Глава 27. ...чего ты ждал, чем дорожил, о чем мечтал (1/1)

— Если мы сейчас не вмешаемся, то очень скоро наше слово вообще перестанет что-либо значить,?— продолжал стоять на своем Гоголь. Сидевший за столом Вакула молчал, разве что казался куда мрачнее обычного. Слова Гоголя он будто бы не слышал, а если и слышал, то игнорировал. Ссутулив плечи, он поглядывал то на пустой пузырек на столе, то на самого Гоголя. Решать?— только Вакуле. Ни Ганна, ни кто-то еще не посмеет напечатать в газете такое. Если у них не получится, то всей редакции непоздоровится. Темные мундиры всей сворой навалятся, даром, что Торжевский то ли пропал, то ли тяжело ранен, то ли вовсе помер, как весь Город шепчется. Губернатор будет очень недоволен. Только в ладоши хлопнет?— и все. В кабинете дома у Вакулы никогда не было уютно. Нет, не грязно или что-то в этом духе, скорее?— пусто. Сколько Гоголь помнил, стены здесь оставались вот такими, безо всякого шелка или обоев. Только серая мрачная краска на одной стене, через которую проглядывали неясные очертания рисунков, и полосы, оставшиеся от содранной когда-то бумаги, на трех других. Василина как-то рассказала, будто ее отец когда-то по просьбе матери начинал разрисовывать стены. Сам Вакула на этот счет хранил молчание. Не было здесь ни стеллажей с документами, ни полок с книгами… Закрытый на замок шкаф, несколько стульев и тяжелый стол, явно привезенный из-за Ворот. Было еще и довольно удобное кресло, но его, по всей видимости, сюда приволокла Ганна. Слишком новая обивка, слишком яркие цвета?— вряд ли оно осталось от матери Василины. Гоголю всегда казалось, что все вещи, которые напоминали об умершей жене, Вакула раздал или выбросил. Чтобы не мучиться, не иначе. Ганна и сейчас сидела в этом кресле, подобрав под себя босые ноги. Прекрасно понимая, что вряд ли вызовет у нее светлые чувства, Гоголь заявился ранним утром к ней домой и думал, что вытащит из постели, а в итоге застал сидящей над старыми выпусками ?Обозревателя? и чашкой остывшего чая и тлеющей сигаретой. Правда, даже получил почти искреннюю, но немного усталую и печальную улыбку, когда рассказал, что ему помогли сбежать от палача. О том, что побег устроили Тарасевич и Лиза, упоминать не стал: кто знает, как Ганна на это отреагирует. Гоголю было слишком неуютно от одной мысли, что он влез не только в семью Данишевских, но еще и в эти непонятные отношения Лизы и Ганны. Лиза осталась в том же доме, где они прятались от палача. Просить ее поговорить с Ганной Гоголь просто не посмел: понимал, что не имеет на такое никакого права. К тому же, вся эта история с Губернатором была не рядовой личной проблемой, а чем-то куда более важным. Сущее неуважение: посылать кого-то другого в редакцию, чтобы договориться о самоубийственных заявлениях на страницах ?Обозревателя?. Ганна отнеслась к Гоголю пусть и сдержанно, но вполне гостеприимно. Выслушала?— и, торопливо набросив плащ и зашнуровав ботинки, буквально поволокла его домой к Вакуле. В редакции они встретиться не могли по понятным причинам. Опасно, конечно, расхаживать по улицам, пока где-то там же разгуливает палач, но другого выхода не было. Вакула?— на удивление взъерошенный и невыспавшийся?— открыл двери им почти сразу и, за исключением дежурных приветствий, до сих пор не проронил ни единого слова.?— До нас всех доходили такие слухи,?— осторожно заметила Ганна, чуть шевельнувшись в кресле. —?История с бунтом крысоловов… Не знаю. Все было спокойно, пока Бенкендорф в очередной раз не прислал Палача. Таких бунтов в Городе никогда не было, Губернатор не допускал, а тут словно нарочно не вмешивался. А как только стало по-настоящему опасно… Говорят, даже из Трущоб люди пришли на помощь. Неохотно повернувшись, Вакула с явным вниманием выслушал Ганну, а потом положил ладони на столешницу.?— Я, конечно, рад видеть вас живым, Николай Васильевич,?— севшим голосом начал он и громко откашлялся,?— но вам не кажется, что вы зря лезете в такую глубокую политику??— Меня уже приговорили,?— отчеканил Гоголь, выпрямившись. —?Мне терять нечего.?— Всегда есть, что терять,?— сухо бросил Вакула и тяжело вздохнул. —?Молоды вы еще. Просто не понимаете, сколько у вас еще может отобрать тот же Губернатор, кроме жизни. Мне с утра записку принесли. Говорят, палач уже на том свете. Крысоловы постарались. Успели, представляете? Смутившись, Гоголь опустил голову. Вакула, как и всегда, был прав: если они влезут в эту историю, Губернатор по-честному играть не станет. Все слова Гоголя о скорой казни и правда были лишь бравадой. Губернатор же легко мог добраться до кого угодно: хоть до Оксаны, хоть до Лизы. И если у Лизы еще был шанс как-то выбраться, то Оксана оставалась в куда большей опасности.?— Если это не слухи, у Города большие проблемы,?— негромко заметила Ганна, опуская ноги обратно в ботинки. —?Ни Аракчеев, ни Бенкендорф такого произвола не простят.?— Губернатор назначит виновных, если пожелает,?— машинально заметил Вакула, явно о чем-то рассуждая про себя.?— Ради чего тогда все это представление? —?тотчас спросила Ганна. —?Приговор не отменят. Горожане все равно умрут.?— Ради того, чтобы горожане объединились. Пушкин тоже, как я посмотрю, теперь Губернатору прислуживает,?— Вакула постучал по столу. —?Чего-то не хватает. Чего-то… Заложив руки за спину, Гоголь тряхнул головой: грязные волосы ударили по щекам. Слова Ганны показались ему слишком уж… Неэмоциональными, что ли. Словно спорить, предлагать варианты ей было неинтересно. Что ей рассказала Лиза? Но если Ганне известно, почему она не намекнет Вакуле как-то понятнее??— Я знаю, что в Городе долгое время работа посланный Бенкендорфом человек. Ревизор,?— медленно начал он, чувствуя на себе пристальный взгляд Вакулы. —?Он готовил отчет о всех нарушениях и проблемах.?— Отчет отправлен? —?тотчас спросил Вакула.?— Не знаю. Только знаю, что о ревизоре Губернатору донесли,?— отозвался Гоголь. Ганна смотрела куда-то сквозь него и даже не пыталась вмешаться.?— Под Губернатором явно зашаталось кресло,?— Вакула погладил бороду и шмыгнул носом. —?Это уже повод. Оказаться в шахтах ему самому очень не хочется, я уверен. Ничерта хорошего… Плечи его расправились, а помутневшие было глаза загорелись беспокойным огнем. Гоголь знал это выражение лица: Вакула что-то задумал.?— Вакула Ефимович, если люди сейчас промолчат, уже через неделю у нас может начаться настоящая война со всей Империей,?— пылко напомнил Гоголь о том, с чего, собственно, и начал.?— Люди не пойдут на Управу, Николай Васильевич,?— негромко заметила Ганна, одергивая украшенные кружевом рукава. —?Люди предпочитают просто жить. А при этом Губернаторе или при новом?— им все равно. Да и верят, что Государь простых не тронет. Только неугодного. От отчаяния Гоголь замотал головой.?— Их травят. Нарочно подсовывают эликсиры похуже, испытывают аптекарскую дрянь,?— заговорил он, то и дело сбиваясь, чтобы вдохнуть поглубже: воздуха не хватало. —?Издеваются, словно над мышами в клетке…?— Это делают все, от Бенкендорфа до последнего мальчишки, нацепившего темный мундир,?— небрежно возразил Вакула, поднимаясь на ноги. —?В Городе на каждом шагу отрава, в каждом глотке воздуха. Это не подойдет. Люди привыкли, Ганна права. Мысли не метались по голове, как это обычно бывало. Не просто идеи рождались со скрипом: даже размышлять стало тяжело. От этого разговора, возможно, зависела жизнь каждого в Городе, а он не может даже слова подобрать. Нет, так не пойдет. Уперевшись кулаками в стол, Гоголь исподлобья поглядел на Вакулу:?— Но если Губернатор затеял стать единственным правителем здесь, разве будет слово Государя защищать горожан? —?отрывисто произнес он.?— За батюшку-Императора… —?буркнул себе под нос Вакула и несколько раз моргнул. —?Нас за такое… Да и кто нам поверит? Торопливо убирая со лба прилипшую прядь, Гоголь выпрямился. Расправил воротник мятой рубахи, дернул подбородком?— и, протягивая руку Вакуле, шагнул ближе.?— Мне поверят. Я напишу. Дайте мне несколько часов,?— хрипло попросил он. —?Я?— личный писатель Губернатора. Горожане уверены, что мне известно многое.?— Но это лишь домыслы,?— еще сильнее нахмурился Вакула.?— Эти домыслы могут подтвердиться через несколько часов. Сегодня состоится казнь бунтовщиков. Ночью последнего поймали,?— вмешалась Ганна. —?Мы не можем остаться в стороне. Но… Я все пойму, если ты не захочешь. У тебя?— Василина.Вакула даже в лице переменился от слов Ганны. Тяжело повернувшись, он гневно на нее уставился и сжал кулаки:?— Что я вас, двух идиотов, одних оставлю? —?прогудел Вакула, отчего Ганна тепло улыбнулась. —?Все равно потом мне вас вытаскивай… Значит, вот что. Я сейчас ухожу. Порасспрашиваю народ, послушаю, что говорят… Постараюсь вернуться сюда до проклятых казней. Если не успею, Ганна, ты забежишь. Гоголь… Бумага, чернила?— бери и пиши. Даже носа никуда не высовывай, вдруг про смерть палача люди врут. Василина у бабушки, мешать не будет… Чтобы часа через четыре у нас была лучшая твоя работа. Нам нужно встряхнуть Город, полумеры только помешают. Править придется уже в типографии. Я займусь… Но черновик должен быть лучшим. Ганна поднялась на ноги и похлопала Гоголя по плечу:?— Я поговорю с другими редакторами… Или еще кем из газет,?— она машинально поправила бант на шее. —?Надо к лермонтовским зайти, эти должны быть в курсе… Если найду самого Лермонтова, может, договорюсь хотя бы на заметку. Будьте осторожнее, оба. Уже представляя, что именно будет писать, Гоголь широко улыбнулся. Эти несколько дней ему безумно не хватало вот такого Вакулы: способного влезть во что угодно ради стоящего дела. Что уж и говорить о Ганне: он искренне полагал, что история с Лизой окончательно испортит их отношения. Зря боялся, как оказалось.*** На стол перед Губернатором с неприятным чавкающим звуком опустилась отрубленная голова Палача. Смерть не прибавила покойному красоты. И без того худое лицо словно высушило, бледная кожа приобрела неприятный синюшный оттенок. С жидких волос, прилипших к ввалившимся щекам, прямо на разложенные по столу документы стекало что-то густое и почти прозрачное, разве что с чуть оранжевым оттенком. Крупная капля скользнула по кривому носу?— и потянулась на бумаги тягучей нитью. -… пойдет Басаврюк. Чтобы не мозолил глаза,?— равнодушно продолжил доклад Торжевский, словно не замечая выражения лица Губернатора, и, чистой рукой стянув шейный платок, принялся вытирать им испачканные в тягучей рыжеватой субстанции пальцы. —?Лермонтов пока посидит у нас, чтобы снова куда не забрался. Все под контролем. Нисколько не смутившись, он скомкал платок и бросил его прямо под ноги, рядом с объемистой глиняной урной и прислоненной к ней ненавистной, но ставшей необходимой в последнее время тростью. Губернатор, ничего не отвечая, медленно вытянул из-под отрубленной головы один из листов и отложил в сторону. Пальцы чересчур медленно опустились на крышку стола, а у самого глаза мелко дрогнула щека. Первым в воцарившейся тишине отмер Тарасевич.?— Они что, лишний мед где-то нашли? —?он нервно усмехнулся. Похоже, прозвучавший отчет начальника стал для него глотком свежего воздуха. А мертвый палач… Все равно к тому дело шло.?— Это не мед,?— негромко заметил Данишевский, потирая запястья. —?Такое вещество получается после обработки руды… Никуда особо не идет. Трупы мы не бальзамируем. Продукты в этом не сохранить, слишком много яда остается. Тарасевич искоса взглянул на Данишевского, но ответить не решился. Выпрямившись как на параде, Торжевский стоял неподвижно и смотрел куда-то перед собой. Губернатор склонил голову набок и нетерпеливо постучал пальцами по столу.?— Прошу простить, что так ворвался,?— негромко кашлянув, наконец сказал Торжевский. В голосе, однако, не слышалось и доли сожаления. —?Мне выйти? Я вас прервал? Отчетливо скрипнув зубами, Губернатор медленно поднялся на ноги. Тарасевич, подобравшись, тотчас оказался рядом с Данишевским и потянул того за плечо, заставляя встать.?— Сидеть. У меня нет времени еще и на вас,?— дрожащим от гнева голосом бросил Губернатор, заставляя обоих замереть, и обогнул стол, оказываясь рядом со стоявшим навытяжку мертвецки бледным Торжевским. —?Под контролем, говоришь??— Именно. В дальнейшем исполнении приказа Бенкендорфа нет смысла,?— ответил Торжевский, нисколько не испугавшись разъяренного Губернатора. —?Палач бы только мешал. А так?— крысоловы вполне довольны. Конфликта нет. Все идет по намеченному вами плану. Губернатор бросил короткий взгляд на трость, с которой в кабинет вошел Торжевский, медленно выдохнул и на пару мгновений закрыл глаза.?— Я отдал вполне четкий приказ. В Башне тебе делать было нечего. Ты ослушался. Ты едва не умер, причем совершенно глупым образом,?— чеканил слова Губернатор.?— Формально он умер, пусть и держался долго, почти до вашего приезда,?— негромко заметил Данишевский, гордо поднимая голову. —?Иначе эликсир бы не сработал, если я верно… Прошу прощения.?— Я потратил на то, чтобы привести тебя в сколько-нибудь приличный вид, целую ночь. Потратил свое время. Велел отлежаться хотя бы сутки,?— не обращая внимания на остальных, рычал Губернатор. —?А ты решил, что можешь снова отправиться за проклятым Палачом, хотя я запретил это делать? Лицо Торжевского не выражало решительно ничего. Губернатору, стоявшему вплотную, однако, прекрасно были видны и суженные почти до точек зрачки, и серые круги под глазами, и испарина на лбу. Залеченные раны и чудесное?— упокой господь душу Ульяны, без нее ни о каких эликсирах и речи бы не шло,?— воскрешение явно давали о себе знать.?— Я исправил собственную ошибку,?— спокойно ответил Торжевский, чуть покачнувшись, но даже не потянувшись к трости. —?Ульяну это не вернет, но аракчеевские выродки хозяйничать в Городе не станут. Яков Петрович, я не буду сидеть в Управе, пока мы не разберемся с этим кризисом. Я вам нужен. После?— разжалуйте, наказывайте, как сочтете нужным, хоть на рудники. Но пока я могу стоять на ногах, я буду служить Городу.?— Идиот,?— процедил Губернатор, потирая глаза. —?Черт с тобой, как знаешь. Но если…?— У меня все под контролем,?— предельно разборчиво повторил Торжевский, заложив руки за спину. Неопределенно махнув рукой, Губернатор вернулся за стол.?— Тарасевич, Лермонтова не должно быть в Городе к вечеру. Того самого перехода в шахтах, через которые его выведут?— тоже,?— отрешенно заговорил он, будто бы никто и не прерывал его до этого. —?Этот вопрос полностью на вас. Что до казни… Полагаю, управитесь вместе с Мари. Она уже там. Торжевскому пока там показываться не стоит. Не с начала, во всяком случае. Город стоит на ушах, рассуждая, что начальник моей личной охраны мертв… Думаю, СанХристофорыч уже что-то затеял. Все должны быть готовы, это понятно? Тарасевич тотчас кивнул.?— Яков Петрович, позвольте напомнить, кого вы решили выслать,?— хрипло вмешался Торжевский. —?Лермонтову известно, что случилось с Палачом. Мы представления не имеем, что еще ему рассказали. И этот идиот нисколько не боится смерти. С него станется…?— Я вас услышал, Михаил Васильевич,?— холодно оборвал его Губернатор, словно забывая, что еще минуту назад обращался к нему на ?ты?. —?Пока приказ менять я не намерен. Сядьте. Торжевский почтительно поклонился: дыхание тотчас перестало быть ровным. Выпрямившись, он чуть поморщился, но ни выйти, ни опуститься в одно из кресел даже не подумал.?— Наши гости, как я полагаю, явятся в Город завтра ближе к полудню,?— продолжил Губернатор, исподлобья глядя на присутствующих. —?Чтобы не тратить время понапрасну, все необходимое нужно доставить к Воротам уже к этому времени. Завтра вечером все должно быть готово, чтобы оставалось только поджечь, образно говоря. С горожанами я поговорю… Послезавтра. Вопросы??— Караульные по ту сторону Ворот дали согласие? —?Торжевский прищурился и шмыгнул носом, снова покосившись на так бездумно отброшенную в начале отчета трость.?— Они готовы перебраться в Город,?— с готовностью ответил Тарасевич. —?Если возникнут проблемы, наши решат этот вопрос. Я все равно поеду к Воротам, когда наступит время.?— Прекрасно,?— кивнул Губернатор, поправляя запонки. —?Торжевский, займитесь Данишевским. Тарасевич… Из-под земли достаньте мою дочь. После казни крысоловов она должна оказаться в Управе, ясно? И голову заберите. Свободны. Повторять дважды не пришлось: у всех хватало работы. Да и сам Губернатор, можно было быть уверенным, сейчас куда-нибудь по делам отправится. Вон, очередное письмо от Доротеи Ливен, в девичестве Бенкендорф, уже распечатано. Обещавшие появиться в Городе долгожданные гости добавляли совершенно особенных хлопот. Из троих гостей Губернатора черные псы напугали разве что Данишевского: тот вздрогнул, только услышав недовольное рычание. Торжевский даже бровью не повел, а подхвативший урну с отрубленной головой Тарасевич ответил снисходительной улыбкой. На этаже навстречу не попалось ни одного часового: не иначе как указание Губернатора. Многое из сказанного должно было оставаться тайной: не хватало еще, чтобы кто подслушал. Не прошло и минуты, как Тарасевич, что-то пробормотав про обезглавленные тела на кованых оградах и множество дел, умчался по боковой лестнице. Удивительно быстро для человека с тяжелой глиняной урной в руках. Данишевский мрачно смотрел на стены, но далеко от Торжевского не отходил. То и дело хмуря брови, словно не решаясь что-то сказать, он все так же, как и в кабинете Губернатора, растирал собственные запястья.?— И как это… Вернуться с того света? —?наконец негромко спросил он, заставляя опиравшегося на трость Торжевского поморщиться. —?Интересный опыт??— Только звучит красиво. Я потерял слишком много времени, еще и работать толком не могу,?— сквозь зубы бросил тот и, медленно выдохнув, посмотрел на Данишевского. —?Прямо говори, к чему эти намеки. Будто у Якова Петровича подробности не выведал. Что тебе нужно? Данишевский остановился, окидывая Торжевского пристальным взглядом.?— Что будет с Лизой? —?коротко спросил он, чуть запнувшись. На стиснутой в кулак свободной руке Торжевского затрещала перчатка.?— Это решать не мне,?— равнодушно отозвался он, перекидывая трость в другую руку. Данишевский выразительно поднял брови, и он с неохотой продолжил:?— Я понял, о чем речь. Не думаю, что Яков Петрович что-то сделает твоей жене.?— А не Яков Петрович? Другие? —?Данишевский вцепился в плечо Торжевского.?— Елизавета Андреевна вполне способна за себя постоять, разве нет? —?насмешливо бросил Торжевский, упираясь набалдашником трости в грудь Данишевскому. —?Свою жену ты недооцениваешь. Нашел, на ком жениться, право… Я бы еще понял, если бы она тебя хоть немного любила. А так… Ей же никто не нужен, только слуги. Зачем? Вон, что Ганной, что Гоголем крутит. Да и тобой…?— Я ее люблю. Мне этого достаточно,?— спокойно ответил он. —?Я и не думал, что ты поймешь.?— Ты прав. Этого я не понимаю,?— с жалостью взглянул на него Торжевский. —?Не беспокойся. Мари никогда не посмеет ослушаться Якова Петровича, как бы ей не хотелось отомстить тебе за Казимира. Данишевский скривился. Медленно выпустив плечо Торжевского, он поджал губы и гордо выпрямился.?— До меня слухи дошли, будто ты ищешь девушку. Дочку одной не самой талантливой певицы, которая в Управе когда-то пела,?— Данишевский не улыбался, просто говорил?— и Торжевский менялся в лице. —?Которую все мертвой считали, а потом выяснилось, что Ковлейский оказался слишком милосердным или что-то еще… Слухи, говорю же. Все слишком неточно. Ударив тростью о пол, Торжевский расправил плечи:?— Ты нашел ее. Как? Назови имя.?— Не ты один в Городе умный,?— сухо ответил Данишевский. —?Зато свободного времени у тебя меньше всех.?— Данишевский,?— угрожающе прорычал Торжевский, шагая ближе.?— Михаил Васильевич, я же не идиот,?— с ледяной улыбкой проговорил Данишевский. —?Лиза. Вы, милейший, ее защитите. А я вам… Сводные племянницы бывают? Или нет, некрасиво звучит. Плод греха господина Губернатора с той певичкой. Живой, мертвый, связанный, по частям, отпоенный эликсирами… В том виде, в каком пожелаете. Торжевский поджал губы, прожигая Данишевского взглядом: словно попытался понять, не лжет ли тот. Данишевский ответил лишь все такой же бездушной улыбкой. Ни руки на груди не сложил, ни еще как-то закрыться не попытался… Только невозможная усталость в глазах читалась.?— Договорились,?— наконец объявил Торжевский, до белеющих костяшек сжимая рукоять трости. —?Живой или мертвой, говорите…***?— Ну хоть не с мешком на голове, и то замечательно,?— саркастически заявил Лермонтов, высунув нос на улицу, и с достоинством поправил мятый воротник. —?Старые рудники? Нынче здесь от неугодных избавляются? До болот-то поближе будет. Двое высоких господ в темных мундирах переглянулись, но не ответили, продолжая каменными изваяниями стоять по обе стороны от двери кареты.?— На плаху, на казнь за волосы не вытащат? —?будто бы оскорбленно осведомился Лермонтов, но со ступенек все-таки спрыгнул. —?А кто палач? Или вот вы двое? Нет, я решительно против. Не для того я столько лет говорил правду, чтобы меня какие-то случайные мужики в мундирах… Дуэли затевал. Черт возьми, одна только постановка ?Катарины? чего стоила! Не в обиду, но я рассчитывал хоть на Тарасевича с наблюдающим Торжевским. Лермонтов поджал губы и, деланно расстроившись, посмотрел по сторонам.?— Кучер у вас тоже без языка? —?едко спросил он. —?Могли бы и мундир уступить осужденному. Холодно тут. Или это и есть коварный план Губернатора, я замерзнуть до смерти должен??— Нужно было нашить тебе на любимый сюртук бубенцы с колокольчиками,?— послышался усталый громкий голос, и Лермонтов вздрогнул. —?Паяц, как и всегда. Заканчивай с фиглярством. Натянутая улыбка исчезла с лица Лермонтова, как и последние крохи веселья. На лбу залегли морщины, а губы превратились в тоненькую полоску. Медленно, словно не желая узнать наверняка, кто его собеседник, Лермонтов повернулся:?— Что остается обреченному на вечные муки, кроме как смеяться перед лицом смерти,?— горько ответил он, уставившись на подошедшего Пушкина. —?Они тебя прислали, значит. Прости, не хотел. Не сдержал слово. Но… Я же обещал, что покуда тебя не назначат. Значит, все не так ужасно.?— О чем ты? —?Пушкин нахмурился, протягивая Лермонтову пальто..?— А мы здесь стихи читать собрались? —?огрызнулся Лермонтов и тотчас прикусил язык. —?Прости. Ты… Ты такой спокойный, я думал… Спасибо. Буквально выхватив у Пушкина пальто, он отвернулся и поспешил закутаться в теплую одежду.?— Миша, я правда пришел попрощаться, но не в этом смысле,?— сбивчиво заговорил Пушкин, шагая ближе. —?Я договорился с Губернатором. Ты покинешь Город…?— Частями и в коробках для эликсиров? —?иронично поинтересовался Лермонтов. Голос его звучал приглушенно: утыкаться озябшим носом в меховой воротник было не лучшей идеей.?— Никто тебя не казнит,?— прорычал Пушкин, сатанея. —?Это было моим условием. Ты свободен. Уйдешь отсюда…?— Ты поверил этому сказочнику? —?рывком обернулся Лермонтов: полы пальто взметнулись в воздухе. —?Как отсюда уйдешь? В шахты? -… ходом, о котором неизвестно Бенкендорфу. Документы тебе передадут. Уедешь из Империи, куда пожелаешь,?— проигнорировал вопросы Пушкин. —?Никакой приговор до тебя не доберется. Начнешь новую жизнь. Будешь свободен. Только… Черкни мне пару слов, как обживешься, прошу. Пушкин, смешавшись, опустил голову. Поля цилиндра скрывали глаза. Лермонтов прищурился и взъерошил волосы:?— Почему только я??— Еще одного костюма нет. Тебя выведут, и…?— Я никуда не пойду. Я когда-то приехал в этот проклятый Город за тобой, но с тех пор много воды утекло,?— сухо проговорил Лермонтов. Взгляд его стал непривычно колючим. —?Меня ничуть не меньше твоего беспокоит судьба горожан. Почему ты решил за меня? Казнь я хотя бы заслуживал. Или Губернатор решил, что даже руки о меня марать его недостойно? Пушкин рывком поднял голову. Как чувствовал, что начнется что-то похожее. Конечно, Лермонтов по своей воле уехать не пожелает. Черт бы побрал всех этих пылающих идеями юнцов… Плевать, что юнцу было уже порядком за тридцать. В голове все равно ветер гулял.?— Я не хочу смотреть, как ты в очередной раз доведешь Торжевского и тебя просто повесят как собаку,?— выпалил Пушкин раньше, чем совладал с эмоциями.?— Тогда не смотри,?— равнодушно ответил Лермонтов, стягивая с плеч пальто. —?Господа, поездка отменяется. Извозчик, домой, греться, раз так. Господин вице-губернатор, отдайте приказ. Больше вас не побеспокою. И ваш взор своей вздорной физиономией не потревожу. Двое в мундирах не шевельнулись, даже взглядами не обменялись. Лермонтов, нагло улыбнувшись, свернул пальто и швырнул его под ноги Пушкину. Тот, явно опешив, с силой бросил в сторону собственную трость. К лицу прилила кровь: по щекам пошли пятна. У Лермонтова от этого даже глаза засияли, а улыбка стала похожа на оскал. Пушкин, рвано выдохнув, открыл было рот… И в последний момент остановился, опустив взгляд и нарочито-медленно разминая пальцы.?— Не передергивай,?— наконец отчеканил Пушкин. Очередным порывом ветра с головы едва не сорвало цилиндр.?— Я совершенно серьезно,?— презрительно ответил Лермонтов, расправляя плечи: тонкую рубашку явно продувало насквозь, но гордость была сильнее. —?Наша с вами проблема, Александр Сергеевич, в том, что вы за меня волнуетесь там, где не нужно. Это моя жизнь. Что хочу, то и делаю. Не первый раз я вам об этом напоминаю, а вы никак не привыкните.?— Не юродствуй, очень тебя прошу,?— устало бросил Пушкин, поднимая и отряхивая пальто. Похоже, весь гнев его в прямом смысле ветром сдуло: неприятно наблюдать, как его горе-бунтовщик покрывается гусиной кожей от холода. —?Это приказ губернатора. Ты уезжаешь из Города.?— О, ну раз приказ Губернатора?— повинуюсь,?— с непередаваемым ехидством произнес Лермонтов и безо всякого почтения поклонился. Коротко поглядев на господ в темных мундирах, Пушкин подошел ближе к Лермонтову, расправляя пальто.?— Послушай. Я тоже не в восторге от всего этого. Но Бенкендорф подписал… Тебя казнят, если я сделаю что-то не так,?— начал он, пытаясь набросить пальто на Лермонтова.?— Ты уже делаешь не так,?— пылко выдохнул Лермонтов, совершенно забывая о стоявших рядом губернаторских. —?Ты согласился поддержать эту сволочь. Как ты вообще… Саша, какого черта? Это же не ты. Да оставь ты… Дай сюда этот проклятый тулуп! Лермонтов буквально выдрал пальто из рук Пушкина, чихнул и, насупившись, как обиженный ребенок, снова укутался. Застегиваться не стал, только покрасневшие от ледяного ветра пальцы спрятал в рукавах.?— Так нужно,?— твердо сказал Пушкин и хлопнул в ладоши. Губернаторские тотчас отправились к его карете. —?Тебе здесь все равно не позволят ничего сделать. Торжевский скоро совсем придет в себя. Живучая сволочь. Губернатор затеял невесть что. Ты им мешаешь. Одно их слово?— и тебя твои же девочки отравят. Пушкин говорил торопливо, едва ли не наклонившись к самому уху Лермонтова. Сам Лермонтов то ли безотчетно, то ли совершенно нарочно придвигался все ближе?— и вот уже запустил пальцы куда-то под теплое пальто самого Пушкина. Рассуждения о казни и смерти, похоже, его нисколько не занимали: ничего на лице не дрогнуло.?— Девочек не обижай,?— насмешливо шепнул он, нащупывая узел галстука Пушкина. —?Если задумают травить?— еще и извинятся. А так они преданнее многих.?— У них выбора не будет,?— мрачно заметил Пушкин.?— Все одно?— умирать,?— философски заметил Лермонтов и прикусил губу. —?Для тебя я та еще проблема, но для моих утопленниц… Кто о них позаботится??— Ты согласен уехать? —?нахмурился Пушкин, словно почуяв подвох. Вопреки обыкновению, Лермонтов не дернул на себя галстук, даже булавку поправить е попытался. Легко выпустил из пальцев ткань и тыльной стороной ладони шевельнул накрахмаленный воротник, ухитрившись прикоснуться к скуле заледеневшей кожей.?— Губернатор и правда затеял что-то серьезное,?— Лермонтов прищурился. Пушкин гневно сжал губы и тотчас охнул, когда Лермонтов несильно потянул его за кудри, весело улыбнувшись. —?Уеду. Говоришь, документы… Посмотрим, кто кого. Я нашего Яшеньку и из-за Ворот достану.?— Пожалуйста,?— с трудом удержавшись и от умоляющего тона, и от порядочной оплеухи Лермонтову, протянул Пушкин,?— оставь все это.?— Я же не полный болван! —?воскликнул Лермонтов, снова обнажил зубы в улыбке и облизнул губы. —?Обещаю, что не полезу на рожон. Пушкин так и застыл, глядя на покрасневший нос Лермонтова. Прогулка в такую ужасную погоду всегда заканчивалась простудой. За Воротами никаких аптекарских средств не было, а передать адресату нужные пузырьки вскоре станет почти невозможно… Лермонтов будто бы смущенно опустил взгляд. Пальцы, еще минуту назад стискивавшие галстук, скользнули ниже: у Пушкина даже зрачки расширились.?— Александр Сергеевич, вам нужно вернуться в Город к вечерним мероприятиям. Губернатор изъявил желание… —?послышалось вслед за негромким шорохом откуда-то сбоку. Разговорчивый человек в темном мундире остановился, заметив, как Пушкин машинально кивнул. Опустив прямо на землю объемистый черный сверток, он чуть скривился?— и вместе со вторым губернаторским скрылся за каретой.*** -…будет, не слышала? —?глухой голос Вакулы было почти не разобрать из-за грохочущих барабанов. Ганна поплотнее закуталась в шаль: ветер разгулялся не на шутку. Собранные в аккуратный пучок волосы растрепались, и теперь короткие пряди норовили попасть то в рот, то в глаза. То и дело рассерженно хмурясь, Ганна пыталась совладать с собственными кудрями, но получалось, мягко говоря, отвратительно. Вакула, глядя на эту бессмысленную войну, лишь незаметно улыбался.?— Что ты сказал? —?переспросила Ганна, шагнув ближе.?— Скольких казнят,?— коротко ответил он, расправляя плечи и вставая так, чтобы загородить Ганну от ветра. —?Жаль, не узнаем, они добровольцы или у своих же что-то натворили, что их на плаху отправляют.?— На эшафот,?— машинально поправила Ганна, глядя на веревки. —?Никто им головы рубить не будет. Как в насмешку, тебе не кажется? Вакула лишь пожал плечами, глядя на расхаживавших по площади темных мундиров.?— Лермонтов куда-то пропал,?— продолжила Ганна, дождавшись, пока очередной губернаторский с начищенными пуговицами отойдет подальше. —?Говорят, пару дней назад приехал на коляске в лечебницу, набрал ворох эликсиров и умчался, словно черти за ним гнались. Больше никто его не видел.?— Нехорошо,?— поморщился Вакула, замечая у сцены Губернатора, что-то объясняющего Тарасевичу и прятавшему лицо человеку в черном кожаном камзоле. —?А что Пушкин? Человек в черном камзоле медленно отступил, чеканно кивнул?— и через несколько мгновений проскакал мимо, пустив вороного коня во весь опор. Видимо, что-то серьезное, раз так спешил исполнять приказ. Даже удивительно, как с головы ветер платок не сорвал.?— Понятия не имею, что с Александром Сергеевичем,?— Ганна наморщила нос. —?Похоже, не до любовника пылкому поэту…?— Странно,?— отозвался Вакула, машинально поглаживая бороду. По краю площади кривоватой колонной вели осужденных крысоловов: все как на подбор, заросшие, с грязными рожами, то ли в волчьих, то ли в еще каких-то звериных шубах. Хоть сейчас на иллюстрацию в очередной выпуск: обычный такой крысолов со шрамами и в странном тулупе. Послышался стук колес?— и рядом с постаментом остановилась карета, из которой выпрыгнул взъерошенный Пушкин, на ходу натягивающий цилиндр и перчатки.?— Он не уставшим выглядит, а… —?конец фразы едко ухмылявшейся Ганны утонул в изменившемся ритме барабанов.?— Ты с Гоголем повздорила? —?вдруг спросил Вакула: слушать приговор и пафосные речи городских чиновников хотелось меньше всего. Хватило бы и тех слов, что донеслись бы до ушей сквозь более полезные разговоры. —?Из-за того, что он с мятежниками связался? Потирая глаза, Ганна поежилась:?— Нет, все в порядке. Там… Так, личное,?— она медленно выдохнула. —?Он с Данишевскими связался…?— И не с Алексеем, ясно,?— махнул рукой Вакула: дальше можно было не продолжать. Убедился, что не слухи, а остальное само в правильную картину собралось. —?Я тебя поучать не стану. Поступай, как считаешь нужным.?— Лишь бы ерунды не натворил,?— одними губами проговорила Ганна. —?Он же ее не знает ничерта.?— Незамутненный разум,?— согласился Вакула и поджал губы, замечая подходящего к ним человека. —?Павел Семенович, мое почтение. Чему обязаны? Тарасевич, как и всегда, ответил широкой улыбкой. Совершенно неуместной, с какой стороны не взгляни: даже радоваться победе над бунтовщиками стоило чуть менее ярко. Все-таки столько жертв?— а вот там, на постаменте, разве что возмездие. Сделанного-то не исправить. Ганна, презрительно приподняв верхнюю губу, лишь кивнула: здороваться, похоже, она не собиралась вовсе.?— Да так, мимо проходил,?— Тарасевич развел руками и скользнул куда-то вдаль мечтательным взглядом. —?Думаю, поинтересуюсь, как дела у ?Обозревателя?. Что с новым выпуском… Вы работу приостановили??— У нас писатель пропал, представляете? —?саркастично ответила Ганна, склонив голову набок. —?Сначала убить пытались, а теперь пропал. Никакой свободы для печати. Тарасевич ответил вежливой улыбкой:?— Видимо, незаменимый. Но тут, знаете, очень относительно,?— он словно бы случайно смахнул с повязки с синей вышивкой невидимую пылинку. —?Даже в Башне… Вы слышали, что утром графа Данишевского арестовали? Подозревают в измене. В особняке обыски. Тяжелая неделя, то одно, то другое. Сначала эти бунтовщики, потом труп гостя из-за Ворот с отрубленной головой прямо на воротах Башни, теперь вот это… Прошу простить. Пора начинать… Надеюсь, ваш день окажется менее хлопотным, Ганна Андреевна. Сильнее оскалившись, он глубоко поклонился и зашагал прочь. Ганна побледнела, разве что замерзший на ветру нос так и остался розоватым.?— Лиза не знает,?— испуганно проговорила она.?— Потому он и сказал, если я хоть что-то понимаю,?— Вакула нахмурился, придержал покачнувшуюся Ганну за плечо и уставился на заговорившего с Пушкиным Тарасевича. —?Иди к Гоголю. Он знает, где Данишевская. Предупредит. Палач, похоже, и правда мертв, значит, разгуливать по улицам ему не так опасно. Иди сейчас же. Нечего на этих выродков смотреть. Выродков. О ком он сейчас? О губернаторских? О крысоловах? О собравшихся полюбоваться казнью от скуки? Какая, в сущности, разница. Все равно никто, кроме Ганны, его сейчас бы не услышал. Хотя, конечно, немного грубовато. Согласно кивнув, Ганна поправила на плечах шаль и решительно зашагала прочь с площади, оставляя Вакулу одного среди местных волков, гиен и стервятников. Губернатор разливался цветастыми речами, описывая сначала заслуги погибшей Ульяны Захаровны из Башни, а потом перешел на ужасающие преступления крысоловов. Чепуха полнейшая, а народ смотрел, рты пораскрывав. Всему же верят… В слухах в распоследних трактирах иногда честного и неискаженного больше, чем вот в этой болтовне. Повесить, выпороть, отправить на рудники… Ничего неожиданного. Безо всяких проблем затянулись петли на шеях приговоренных… Вакула отвернулся, не желая смотреть, как дергаются тела. Не самое редкое зрелище, которое, однако, от этого не становилось приятнее. И тотчас наткнулся на высокого, одетого в крестьянские одежды мужика. Вот только крестьянин из него был такой же, как из самого Вакулы?— городской чиновник. Слишком уж ровная спина, гордо расправленные плечи, колючий презрительный взгляд… Некоторых губернаторских ублюдков можно было узнать и безо всяких мундиров.?— Чему обязан? —?холодно спросил Вакула, понимая, что пристальный взгляд губернаторского?— не случайная блажь.?— Яков Петрович велел передать, что вашей дочери стало хуже,?— равнодушно ответил тот.?— Моя дочь дома. С бабушкой,?— ледяным тоном возразил Вакула, чувствуя, что сердце пропустило удар.?— О вашей дочери позаботятся в Управе. Полагаю, вы понимаете, что вам следует поговорить с Яковом Петровичем,?— бездушно ответил мужик. Сжав кулаки, Вакула кивнул и шагнул в сторону, намереваясь догнать Губернатора. Тот, завершив с речами, как раз шел к собственной карете. Мужик, однако, легко заставил Вакулу остановиться, просто ухватив за плечо.?— Яков Петрович сегодня будет слишком занят,?— все таким же пустым голосом возвестил тот. —?Он найдет для вас время завтра. Ближе к полудню. Вакула Ефимович, Яков Петрович надеется, что вы по достоинству оцените то участие, что он проявляет к вашей семье.*** Гоголь и сам не знал, как умудрился не заблудиться: оставив Ганне рукопись, он со всех ног помчался обратно, к Лизе. Еще полчаса назад он перечитывал собственный текст, размышляя, стоит ли менять что-то еще. В отведенное время он почти уложился. Вдохновение?— такое редкое в последние годы?— в этот раз буквально плескалось через край. Строки сами ложились на бумагу, слова сами собирались в совершенно правильные, нужные фразы. Признаться, он так спешил, что даже нос испачкал в чернилах: понял, только когда машинально потер переносицу?— и заметил на пальцах размазанное пятно. Казалось, внутренний голос просто диктует чистый текст. Работа перестала быть просто статьей: вот она, биография Губернатора, во всей красе. Да, может, и не слишком подробная. Только и этого достаточно, чтобы горожанин понял наконец, кто правит этими землями. Такой же человек из плоти и крови, что и все вокруг. Человек, который отчаянно желает все контролировать, желает власти и не остановится ни перед чем. Человек, который готов поставить на кон не только свою жизнь, но и судьбу всего Города. Губернатор хотел правды? Хотел, чтобы изложение его великих дел появилось на бумаге? Вот оно. Завтра его опубликуют, и тогда… О, Губернатор не был глупцом: в таких новостях он прекрасно прочитает свою судьбу. Нужно было успеть спрятать Оксану и отправить Лизу прочь из Города, пока тут не вспыхнул новый мятеж. Настоящий и кровавый. Гоголь отчаянно боялся, что обе они могут пострадать, если попытаются вмешаться. Сам же он… Может, эти два дня он и мечтал уехать прочь с Лизой, но наконец понял: он не посмеет оставить Город. Зря, конечно, пообещал, что отправится с ней: только время зря потеряли. С другой стороны… Это были счастливейшие дни в его жизни. Может, всему виной такая явная близость смерти? Ответа на этот вопрос Гоголь не знал. Один раз смирившись со скорой смертью, по-видимому, ты куда легче можешь решиться на нечто самоубийственное. Гоголь уже знал: завтра он выступит вместе с горожанами, вместе с ними пойдет на Управу. Если им повезет?— они выживут и выиграют. Если же нет… Копию газеты он все равно планировал послать с Лизой к Бенкендорфу. Столица узнает, что произошло здесь на самом деле. Он воочию видел будущее Города?— свободное и куда более справедливое. Грезы разрушил тихий стук в двери. С плеч стоявшей на пороге Ганны на пол соскользнула шаль. Бледное, взволнованное лицо. Мелко дрожащие пальцы. Сбившийся набок воротник. Ганна даже еще не сказала те три чудовищные фразы, а Гоголь уже ощутил, как кровь стынет в жилах. От ужаса ситуации и от реальности происходящего. Хоть бы Лиза не успела уйти в особняк за теми проклятыми костюмами. Переулки, темные подворья в Трущобах мелькали перед глазами. Воистину, дорогу он не мог помнить: его вело что-то еще, сродни интуиции. И это же чувство отозвалось смутной тревогой, когда он еще даже не переступил порога покосившегося домика, где они с Лизой жили, пока скрывались от Палача. Не было ни покосившихся дверей, ни сорванных петель, ни разбитого стекла. Не было грязных следов от тяжелых сапог, казенных лошадей или рычащих у порога псов. Даже замок оставался целым?— разве что не запертым. Был тонкий платок?— скорее даже неширокая полоса кружев, которую Лиза повязывала на голову,?— на полу в коридоре. Словно обронили ненароком. Было темное, подсыхающее пятно на столе в единственной жилой комнате, рядом с опрокинутой и погасшей свечой. Перевернутое кресло, отброшенное к стене: кажется, его ножка была сломана. Лизы не было. Остался только едва уловимый медовый запах. Ее нашли и увели отсюда. Кто-то о них рассказал. Александр Христофорович? Тарасевич? Одно радовало: Лизу наверняка доставят в Управу. Губернатор?— не Палач, наверняка попытается сначала выведать нужное без рукоприкладства. И у него, у Гоголя, еще было немного времени. Позади послышался странный шорох. Тотчас обернувшись, Гоголь заметил черную фигуру?— но разглядеть лицо не успел. Мгновение спустя на его голову надели грубый холщовый мешок. Его тоже ждали. Искали не только Лизу, но и его. А он, как последний дурак… Гоголь рванулся?— и на шее тотчас затянулась петля. Кто-то перехватил его руки. Петля давила все сильнее, и Гоголь чувствовал, что задыхается. Перед глазами поплыли черно-фиолетовые круги, и сознание милосердно отключилось.*** Влетевший в комнату Тесак остановился так резко, что с головы слетела шляпа. Растрепанные волосы хлестнули по лбу. Тесак даже глазом не повел, только дернулся немного и машинально поймал падающую шляпу за поля. Под изношенными сапогами зашелестели скомканные листы.?— Их забрали. Обоих. И Лизавету, и Гоголя,?— хрипло проговорил он с порога и, наконец опомнившись, заозирался. Привычно сидевший за рабочим столом Александр Христофорович ненадолго поднял взгляд?— и тотчас опустил голову, продолжая черкать что-то на листе углем. Тесак?— будто бы увидев в этом простом жесте совершенно очевидный приказ?— медленно повернулся, осторожно прикрыл за собой двери и пересек комнату. Не спрашивая разрешения, он плеснул в кружку воды из глиняного кувшина: рука не дрогнула.?— Лиза сама по себе,?— суровым тоном ответил Александр Христофорович, бросив короткий взгляд исподлобья на выгоревший угольный портрет Данишевской, висевший на стене. —?Если не разозлит Якова Петровича первой же фразой, ничего ей не сделают. А мы завтра, быть может, вечер встречать будем в Управе. В три крупных глотка опустошив кружку, Тесак помотал головой.?— Данишевский тоже арестован,?— кружка с тихим стуком опустилась на стол. —?Я сам видел, как Всадник со своими псами его выводит. И Лизавету тоже забрали они. Александр Христофорович криво усмехнулся, продолжая накладывать штрихи: на бумаге медленно вырисовывалось лицо женщины с гордым взглядом. Черты ее чем-то напоминали Данишевскую, разве что нос был покрупнее, а щеки?— похудее.?— Значит, Управа завтра будет слишком занята, чтобы вовремя обнаружить угрозу,?— мечтательно произнес он. —?Башня вовсе останется без защиты… Вот ты и поведешь туда людей. Отправишься туда пораньше. А я займусь Яковом Петровичем, пойду один. Тесак недовольно дернул плечами, но открыто перечить не стал:?— Мы выйдем раньше и сможем успеть к Управе,?— ровно заметил он. —?Особенно если эти писульки в газете поднимут народ…?— А что Гоголь, успел договориться с редакторскими? —?задумчиво спросил Александр Христофорович. —?Ты же Кузнеца хорошо знаешь? Ничего не должны отменить.?— Его забрали как раз, когда он возвращался от Ганны Андреевны,?— Тесак говорил чуть медленнее, чем обычно, чуть ли не по слогам, но зато не заикался. —?Рукопись у нее.?— Ты под окнами снова гулял, значит… —?безо всякого осуждения протянул Александр Христофорович.?— Искал Оксану. Она с утра должна была в Колодце работать, но Параска говорит, будто Оксана и часа там не провела,?— Тесак опустил голову и вытер нос тыльной стороной ладони. —?Ее же не могли арестовать? Ведь не за что? Поджав губы, Александр Христофорович отодвинул рисунок и машинально принялся разминать измазанные углем пальцы. Тесак нахмурился и даже наклонил голову, дожидаясь ответа.?— Трупы. Похороны же состоялись? Сколько… Сколько гробов? —?неожиданно спросил Александр Христофорович, даже не поднимая взгляда.?— Два. Близко подойти не дали, там кругом губернаторские псы,?— с досадой ответил Тесак и невольно вздрогнул, словно напугавшись какой-то непрошенной мысли. —?Но ее же не могли… Нет, подождите, чем она вообще могла Якова Петровича так заинтересовать…?— Тесак, прекрати,?— раздраженно оборвал его Александр Христофорович. —?Ничего с Оксаной не случилось. Мало ли, куда она ушла. Может, Гоголя где ищет. Или у той же Ганны работа нашлась. К утопленницам ты не заходил? Она там частый гость. Губернаторские и вовсе другими делами заняты. Торжевский мертв, что он, из гроба встанет? С того света что-то вынюхивать сложно. А ему больше всех… Откуда-то от дверей послышался тихий шорох. Александр Христофорович замолчал на полуслове. Стоявшая на пороге Оксана была мало похожа на саму себя. Заплаканное лицо, ничего не выражающие глаза… Распахнутое пальто сползло с плеч, а всегда чистые ботинки были заляпаны грязью. На руках Оксаны, нервно стискивавших простенькую шаль, виднелись красные царапины: постарше?— потемнее, из свежих же сочилась кровь.?— Почему я нужна Торжевскому? —?потерянно спросила Оксана, чуть пошатнувшись.?— Что с тобой случилось? —?обеспокоенно спросил Тесак, торопливо подходя ближе и помогая ей снять пальто. —?Ты заледенела вся…?— Тесак, чаю принеси. Погорячее,?— сухо бросил Александр Христофорович, не сводя пристального взгляда с Оксаны. —?Девушка и простыть может. Только дурак бы не понял, что его выставляют из кабинета. Тесак заметно ссутулился и неуклюже набросил на плечи Оксаны расправленную шаль. Еще полминуты?— чтобы заставить Оксану сесть…?— Вы знали, да? —?тихо шепнула Оксана: в голосе все еще не было эмоций. Тесак, смущенно опустив взгляд, поспешил выйти. —?Потому вы приходили ко мне в Колодец. А я ничего не помнила, пока Данишевский не рассказал. Радушка… Мне даже имя приснилось. Александр Христофорович окинул мрачным взглядом исцарапанные руки Оксаны и, тяжело вздохнув, поднялся на ноги. Разговор обещал быть не из простых.*** Раздавшийся в десятом часу вечера стук в дверь порядком напугал Ганну. Возможно, не стоило переживать свои тревоги в одиночестве. Возможно, стоило, как и всегда, остаться в редакции?— и домой заявиться уже под утро, отправив служащих в типографию. Возможно, после новостей о Лизе стоило вовсе остаться дома у Вакулы. Ганна, вместе с рукописью Гоголя, предпочла вернуться к себе. У Вакулы?— семья. Как он теще будет объяснять, что за женщина просиживает у него целую ночь? Люди сразу о дурном думают. Мысль о дружеских отношениях?— последнее, что приходит в их головы. К тому же, репутация у Ганны была не самой лучшей. И ладно бы она сама. Всякого наслушалась. Это Вакулу из-за такой чепухи тревожить не позволит. К тому же, рукопись нужно было вычитать и выправить, раз уж время осталось. Вдруг огрехи какие… С пера прямо на стол капали чернила, а Ганна все читала написанное Гоголем. Ради таких вещей она когда-то и взяла его в газету. Живое слово, способное поднимать толпы обычно безразличных ко всему людей. Наглые, хлесткие фразы. Факты?— ровно столько, чтобы не стало скучно. Намеки?— ровно там, где они подтолкнут на нужные мысли. От начала до конца, конечно, прочитают не все, но к обеду весь Город будет обсуждать… Не то что Лермонтов, даже Пушкин умрет от зависти. И править здесь не нужно было решительно ничего. Что-то менять?— только портить. Единственное, что по-настоящему пугало,?— это последствия. Опубликуют?— и обратного пути не будет. Или ?Обозреватель? завтра откроет новую эпоху в Городе, или же… Сам себе похоронную песню сыграет. В ?Вестнике? этой статьи еще не видели. Опубликовать заметку, открытое письмо они согласились: их редактор шепотом намекнул Ганне, что Лермонтов, может, именем автора доволен не будет, но содержание… Михаил Юрьевич должен был вернуться уже к полуночи, и редактор обещал его дождаться. Двери громыхнули ровно тогда, когда Ганна размышляла, стоит ли отправлять лермонтовским копию рукописи или ограничиться небольшой выжимкой. На столе лежал лист с ворохом пометок, обрывок фраз, которые стоило оставить в любом случае. Кто мог явиться так поздно? Вакула? Лиза с Данишевским? Гоголь? Безотчетный страх терзал душу. Все они в раз стали предателями Города, если подумать. Пронюхай кто в Управе?— и головы полетят. Вот также в двери стучать будут темные мундиры… Сердце ушло в пятки. Поздний гость уходить не спешил. Конечно: разглядел с улицы свет в окнах. Подскочив на ноги, Ганна торопливо собрала в папку рукопись и спешно сунула ее под диван, измазав манжеты пылью. Громким шепотом выругавшись, она поправила носком ботинка задравшийся ковер и поспешила к дверям. Увидев стоявшего на пороге человека, Ганна едва не грохнулась на пол. Безумие, не иначе. Разум подвел. Вон, даже перед глазами мутная пелена поплыла.?— Ты умер. Три дня назад,?— прохрипела Ганна, отступая в комнату. —?Тебя убили. Я даже гроб видела… Гость скривился и, не дожидаясь приглашения, вошел и плотно закрыл за собой дверь. Тяжелая трость почти царапала пол. Сверкнули пуговицы темного мундира, скрипнули каблуки начищенных сапог.?— Я всего лишь неважно выгляжу,?— равнодушно заметил гость. Голос его звучал чуть сипло: словно говорить ему было тяжело. —?Жив, пусть и заштопанный, как бедняцкий тулуп. Не мертвец. Бурной радости не жду. Этого просто не могло быть. Ей это снилось. Торжевский не мог ожить, просто не мог. Не мог снова смотреть на нее и что-то говорить. А при жизни он никогда вот так не являлся к ней домой, даже порог переступать не смел. Как проклятый упырь… Страшный сон. Кошмар. Она заснула над рукописью. Просто разум устал, вот и подсовывает такие страхи… Ганна больно ущипнула себя за руку и невольно охнула. Кошмар не исчез.?— Как? —?только и смогла она спросить у нагло осматривавшегося Торжевского.?— Воскрес,?— ледяным тоном ответил он. —?Не хотел умирать. Мою работу без меня никто не сделает.?— Не юродствуй,?— выплюнула Ганна, убирая от лица растрепавшиеся кудри. —?Если бог тебя вернул, если ты хоть для кого-то можешь стать мессией, то мир просто чудовищен.?— Никакие боги тут ни при чем,?— Торжевский снова скривился и, прислонив трость к ближайшему стулу, тяжело прошел к шкафам и принялся перебирать папку за папкой. На теплых коврах остались пыльные следы его сапогов. —?Слухи не врут. Мне порядком досталось. И я, и Палач наделали ошибок, если подумать. Только я свои исправил. Не думал, что служба Городу однажды обернется вот так. Едва удержавшись от того, чтобы ударить Торжевского подсвечником по голове, Ганна обхватила себя руками. Эта сволочь мало того, что выжила, а теперь еще и что-то искала в ее вещах.?— Позвольте мне заметить, что разрешения на обыск я не давала,?— презрительно произнесла Ганна. Торжевский застыл, даже шелест бумаги прекратился. Время словно замедлилось, а звуки стали громче. Ганне казалось, что она прекрасно слышит чужое биение сердца. Торжевский отложил очередную папку в сторону и неторопливо развернулся. Взгляд его пылал нескрываемой яростью, и темные глаза на мертвецки-бледном лице вызывали самый настоящий ужас. Ганна невольно попятилась.?— Тебя никто и не спрашивал. Я здесь не как частное лицо,?— ледяным тоном возвестил Торжевский, стискивая кулаки. —?Вы со своей газетенкой заигрались. Мне прекрасно известно, что вы собрались опубликовать какое-то непотребство. Вся Управа уже знает. Потому сделай милость: не мешай мне. Чувствуя слабость в ногах, Ганна осела на ближайший стул. Колени дрожали, а в голове шумело. О них знали. Им всем конец. Губернатор не простит…?— Ненавижу тебя,?— пусто выдохнула она. Какая теперь разница, что она скажет? Даже приговора не будет. Повесят… А редакцию по кирпичикам разнесут. Выпуски ?Обозревателя? заберут из архивов и сожгут. Словно никого не было. Их газета?— это не вице-губернатор. Их просто вычеркнут из истории Города, никакой статуи не останется.?— Это мне прекрасно известно,?— сухо отозвался Торжевский, возвращаясь к папкам. Никакой аккуратности: просмотренные листы то и дело летели на пол, но он не обращал на это внимания. —?Лучше скажи, где рукопись.?— Понятия не имею, о чем речь,?— мрачно ответила Ганна, потирая запястья. Был ли у нее выход? Сбежать? Найдут, да и некуда. Ударить этого выродка посильнее? Что толку, палач явно попроворнее ее был, и ничего не вышло. Кто вообще их выдал??— Пасквиль на Губернатора, который написал ваш обожаемый Гоголь,?— рассерженно произнес Торжевский, отбрасывая в сторону очередную папку и принимаясь за книги. —?Который ты сидела и правила. У тебя все пальцы в чернильных пятнах.?— Не скажу?— станешь выбивать правду? —?презрительно бросила Ганна, стараясь не замечать, как на ковры падают книги. —?Будешь, чего я спрашиваю. Речь же о твоем обожаемом Губернаторе.?— Не смей. Рассуждать. О том. В чем. Не смыслишь,?— отрывисто сказал Торжевский, вцепившись пальцами в дверцу шкафа. —?Никто не идеален. Но он пока верен Городу, в отличие от… Торжевский замолчал. Словно язык прикусил, не иначе. С полок полетели новые бумаги и раскрытые тетради. Ганна устало потерла глаза. Сил спорить, возмущаться не осталось. Она так часто ругалась с темными мундирами за свою газету… Но настоящего повода закрыть редакцию еще не было.?— Данишевского тоже за измену арестовали? —?негромко спросила Ганна, не в силах выносить этот нескончаемый шелест и хруст бумаги.?— За то, что он жадный до власти идиот, от которого не знаешь, чего ждать,?— без эмоций ответил Торжевский и шумно выдохнул, взъерошивая волосы. Все еще потиравшая запястье Ганна нахмурилась: незнакомый жест. Словно… С эмоциями не справился. Странно. Так испугался за Губернатора??— Мне нужна эта проклятая рукопись,?— медленно проговорил Торжевский, поворачиваясь и шагая прямо к Ганне. Та вздрогнула и с трудом поборола желание вцепиться руками в стул.?— У меня нет ничего,?— она мотнула головой, прекрасно понимая, что ее ложь очевидна. —?Может, тебе Гоголя поискать, раз его подозревают? Я?— редактор. Я беспокоюсь о будущем своего издания. Зачем давать повод нас уничтожить??— Это ты мне скажи,?— лицо Торжевского не выражало совершенно ничего. Маска, конечно же: вон как глаза горят. Бровь едва заметно дергается… Торжевский подошел вплотную и наклонился, глядя Ганне прямо в глаза. Та попыталась отвернуться, словно заинтересовавшись стеной,?— и ее тотчас заставили повернуться обратно. Пальцы Торжевского крепко держали ее подбородок. Одно движение?— и вся ладонь ляжет на шею. А там… Пикнуть не успеет, как шею сломает. Торжевский продолжал гипнотизировать ее взглядом. Что он теперь, и мысли читать научился? Куда еще залезут темные мундиры??— Я не знаю,?— Ганна скрипнула зубами и невольно отвела взгляд, покосившись на диван. Торжевский выпустил ее подбородок и в следующее мгновение вцепился в предплечье. На незастегнутом манжете со стороны пыль было не видно, но теперь…?— Значит, рукопись кто-то еще спрятал? —?холодно спросил Торжевский, разжимая пальцы и поворачиваясь к тому самому дивану. Не прошло и минуты, как он отряхивал от пыли папку со свежей рукописью Гоголя. —?Вы, Ганна Андреевна, правда считаете, что вот это сделает лучше? Ганна не ответила, только принялась остервенело застегивать многочисленные пуговицы на манжетах. Торжевский присел на край стола и быстро пролистал бумаги. Покосившись на исписанный пометками Ганны черновик, от отложил папку в сторону и прикрыл глаза, потирая переносицу.?— У меня есть хотя бы несколько минут, чтобы собраться? —?отрешенно спросила Ганна, с достоинством поправляя мятый воротник.?— Собраться? —?машинально поинтересовался Торжевский, подтягивая лист с пометками к себе и рассматривая записи в пламени свечи.?— В казематы или еще куда. Где там твои псы, на улице оставил? —?раздраженно спросила Ганна. Пламя коснулось края черновика и, разгоревшись, едва не опалило перчатки Торжевскому. Тот торопливо тряхнул недогоревшим кусочком?— и огонь потух, оставляя в воздухе лишь слабый запах дыма.?— Я здесь один,?— спокойно ответил Торжевский, снова подхватывая папку и поворачиваясь к удивленной Ганне. —?Это я заберу. Никаких казематов не будет. Сейчас не до ваших с Вакулой выходок. Этот пасквиль я сожгу сам.?— Что это значит? —?непонимающе прищурилась Ганна. Торжевский ответил долгим взглядом. Поправив рукава мундира, он поднялся на ноги и расправил плечи. Снова приблизиться к Ганне он больше не пытался.?— Это значит, что перед Губернатором твой ?Обозреватель? чист, как слеза младенца. Донос лермонтовского редактора?— лишь поклеп. Утреннего выпуска не будет… Не мне тебя учить,?— спокойно проговорил он и подхватил трость. —?О тебе в этой истории вообще не вспомнят. Завтра даже носа из дома не высовывай, ясно? Я сам этой проблемой займусь. ?Обозреватель? не закроют, а об этой истории никто не вспомнит. Ганна гордо вскинула голову:?— Я не просила. Я тебя не…?— Ненавидишь. Знаю,?— равнодушно отозвался Торжевский, скользнув взглядом чуть ниже, то ли на ее губы, то ли на шею. —?Сам не верю, что делаю то, что делаю. Больше такого не будет. Газетами и цензурой займутся другие, советую впредь быть осторожнее. Твои ошибки меня больше не касаются. Не удостоив Ганну прощаниями и опираясь на трость, Торжевский вышел из комнат. Дверь с тихим стуком захлопнулась. Прикрыв глаза, Ганна прижала ладони к пылавшим щекам. Никто не пострадает. Вот только… О грядущем мятеже Торжевский даже не спросил. Знают ли в Управе о том, что готовится? Судя по всему, да. Если бы как-то предупредить Трущобы и Гоголя… Торжевский узнает, и тогда всем придется туго. Намек был прекрасно понятен. Первый раз за последние лет двадцать по щекам Ганны бежали слезы. Не от горя: от отвращения к самой себе. Она ничего не могла сделать.