— Семья, Тесак, тоже может ошибаться,?— снисходительно ответил Тарасевич. —?Хотя какая семья мне человек, которого я даже не видел ни разу? Он?— лишь память. А мы все?— здесь и сейчас. Лелеять старые обиды, мстить… Непродуктивно. Вот куда вас с господином Бинхом месть завела? Тесак шумно выдохнул и попытался встать. Пес чуть в стороне тотчас зарычал и оскалился, а двое господ в темных мундирах выхватили сабли. Тесак бесшумно засмеялся, прижав тыльную сторону ладони к переносице. Действительно, смешно. Все равно умирать, а они ему металлом угрожают.?— Хватит. Оружие убрать,?— отчеканил Торжевский командным тоном, заставившим всех вздрогнуть. —?Тарасевич… Запоминайте, для отчета. Степан Никифорович своим людям скомандовал отступать. Те не послушали. И тогда сам пошел следом.?— Но разве… —?Тарасевич осекся.?— Я хоть в чем-то солгал? В отчете будет правда. В официальном отчете,?— даже не взглянув на Тарасевича, заметил Торжевский, вынимая собственную саблю. —?Вы не бросили своих людей, даже когда те потеряли контроль. Я и сам поступил бы также. Вы не хотели лишних жертв. Я вас не повешу. Это вас недостойно.?— Благ… Благодарю,?— чуть запнувшись, ответил Тесак. Бросил быстрый взгляд на сверкнувший металл, облизнул губы?— и через боль выпрямился, поднимая выше голову. Черный пес, словно что-то почуяв, подошел к Торжевскому и ткнулся тому носом в бедро. Тарасевич только в очередной раз вытер подсохшую на подбородке кровь и расправил плечи. Возражать не стал: Торжевский имел полное право решать вопрос с мятежником так, как пожелает. Слышавшие слова начальника, стоявшие рядом господа в мундирах одобрительно переглянулись. Торжевский горько улыбнулся и взмахнул остро заточенной саблей. Жизнь погасла в глазах Степана Никифоровича Тесака в считанные мгновения. Отрубленная голова с неприятным звуком упала на мостовую.*** Гоголю казалось, что он сходит с ума. Сколько он ходил по Городу, когда тот человек в черном камзоле выставил его за ворота, Гоголь не знал. Просто шел, не разбирая дороги, натыкаясь на случайных прохожих, в последнюю секунду уворачивался от выраставших на его пути фонарных столбов, почти не слышал приближающихся повозок с недовольными криками кучеров или пассажиров… Мир вокруг стал по-настоящему серым. Без всяких шуток: серое небо, серые дома… Даже люди совершенно бесцветные, с изможденными и безжизненными лицами в каких-то латаных и вылинявших одеждах. Кажется, было ветрено, и полы крылатки и то и дело взмывали в воздух, но Гоголь этого почти не замечал. Проклятый Город. Проклятые земли. Прокляты чиновники в Управе и прокляты люди в бедняцких комнатушках. Прокляты аптекари, творившие все это непотребство, и прокляты те, кто пытается с этим справиться. Прокляты?— и мертвы, потому что воздается по делам. Спрятанный под одеждой образок обжигал сильнее раскаленного угля. Кажется, вокруг стремительно темнело. Или, наоборот, светало. Этого Гоголь тоже не понимал, да и не интересовало его это. Ветром наносило лишь слабый аромат сухой полыни и едкий запах гари. Где-то далеко кричали люди, лаяли собаки… Здесь ли? Возможно, Город?— это один большой мираж? Разве может быть такое отвратительное место настоящим? Кровь и смерти. Руда не несла больше ничего, кроме горя и страданий. Она нарушала законы природы, люди сами их нарушали?— и расплачивались. Сошел с ума Александр Христофорович, а теперь и вовсе убит. Погибла Лиза. Где-то там, у Башни, возможно, прямо сейчас темные мундиры резали мятежников… Кто их повел? Кто решился? А он, Гоголь, проклятый счастливчик. Выжил в очередной раз. Кажется, ему вслед люди оборачивались?— бог знает, может, слишком странно шел. Или узнавали? Губернаторский писатель… Жизнь, величайшая милость. Написал дурную вещь?— ее сожгли, пожурили и снова отправили в этот ад.Пиши дальше, литератор. Ты и Губернатору до сих пор нужен. Ты же своего мнения не имеешь. Поверишь всему, на что укажут… А чтобы снова не ввязался в дурную историю, тебя поближе к Управе передвинут. Кажется, даже у статуи Казимира Мазовецкого было больше свободы. Лиза погибла. Сбежать из Города не получится. Зато оставались Оксана, Ганна, Вакула с маленькой Василиной… Он их всех подвел. Их помилуют? Если он, Гоголь, не вернется и не станет служить Якову Петровичу, что сделают с ними со всеми? Мятежники… А есть ли настоящие мятежники? Те, которым и правда не все равно? Те, кто хоть сколько-то беспокоится о горожанах? Наверняка Губернатор и прав, и Лиза хотела всего лишь уехать, выбраться. Кому, как не родному отцу знать, какими мечтами живет его дочь. Конечно, прав он и в том, что Александр Христофорович вовсе не надеялся на какую-то победу мятежников: помешался на собственной мести. Люди гибли, а Город жил, как и раньше. Не стало ни лучше, ни хуже?— для всех. Пойти и набраться в трактире? Да он и так шатается по улицам, как пьяный. Ноги уже не слушаются, нос покраснел… Небось, все пятки смозолил. Что ему вообще теперь делать? Куда податься? Палач, может, и мертв, но сейчас тот приговор казался подарком небес. А сам он… Нет, сам свою жизнь оборвать он не сможет. Лиза… Лиза любила его? Правду она сказала Губернатору? Солгала? Теперь уже и не узнает. Хотя… Какая разница, в сущности. Он сам ее никогда не забудет. А предательство… Было ли оно? Кто знает, была ли искренней Елизавета Яковлевна, но сам-то Гоголь ее полюбил. По-настоящему. Да и простил он ей… Он был почти счастлив. Он знал, в чем его роль, в чем смысл всего, что он делает. Он горел помощью Городу… Безумие липкими щупальцами охватывало сознание. Вновь и вновь перед глазами возникали образы прошлого. Окровавленная Лиза. Ее безжизненные и полные презрения глаза. Отрубленная голова Александра Христофоровича. Отчаянный страх, что отразился на лице Губернатора, стоило Лизе перестать дышать. Пузырьки с лекарствами. Вездесущие крысы. Веревки и перекошенные лица висельников. Лежащая на сцене отравленная танцовщица с алым цветком на груди… Наглая усмешка Лермонтова, его голос, повторяющий, какое ничтожество наняли в ?Обозреватель?. Худощавый мужчина в черном цилиндре из кошмаров, с перетянутым тряпьем носом. Тихие молитвы матери?— и ее письмо, которое пришло уже в Город…?— Ник… Николай Васильевич! —?громкий женский голос оборвал череду образов, возвращая в серую действительность. Гоголь обернулся, даже не подумав расправить ссутуленные плечи, и почувствовал, как от щек отливает кровь. Оксана была… Белоснежной в этой серости. Разве что черные, как смоль, всклокоченные волосы казались темной короной. А так… Бледное лицо. Воспаленные губы?— искусанные и потемневшие, словно от запекшейся крови. Просторное многослойное белое платье, напоминавшее скорее ночные одежды. Множество кружев, тончайшими складками окутывавших ее фигуру. Худые пальцы, сжимавшие подозрительно знакомый дуэльный пистолет. Глаза ее сияли совершенно безумным блеском. Такой Оксана никогда на его памяти не была, даже в самую их первую встречу. С ее губ сорвалось только имя. Отрывисто, с короткой паузой?— но и этого оказалось достаточно, чтобы Гоголь понял: Оксана выстрелит. Не засомневается. Она уже решилась. Наверное, он это заслужил. Он, если подумать, навредил ей куда сильнее, чем помог. Глупые, бессмысленные надежды убивают душу: это Гоголь по себе знал.?— Он вас отпустил,?— не моргая, по слогам проговорила Оксана. —?Яков Петрович. Наш хозяин… Наш всеобщий любящий батюшка. Милостивый… В газете утром ничего не было. Рукописи нет. Они погибнут, Тесак мертв, а ты… Тебя отпустили. Ты бросился к ней, зачем тебе Город… Отпустили… Оксана совершенно точно была не в себе. Впервые за всю его бездумную прогулку Гоголь что-то почувствовал, кроме отвращения к самому себе. Страх. За Оксану. Даже не за ее душу, а за ее здоровье. Если она сейчас выстрелит, а потом придет в себя… И пожалеет. Не справится, попытается руки на себя наложить… Каким бы он, Гоголь, омерзительным не был, такая смерть для него?— незаслуженно просто. Даже смертью сделать хуже…?— Оксана,?— мягко начал он, шагнув ближе и выставив ладонь вперед. —?Опусти. Мы можем исправить все. И никто напрасно не… Уши пылали. Гоголь прекрасно понимал, какую чепуху несет, но нужно было чем-то занять Оксану. Отвлечь?— а потом попытаться отобрать оружие. Не его, так себя покалечит. Ладно хоть в переулке не было никого.?— Не смей ко мне подходить! —?совершенно безумно взвизгнула Оксана. Дуло пистолета ходило ходуном: руки ее дрожали. Гоголь кивнул, успокаивающе выставляя обе руки вперед.?— Ты виноват! —?крикнула Оксана. —?Все ты! Я не знала ничего, не помнила. Я не хочу… Я же среди них, а не там! А тебе все равно… Не понимая ровным счетом ничего, Гоголь снова шагнул ближе к Оксане. До пистолета можно было дотянуться?— если чуть-чуть вперед податься.?— Ты тоже служишь ему. Якову,?— прошипела Оксана: лицо ее скривилось, словно перед самым носом оказалось что-то протухшее и подгнившее. —?Ты тоже знал, вы все знали, вы мною пользовались. СанХристофорыч хотел, чтобы я убила его, дал мне эту пакость… А он не умрет, никогда не умрет. И я убью тебя. Будь ты проклят… Что-то тихо щелкнуло. Глаза Оксаны распахнулись шире. Повинуясь внезапному порыву ветра, заколыхались кружева. Чувствуя, как в грудь почти упирается дуло дуэльного пистолета, Гоголь машинально шагнул в сторону, чтобы хоть как-то увернуться, споткнулся… Одна пуля, немного проклятого везения… Явно что-то заметив, Оксана широко улыбнулась, обнажая зубы, и склонила голову на бок. Громыхнул выстрел: звук гулко отдавался от стен. Воздух наполнил запах пороха, а от облака дыма не было видно решительно ничего. Понимая, что пистолет перед собой больше не видит, Гоголь вздрогнул: на щеку попало что-то мокрое. В то же мгновение послышался неясный шорох и новый странный звук. Дым рассеивался?— и Гоголь разглядел прямо перед собой груду белых кружев, по которым расползалось темно-красное пятно. Черные волосы, разметавшиеся по слою грязи, который покрывал камни. Неестественно выгнутые руки. Помутневшие светлые глаза Оксаны… И уродливую рваную дыру среди окровавленных кружев на груди. Чувствуя, как к горлу подступает тошнота, Гоголь уткнулся носом в кулак. На глаза навернулись слезы, по шее побежал холодный пот.?— Простите, Николай Васильевич,?— послышался новый знакомый голос. Из почти незаметной ниши в стене выбрался худощавый высокий мужчина: Данишевский, сжимавший ставший бесполезным второй из дуэльных пистолетов Лермонтова. Первый, похоже, лежал в нескольких дюймах от остывающей ладони Оксаны.?— Вы ее убили,?— произнес очевидное Гоголь, судорожно пытаясь осознать происходящее.?— Иначе она бы убила вас,?— мрачно ответил Данишевский, подходя ближе. —?Оксана Тимофеевна давно была не в себе. Я лечил ее почти четырнадцать лет назад. Думал, что она справилась… А хватило всего одного случайного воспоминания, чтобы все мои труды… Данишевский замолчал и опустился рядом с Оксаной, каким-то мягким жестом закрывая той глаза.?— Лечили,?— машинально повторил Гоголь. Лечебницы при Башне. Даже Бомгарт упоминал, будто у Оксаны были какие-то проблемы. А ведь он, Гоголь, наивно полагал, что первым додумался отвести несчастную к лекарям.?— У Оксаны было очень непростое детство. Мать… Мать была недовольна, что вынуждена тратить молодость на дочь,?— тихо говорил Данишевский, будто бы самому себе. —?Хрупкое здоровье… Слабые нервы. Больная душа. Оксана не выдержала, и однажды, после очередной ссоры, ее убила. Заколола родную мать ножом. Ей тогда было всего шестнадцать. Разум предпочел забыть… Чтобы не винить себя попусту. В сознании Гоголя вдруг сами собой возникли последние слова Александра Христофоровича. Незаконченная фраза. Вот что он имел в виду… Это он дал Оксане пистолет. Не он сам, так чужими руками хотел добраться до Губернатора. Омерзительно. Даже Оксану впутали во всю эту грязь. А он… Он сам не заметил. Слишком увлекся Лизой.?— Я шел за вами, Николай Васильевич. Вы очень нездорово выглядели,?— негромко продолжил Данишевский, поднимаясь на ноги. —?И вдруг появилась Оксана. Простите, я… Я растерялся. Не мог допустить, чтобы… Простите. Непонимающе нахмурившись, Гоголь шмыгнул носом. Дурнота не прошла, а разум словно не желал складывать слова в предложения.?— Я ужасно корыстен, понимаю. И вообще сейчас не лучшее время,?— Данишевский рвано выдохнул и цепко взглянул на Гоголя. —?Я полагал, вы оказались в Управе с моей женой. Но Лиза… Лиза оттуда до сих пор не вышла. Что с ней, ей не причинили вреда? Прошу вас. Расскажите. От искреннего беспокойства, которого Данишевский даже не скрывал, Гоголю стало не по себе. Воспоминание об умирающей Лизе и вовсе заставило волосы на голове зашевелиться. Он виноват в смерти обеих, если подумать. Разрушил жизни обеих. Лишил Лизу последней защиты, а Оксану… Просто бросил, когда увлекся другой, еще не сломанной игрушкой. Судорожно пытаясь подобрать слова, Гоголь стиснул кулаки и уставился пустым взглядом на тело Оксаны. Кровь, которая виделась ему черной, теперь стала темно-вишневой.Цвета снова возвращались. Мир переставал быть серым, но на душе от этого становилось еще тяжелее.