Эпилог (1/1)

В Трущобах стояла воистину мертвая тишина. По грязным улочкам не бегали дети, не перешептывались у покосившихся калиток женщины в штопанных одеждах. Даже двери не скрипели: все прятались по домам. Не было слышно ни стонов, ни плача по погибшим или раненым. Страх, что вот-вот здесь объявятся губернаторские псы?— не важно, в темных мундирах или на четырех лапах,?— единственное, что ощущалось на землях, еще вчера полных мятежников. В грязном покосившемся домишке?— одном из десятков точно таких же, с прохудившейся крышей и крохотными то бесполезными окнами?— впервые за долгие годы было почти безлюдно. Ошивавшиеся там сироты разбежались. А докладывать о происходящем в основной части Города, о работе было не некому. Не стало не просто главного из мятежников: сами повстанцы исчезли. И все же комнаты, где еще вчера жил Александр Христофорович Бинх, не опустели.?— Оксана убита. Степушка тоже… —?шмыгнул носом Леопольд Леопольдович, даже не поднимая взгляд. —?Александр Христофорович мог не вернуться лишь по одной причине. Я… Я молчу о всех тех, кто пошел на Башню. Ничего хорошего их не ждет. Здесь… В Трущобах теперь и рот открыть побоятся. Нечего продолжать, Ганна Андреевна… Стоявшая на пороге грязной комнатушки Ганна только вскинула голову и гордо расправила плечи. В глазах отразилось что-то непривычное: казалось, она помолодела лет на десять. Не было той усталости, что временами поглядывала на лице человека, железной хваткой державшего всю редакцию. Наощупь расстегивая пуговицы пальто, Ганна пересекла комнату и швырнула на стол перед Леопольдом Леопольдовичем утренний выпуск ?Обозревателя?. Крупный шрифт на передовице разобрал бы и слепой. Губернатор намеревался сделать уже вечером какое-то важное заявление, не иначе как о судьбе Города, и приглашал всех на площадь перед Управой. Три официально свободных издания. ?Вестник?, ?Ведомости? и ?Обозреватель?. Все три газеты вышли с совершенно одинаковым текстом на первой странице.?— Нас заставляют печатать эту мерзость,?— скривилась она и, буквально выдернув из кармана белоснежный платок, принялась вытирать руки от типографской краски. Перчаток на ней не было. Буйные кудри разметались по щекам: наспех скрученный на затылке узел почти развалился, но Ганну это, вопреки обыкновению, мало занимало.?— Это лишь объявление,?— потерянно возразил Леопольд Леопольдович и непонимающе наморщил лоб. Очки перекосились и сползли на кончик носа. Запах дешевого алкоголя стал ощутимо сильнее, стоило Леопольду Леопольдовичу выпрямиться в кресле.?— Раньше они хотя бы притворялись, что у нашего с Вакулой издания есть свобода,?— грубо заявила Ганна, прожигая Леопольда Леопольдовича пристальным взглядом. —?Запрещали. Но что писать… Никогда не приказывали. Нервно поправив сбившийся набок воротник, Леопольд Леопольдович снова ссутулился и покосился на полупустую бутыль самогона. Пальцы его дрожали.?— Ганна Андреевна, это слишком опасно,?— виновато проговорил он. —?У мятежников больше нет никакой силы…?— Вы скажете, что после событий в управе Данишевский все еще служит Губернатору? —?бросила она и подошла к стенам, срывая многочисленные пожелтевшие от времени рисунки. Леопольд Леопольдович повернулся, вздрогнул, словно заметив что-то невыносимое, и опустил взгляд. Какое-то время доносился только шелест бумаги и прерывистое дыхание Ганны.?— Он был здесь ранним утром,?— как через силу ответил Леопольд Леопольдович. —?Он… Он не в себе.?— Что совершенно нормально. Даже традиция для человека, стоящего во главе Трущоб. Кроме порядочно рехнувшихся здесь никого и не бывает,?— Ганна нервно хохотнула и положила перед Леопольдом Леопольдовичем три женских портрета. —?Смотрите. Мари. Старшая из сестер, преданная отцу и Городу до последней капли крови. Которая поклялась, что не произнесет и слова, пока не отомстит… За мать и за потерянного любимого. Бенкендорфу, Данишевскому… Кому угодно. Кажется, ее мало заботило в этой мести, что любимый?— тот еще предатель. Ганна ткнула пальцем в изображенное лицо красивой девушки с гордым взглядом. Леопольд Леопольдович поежился и прикрыл глаза.?— Младшая. Лиза. Та, которая обвинила отца в бедах семьи. Сбежавшая из клетки… Почти,?— тон Ганны, указывающей на второй портрет, стал неуловимо мягче. —?Жена Данишевского, который стал для нее удобным мужем, давшим свободу. Того самого Данишевского, которого Мари ненавидела за издевательства над обожаемым ею Мазовецким. Данишевского, который у Якова Петровича за свою службу в той истории выпросил в жены Лизу… Бинх рисовал их такими, какими помнил. Мари больше десяти лет не показывает лицо… Блажь, как рассказывала Лиза. Глупое поверье. Пыталась стать сыном для дражайшего папочки… Замотав головой, Леопольд Леопольдович вцепился в стол.?— Смотрите. Дальше смотрите. Яков. Снова Яков. Ольга Васильевна. Торжевский. Еще Торжевский. Данишевский. Опять Яков,?— каждый лист из стопки Ганна буквально припечатывала к столу. —?Все они?— проклятая губернаторская семейка. Все?— виновны в бедах Александра Христофоровича, уничтожили в нем все человеческое… Или, правильнее, были дороги человеку, это сотворившему. Нашему обожаемому Якову Петровичу. Ганна рвано выдохнула и тряхнула головой, откидывая со лба кудри. По щекам разливался совершенно девичий румянец.?— Теперь вы, врач губернаторской семьи, скажите, что среди этих портретов делает лицо Оксаны? —?беспомощного взгляда Леопольда Леопольдовича она словно не замечала. —?Смотрите. Смотрите, какое выражение лица. Скулы. Разрез глаз. Сразу и не разглядишь, но вот так, на рисунке…?— Мне ничего неизвестно,?— хрипло буркнул Леопольд Леопольдович. —?Это лишь догадка… Ариадна Серафимовна с дочерью умерли. Это всем известно.?— Почему Александр Христофорович вообще приметил эту девочку? Одна из сотен сирот. Почему именно она? —?перебила его Ганна. —?Каждый месяц его видели рядом с сиротским домом. Я даже подумала, может, она ему какая племянница, еще кто… А теперь… Я найду документы. Торжествующе улыбнувшись, Ганна заправила локон за ухо и уселась на кривой стул, тотчас закидывая ногу на ногу. Взгляд ее забегал?— явно в поисках привычного мундштука с сигаретой.?— А потом? —?Леопольд Леопольдович взъерошил волосы.?— Узнаю, кто ее убил. Я… Я чувствую, что это Торжевский. Докопался до правды… Он боготворил Ольгу Васильевну, собственную сестру. Очень уж вовремя она умерла. Неудивительно, что существование у Якова Петровича детей вне брака с милейшей Ольгой кажется для этого чудовища оскорблением… Живым оскорблением,?— в тоне Ганны слышался лед. —?Не заслуживающим этой самой жизни. А вот у Якова Петровича на этот счет иное мнение. Из-за Ариадны Серафимовны они в свое время крепко поссорились. Губернатор даже поверил, будто это Ольга Васильевна приложила руку, чтобы уничтожить его любовницу.?— Этих слухов в Городе всегда было много,?— Леопольд Леопольдович прикусил губу. Слова давались ему непросто: он задыхался. —?И это ничего не дает. Ганна улыбнулась еще шире.?— Это не слухи. Лиза рассказывала. Не в деталях… Но я потому и работаю в газете, я умею воссоздавать картину по кусочкам,?— она выпрямилась, сплетая пальцы в замок. —?Это наш шанс.?— Это неуважение к их памяти. Мы… Они хотели, чтобы Город жил лучшей жизнью,?— отчаянно попытался возразить Леопольд Леопольдович и устало опустил руки. Тон его изменился, стал тише и словно потерял все эмоции. —?Мы поставим под удар всех горожан. Губернатор будет…?— Если мы бросим все вот так, это и будет неуважением. Если станем просто терпеть… —?Ганна кивнула на портреты. —?Они хотят похвалы губернатору?— они ее получат. Вот, у нас даже иллюстрации есть. Мы будем осторожны. А потом… Губернатор слишком полагается на Торжевского. На Мари… Пусть и не признается в этом. А Торжевский предан Якову Петровичу вовсе не из семейной любви. Если мы столкнем их лбами… Вы сами сказали: у мятежников нет никакой силы. Но пресса… Мы сделаем вид, что принимаем их игру. Нет нужды сразу бить в лоб. Леопольд Леопольдович уткнулся носом в ладони, одаривая Ганну пристальным взглядом. Та наконец перестала улыбаться и казалась теперь сосредоточенной. Между бровей залегла глубокая морщинка.?— Но вы?— одна. Вакула Ефимович. Я слышал, он утром возвращался домой с дочерью. Из Управы,?— тихо добавил Леопольд Леопольдович. В одно мгновение Ганна заметно помрачнела:?— Ему угрожали. Потому выпустить статью… —?она замолчала, нервно сглотнув. —?Потому мы не осмелились вмешаться. У меня был Торжевский, отобрал рукопись, а у него… Вакула пока в это не сунется. Но и мешать не станет. Я знаю, где следует быть осторожной. Позже… Попробую поговорить с Пушкиным, он тоже не рад происходящему, но пока слишком подавлен. Мне нашептали, будто Лермонтова выслали из Города. Если повезет… У нас будет связь с Империей. Попробую как-то до него добраться.?— А Николай Васильевич? Он так и не появился? —?осторожно спросил Леопольд Леопольдович, убирая со стола бутыль.?— Он никого бы не предал,?— грустно ответила Ганна, потирая висок. —?Я знаю, он не хотел, с самого начала. Губернатор почти заставил его взяться за тот проклятый заказ. А Лиза вцепилась в него клещами… Ожидаемо.?— Вряд ли им очень довольны. Губернатор его не отпустит,?— похоронным тоном произнес Леопольд Леопольдович. Ганна открыла было рот, чтобы ответить, и вздрогнула, шире распахнув глаза:?— Отпустили,?— выдохнула она, глядя на бесшумно вошедшего в комнату Гоголя. Выглядел тот, мягко говоря, неважно. От серых теней на лице до покрытой пылью крылатки. Засохшие бурые пятна на пальцах, стискивающих небольшой образок, и вовсе не предвещали ничего хорошего. Вот только взгляд Гоголя казался ничуть не менее решительным, чем у Ганны, несколько минут назад рассуждавшей о своих планах.?— Губернатор предложил мне место… Руководить прессой в Городе,?— голосом, словно сорванным от долгого крика, проговорил он, даже не поздоровавшись. —?Готов отдать мне даже ?Вестник?, Пушкин этим больше не занят, а Лермонтова нет. Отослали. Он замолчал, на ватных ногах шагая ближе к столу.?— Мы рады за вас,?— глухо отозвался Леопольд Леопольдович. Гоголь замотал головой, и Ганна прищурилась, настороженно выпрямившись.?— Я сначала отказался. Думал, все закончилось. Не исправить. Лиза умерла, Оксана убита, Александр Христофорович тоже мертв… —?путано произнес Гоголь, опуская измазанный в крови образок Богоматери на стол, поверх портретов, и стиснул кулаки, странно шевельнув подбородком. —?Но потом… Я соглашусь, чтобы на этом проклятом месте не оказался какой-нибудь другой ужасный человек, верный Губернатору. Которому плевать. Я… Я не останусь в стороне. Даже… Даже если стану последним бунтовщиком в Городе.*** -…достойно,?— грубовато закончил Яков Петрович, отворачиваясь от стоявшей навытяжку Мари. Та в кои-веки соизволила стянуть с лица извечный платок, оставив, однако, покрытыми волосы. Мари кивнула и сложила руки за спиной. Сидевший у ее ног пес ненадолго поднял голову и ткнулся носом в голенище широких начищенных сапог. Часы на стене наполняли комнату довольно громким тиканьем, отчего царившее здесь молчание становилось куда менее комфортным. Торжевский не произнес ни слова, лишь поправил наглухо застегнутый мундир, коротко отряхнул его от дорожной пыли и продолжил смотреть на заметно исцарапанный паркет, еще недавно укрытый ковром. Губернатор любил эту залу. Выход на широкий балкон с видом на площадь, высокие стены, первоклассная мебель… И из-за этой сентиментальной привязанности слугам вчера в страшной спешке пришлось оттирать паркет от крови. Даже мертвый, Александр Христофорович умудрялся приносить множество проблем. От пролитой крови ковер насквозь промок.?— Опаздывает,?— мрачно заметил Яков Петрович, и поднял выше подбородок, наощупь поправляя булавку для галстука. —?Ворота…?— Ворот больше нет,?— с готовностью отчеканил Торжевский и тут же поправился. —?То есть нет официального прохода через стену. Караул со стороны Империи предпочел присоединиться к нам, как я и полагал. Руины не разберут и за месяц, а если разберут… Басаврюк с другими крысоловами оставили там массу подарков для особо ретивых. Дорога разрушена. Тропа, которой ходили палачи, затоплена.?— Я доволен твоей работой,?— кивнул Яков Петрович, обозначив уголками губ улыбку. —?Еще час, и можешь быть свободен. Торжевский кивнул, явно не считая нужным возражать, и переглянулся с сосредоточенно нахмурившейся Мари. Как бы Яков Петрович не силился сохранять невозмутимый вид, во взгляде и выражении лица раз за разом проскальзывала нервозность. Чуть дернувшиеся пальцы, чуть бледное лицо, паузы между словами ненамного дольше привычных… Неудивительно. Этого дня весь Город ждал не первый год.?— Спешил как мог,?— послышался с порога глубокий громкий голос. —?В Башне работы непочатый край, за столько-то лет… Хотя парень, конечно, толковый. В залу вошел широкоплечий мужчина без возраста. Темно-зеленый сюртук с оттопыренными карманами, удобные сапоги?— в одежде ничего необычного. Но вот внешность… Обветренная кожа, многочисленные белесые шрамы на руках. На лице?— ни единой морщины, в темных волосах?— ни единого седого волоса. Только его глаза, жесты, выражение лица никак не могли принадлежать даже сорокалетнему: от мужчины веяло мудростью и опытом. Казалось, будто проживал он даже не первую жизнь, отсюда и особый взгляд: словно все тайны мира ему известны.?— Рад, что вы все же нашли время, Василий Семенович,?— медленно повернулся Яков Петрович и шагнул навстречу, пожимая тому руку. —?Мари ты помнишь. А это…?— Михаил Васильевич, да. Наслышан,?— Василий Семенович кивнул, повернувшись к Торжевскому и цепким взглядом принялся изучать его лицо. —?Горжусь. Жалею, что шанса познакомиться раньше у нас не было. Торжевский не ответил, даже руки не протянул. Лицо так и осталось бесстрастным.?— А Мари очень повзрослела,?— с напускной улыбкой заметил Василий Семенович.?— За двадцать восемь лет не только ваша внучка, но и Город здорово изменился, господин Решетов?— усмехнулся Яков Петрович, коротко покосившись на Торжевского. —?Выйдешь со мной к народу? И где, позволь уточнить, Лука Трофимович? Решетов коротко хохотнул, прищурился и уселся в ближайшее кресло:?— Нет, меня все равно не вспомнят,?— он машинально почесал кончик носа, словно задумавшись. —?Лука Трофимович бьется над той задачкой, что ты нам задал. Мы потеряли много времени. Эликсиры работают, но… Чего-то не хватает. Яков Петрович с шумом втянул воздух и ухватил прислоненную к столу резную трость.?— Мари, выходи. Пора начинать,?— он проводил дочь, снова спрятавшую лицо, долгим взглядом. Дверь на балкон закрылась с тихим стуком, стоило двумя черным псам выбежать следом за Мари. —?Что ты имеешь в виду??— Даже усовершенствованная живая вода не дала нужного эффекта. Дыхание есть, но прерывистое. Сознание тоже отсутствует,?— Решетов махнул рукой и чуть поджал губы. —?Будь объектом кто другой, я бы бросил это дело. Торжевский до хруста стиснул кулаки, а Яков Петрович гневно сверкнул глазами.?— Опустишь руки? —?холодно отчеканил Яков Петрович.?— Этого я не говорил,?— Решетов прищурился. —?Если даже забыть, что Лиза и мне родная кровь, мне интересен сам процесс. Никогда не любил эти незыблемые законы жизни и смерти. Яков Петрович прикрыл глаза и, сильнее стиснув набалдашник трости, медленно выдохнул.?— Сейчас думать нужно не об этом. Вам уже пора идти,?— спокойно заметил подошедший Торжевский, невесомо прикоснувшись к плечу Якова Петровича. Тот крепче сжал зубы и кивнул, шагая в сторону балкона. С полминуты Торжевский молча смотрел вслед уходящему Якову Петровичу, а потом, услышав звучавшие за стеклом одобрительные крики, медленно опустился в кресло.?— Он заслужил это,?— задумчиво произнес вдруг Решетов. —?Власть в Городе. Меня слишком долго не было, а он из рук ничего не выпустил. Ничего не потерял… Даже Башню, а я знаю цену своим людям. Характер…?— Еще ничего не закончилось,?— нехотя произнес Торжевский и чуть мотнул головой. —?Наше самоуправство… Бенкендорф может оправдаться. Аракчеев может вступиться за него. Государь может решить, что мы подняли мятеж против него, если так прямо возражаем против приказов Бенкендорфа. Людей Якова Петровича в столице может оказаться недостаточно. Улыбнувшись одними губами, Решетов откинулся на спинку кресла:?— Предположим, с Аракчеевым вопрос почти решен. Он?— вздорный старик, которого боготворят только его же поселенцы… И то не все,?— он поскреб ногтями по подбородку. —?Так что нужен был всего один амбициозный юноша, готовый заменить батюшку палачам… Которые уже сейчас не в лучшей форме. Последние партии эликсиров, которые вы к ним отправили, совершенно бесполезны. Хорошая работа.?— У нас было время подготовиться,?— коротко отозвался Торжевский.?— И даже поколение собственных воинов вырастить,?— снова усмехнулся Решетов. —?Дети, конечно, опыта мало… Но неплохо. С Бенкендорфом… Яков знает Доротею уже очень долго, как и Государь. Она найдет нужные слова. Так что… Яков говорил, что вы готовы продержаться год. Я ставлю на полгода. Или нас, или мы их.?— Безрадостно,?— ответил Торжевский пустым взглядом. Яков Петрович не начинал: не было слышно ни слова. Кажется, он что-то втолковывал двум господам в мундирах, уже стоявшим на балконе.?— Просто неприятно сидеть, сложа руки,?— спокойно отозвался Решетов, бросив быстрый взгляд на часы. —?Но со временем учишься ждать. Торжевский невольно скривился.?— Старческое брюзжание, пусть и отцовское, тебя раздражает, как я вижу,?— нисколько не оскорбившись, заметил Решетов. На колени Торжевскому вдруг опустился пухлый конверт. Решетову пришлось сделать всего шаг, чтобы оказаться рядом. Теперь же он спокойно возвращался в кресло. —?Забудем. Просили передать. Я не открывал… И не спрашивал, что в нем.?— Вы очень любезны,?— процедил Торжевский, на мгновение забывая об учтивости. Печать с тихим треском сломалась. Из конверта выпала перевязанная бечевкой темная вьющаяся прядь и небольшая записка, содержавшая, помимо размашисто написанного женского имени, лишь одну фразу. ?Я сдержал слово, дело за вами? Сминая записку, Торжевский выругался себе под нос.?— Если автор записки?— тот же человек, что мне ее передал, уверяю, причин для волнения нет. Во всяком случае, если я верно понимаю его тревоги,?— Решетов казался задумчивым. —?Лука Трофимович горбатой и костлявой старухе никого не отпустит… К слову. Надеюсь, могила моей дочери сохранилась? Покажешь??— Ольгу Васильевну похоронили за городом,?— после паузы глухо отозвался Торжевский и попытался подняться. —?Прикажете подготовить карету? Решетов выразительно поднял бровь, и Торжевский вернулся в кресло.?— Не прикажу. Попрошу?— возможно,?— спокойным тоном проговорил Решетов, негромко постучав пальцами по подлокотнику. —?И точно не сейчас. Кто тебя лечил? Бледная кожа, дыхание слишком частое… Почему ты вообще на ногах? Не важно… Эликсиры, как бы мне не хотелось иного, не всемогущи. Поедешь со мной в Башню. Придется еще и с этими горе-лекарями разбираться. Все дал, инструкции, а они… Коновалы. Исправлю чужую ошибку, а потом и на кладбище… Оленька смогла бы понять. Торжевский не ответил, лишь прикрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Пожалуй, первый раз за последние две недели он мог спокойно вздохнуть?— ни одна из нерешенных проблем Города не требовала его срочного вмешательства. Крики на улице затихли. На смену им пришел громкий, уверенный голос, принадлежавший, вне всяких сомнений, Якову Петровичу:?— В эти суровые, полные горестей дни… Решетов молчал, и речь Губернатора заглушало разве что тиканье часов. Им нужно было пережить этот год. Может, конечно, и меньше… Они готовились к этому дню десятилетиями. Сколько людей заплатили за одну только возможность приблизить этот момент собственной жизнью? Торжевский знал только одно: жизнь в Городе уже никогда не станет прежней. А к добру или к худу… Время покажет.