Глава 23. ...отпевают и балуют раем (1/1)

Одиннадцать лет назад—?Казимир Станиславович! —?окликнул его Ковлейский, но стремительно влетевший в коридор Мазовецкий даже не обернулся. С сапог на вычищенные ковры верхних этажей Управы летели комья мокрой грязи. С мундира и вовсе текла вода: утро выдалось дождливым. Стискивая свернутый восьмерками хлыст, Мазовецкий почти стремительно шагал дальше: порядок в коридорах Управы его нисколько не занимал.?— Казимир Станиславович, рад, что вас встретил,?— навстречу Мазовецкому вдруг вышел сосредоточенный Бомгарт: волосы его привычно казались всклокоченными и растрепанными. —?Уже слышали, да? Ольге Васильевне снова ночью дурно было. Я хотел было записку послать, пока вы в Городе вместо Губернатора. Мария Яковлевна вовсе всю ночь не спала… Одного имени Ольги Васильевны хватило, чтобы Мазовецкий остановился. Поспешивший было за ним Бомгарт тотчас налетел на его плечо, но об извинениях совершенно позабыл. Отшатнулся, посмотрел куда-то в конец коридора и принялся расправлять закатанные рукава белой рубашки. На привычном жилете Бомгарта теперь расползалось темное пятно: камзол Мазовецкого все еще был мокрым от дождевой воды.?— С Марией Яковлевной все в порядке, вы не волнуйтесь,?— с пониманием кивнул Бомгарт, поправляя сползшие на нос очки. —?После недавних событий она слишком сильно переживает. Еще слухи эти глупые…?— Мария Яковлевна достаточно умна, чтобы не верить, что нас с ее матерью могут связывать такого рода отношения,?— холодно произнес Мазовецкий, машинально прикасаясь к карманам. —?Но ее тревоги всем понятны. К Ольге Васильевне кого-то приглашали? В комнаты к ней кто-то заходил??— Кроме меня и двух аптекарей… Имен не вспомню, прошу простить,?— Бомгарт еще сильнее взъерошил волосы и сам не заметил. —?Один с такой бородой окладистой… Лицо все в пятнах каких-то. И взгляд такой нагловатый. Нет, имени не помню. Знаю только, что с ним еще Василий Семенович часто работал. Мазовецкий медленно моргнул и чуть потемневшими глазами уставился куда-то сквозь Бомгарта. Сунув хлыст подмышку, он заложил руки за спину и как-то неохотно выпрямился еще сильнее:?— В следующий раз обо всех посетителях сразу сообщать мне. Приказ Губернатор должен исполняться. Все это для блага Ольги Васильевны. Боюсь, она все еще не до конца понимает, что пыталась сделать,?— уголок рта Мазовецкого заметно дернулся. —?Вы, как доктор, должны понимать: ей не составит труда убедить своих бывших подчиненных принести ей что угодно. Наша с вами задача?— такого не допустить. Заметно осунувшийся Бомгарт согласно кивнул, нервно поглядывая на проходивших мимо служащих в темных мундирах. Похоже, такое замечание, даже вскользь, сильно его задело.?— Как доктор скажу… Яков Петрович слишком уж невовремя уехал. Сейчас он куда нужнее семье,?— почти шепотом произнес Бомгарт и поджал губы.?— Яков Петрович в первую очередь Губернатор,?— вздохнул Мазовеский, расправил плечи и, не глядя на Бомгарта, принялся поправлять дорожные перчатки. —?Если он решил, что инспекция поселений?— дело столь важное, что его нельзя перепоручить мне, значит, так и есть. И никто не станет возражать. Особенно вслух. Не забывайте этого, Леопольд Леопольдович. От сурового тона Мазовецкого Бомгарт ее сильнее ссутулился, вжимая голову в плечи.?— Прошу простить. Должность… Все мы на нервах,?— смягчился Мазовецкий и невесело улыбнулся. —?Приглядывайте за Ольгой. Не хочется, чтобы она снова попыталась что-то с собой сделать. Я… Я с утра беседовал с отцом Варфоломеем. Он найдет время, чтобы завтра приехать в Управу. Хотя бы ее душе станет легче. Бомгарт с благодарностью кивнул и поспешил вернуться в кабинет. Улыбка Мазовецкого истаяла в одно мгновение. Стиснув рукоять хлыста и резковато поправив ворот мундира, отчего на ковер полетели новые капли дождевой воды, он устремился дальше по коридору, на ходу снимая с шеи небольшой ключ. К той самой двери, куда всю их беседу поглядывал Бомгарт. На пути Мазовецкого больше никто не встал: ключ безо всяких проблем дважды крутанулся в замочной скважине. Двери не заскрипели, только плавно подались вперед. -…но все, которые моим владеньям смежны, иль данники они, или враги мятежны,?— тихий женский голос заполнял комнату. Не слишком мелодичный тон, как и странные паузы губили всю красоту строк. Уже запирая изнутри кабинет, Мазовецкий слышал, как шелестят страницы. Обернулся?— и с пару мгновений молча смотрел, как неестественно бледные женские руки убирают на стол толстый потрепанный журнал. Ольге Васильевне даже лент не оставили: волосы были не слишком аккуратно убраны под чепец безо всяких завязок.?— Он всегда путал эти две легенды,?— отрешенно произнесла Ольга Васильевна. Ни повернуться к Мазовецкому, ни пожелать доброго дня она не спешила. Разве что зябко повела плечами и покрепче запахнула просторный халат. —?Путал ту, что тосковала по родине и ради которой муж создал тот чудесный сад… С Семирамидой, которая сама устроила в Вавилоне эти сады. Но туда мне тоже не пройти, он не позволит. Там?— жизнь, а здесь… Задыхаюсь. Взгляд Ольги был направлен на еще одни двери, тоже запертые. Вели они в небольшой коридор, а тот, в свою очередь?— в роскошнейший сад, разбитый в Управе. Больше в комнате не на что было даже смотреть: все вынесли. Оставили диван, кресло и стол со стопой книг да журналов. О перьях с чернилами и говорить не приходилось. Губернаторская забота обретала в глазах окружающих не такие уж и странные формы.?— Хватит притворяться безумной,?— скрипнул зубами Мазовецкий и отшвырнул хлыст куда-то на пол. Ольга с неохотой повернулась: за последний год она похудела еще сильнее, если такое вообще было возможно. Зато казавшиеся огромными на отощавшем лице глаза теперь ярко сияли, и вовсе не безумием.?— Желаете побеседовать? Обсудим Вольтера? —?она чуть прищурилась и кивнула на пухлый журнал на столе. —?Как здоровье моего дражайшего супруга? Или задавать вопросы мне тоже не позволено? В комнате и правда было слишком душно: Мазовецкий почувствовал, как вспотела шея. В несколько шагов оказавшись у окна, он потянулся?— и с трудом распахнул верхнюю часть. Слишком высоко, чтобы Ольга смогла сделать это сама, и уж тем более, слишком мало места, чтобы суметь через это окно хоть куда-то выбраться. Да и решетки снаружи мешали. Мазовецкий мрачно усмехнулся, отчетливо понимая: Губернатор упустил довольно многое. К примеру, ничего не мешало Ольге это стекло разбить и осколками… К счастью, уже очень скоро его, вице-губернатора, подобные чужие ошибки касаться не будут.?— Жив,?— не скрывая недовольства процедил Мазовецкий, поворачиваясь к Ольге. Та поморщилась и прикрыла рукой глаза, спасаясь от слепившего ее света.?— Право, какая досада. Такой прекрасный план, столько подготовки?— и все без толку,?— расстроенно произнесла Ольга и, мгновенно утратив интерес, принялась расправлять складки халата.?— Это была ты,?— обвиняюще начал Мазовецкий. —?Старые шахты обвалились. Дороги из Города больше нет. И, что самое удивительное, случилось это за каких-то полчаса до того, как твой муженек туда пришел. С ним ничего не случилось. Ты… Нет, ты не предупредила. Ты как-то… Кого на рудниках ты подговорила??— Я? Я сама даже умыться не могу, Казимир Станиславович. Здесь целый караул собирается, представляете,?— все тем же печальным голосом возразила Ольга. Из-под рукавов халата виднелись повязки, доходившие до самых пальцев. —?Яков слишком беспокоится, что я смогу убежать от него… Куда-то, откуда даже ему будет меня не достать. У Мазовецкого от ярости дернулся глаз:?— Ты сговорилась с тем чертовым крысоловом. Бомгарт сказал, что он здесь был вчера.?— Вы, право, одурели совсем, Казимир Станиславович,?— фальшиво пропела Ольга и хрипло закашлялась. —?Кто же в Управу этих отравителей пустит? Только приличных, проверенных аптекарей. Путает что-то Леопольд Леопольдович. К слову, вы меня освободить обещали. Неужели не сложилось? Стиснув кулаки, Мазовецкий подошел к Ольге почти вплотную. Та скривилась и попыталась отодвинуться: Мазовецкий не позволил. Схватил за плечо?— даже через перчатки и легкую ткань халата чувствовались кости. Стиснул так, что Ольга охнула от боли, но больше не дернулась.?— О, я уже договорился,?— ехидно прошипел Мазовецкий, чуть наклонившись и почти задевая носом кружева на чепце. —?На венчании Марии Яковлевны будете с Яковом Петровичем. Такой семейный праздник… Послышался громкий треск: Ольга ухитрилась надорвать одну из кружевных оборок на халате.?— Думаете, хитрее всех, Ольга Васильевна??— продолжил Мазовецкий, выпрямившись.Его сильный голос отдавался от стен. За дверью все равно никого: Бомгарт после тяжелой ночи отдыхает, Мари?— тоже, а часовые если через полчаса в коридоре объявятся?— хорошо. Да и не слышно там толком, проверено.?— Отчего же? Яков Петрович теперь ни мне, ни вам особо не верит,?— потерянно произнесла Ольга, не пошевелившись. —?Я?— выжившая из ума неугодная жена, а вы… Думаете, сомнения его не гложут? Вы тоже слегка заигрались, Казимир Станиславович. Мазовецкий выпустил ее плечо и занес руку, словно желая ударить. С эмоциями справился не сразу: даже губу до крови прикусил. Ольга молчала, мрачно глядя на длинные, скрывающие повязки рукава.?— Я в самом деле хотел вам помочь. Вам и вашим дочерям,?— равнодушно сказал вдруг Мазовецкий, опускаясь на колени рядом и крепко хватая Ольгу за руки. —?Вернись Василий Семенович несколько лет назад, не было бы всей этой истории с Мари. Даже окажись вы чуть менее… увлеченной собственным мужем, я бы не заговорил о помолвке. Что мне ваша дочь, когда…?— Пустое. Пользы от такого жеста?— никакой. Василий Семенович не планирует сюда возвращаться,?— искренне улыбнулась Ольга и с жалостью уставилась на Мазовецкого. —?И за Воротами его не найдут. Город же… Яков защитит Город. Может, не сразу, но ваши игры станут очевидны. Бенкендорф ничего не получит.?— Вы еще там солгали, верно? В Башне. Когда я только предложил разобраться с Губернатором,?— отрешенно произнес Мазовецкий, сильнее стискивая запястья Ольги. —?Для женщины… Очень хорошо. Но мало. Вы так или иначе умрете. Сделаю это я, Палач или Яков, не имеет значения. Бенкендорф узнает о ваших эликсирах вечной жизни, которые изготовили и проверяли за Воротами, с разрешения Губернатора. Тогда за любую мелочь сюда повалят Палачи… А уж когда господин Бенкендорф узнает, что Мишенька?— ваш родной брат, мальчику и вовсе недолго останется.?— А вы проверяете каждую чашку в своем доме? —?неожиданно резко перебила его Ольга, рванув на себя руки. —?С крысоловами вы не договоритесь. Как быстро после моей смерти вас отравят? И с чего вы вообще взяли, что я скоро… Я вот этих повязок, что ваши люди мне удружили, еще не забыла. Яков скоро вернется. У него было достаточно времени, чтобы все обдумать. И со своими вопросами придет ко мне. Мазовецкий сокрушенно тряхнул головой и отодвинулся, поднимая взгляд на Ольгу.?— Вы ведь умная женщина,?— равнодушно заметил он. —?Никто не даст вам поговорить с Яковом Петровичем. И, честно говоря, мне хочется сделать все без лишнего шума. Мне совершенно не хочется напоминать, но… Если вы сами не сделаете то, о чем я попрошу, я буду вынужден сообщить графу обо всем, что мне стало известно. О Мишеньке. Конечно, если Василий Семенович все-таки однажды сюда вернется, то буде крайне расстроен… Ольга прикрыла глаза. Казалось, что она вовсе не дышит, настолько неподвижно она сидела: только ресницы слабо дрожали.?— Вы повторяетесь. Я, право, думала, что теперь вы пригрозите документами, которые бы разрушили жизнь Якову Петровичу,?— тихо произнесла она и шумно вздохнула.?— С вашим мужем мне теперь хочется разобраться самому,?— Мазовецкий холодно улыбнулся. —?Хотя его нелепая случайная смерть в заброшенных рудниках могла бы стать достойным выходом. Вы бы наконец выбрались отсюда, благословили наш брак с Мари… Отправили бы младшую дочь и брата за Ворота, я бы не стал возражать. Неужели Яков Петрович всего этого стоит??— Да,?— ни на мгновение не задумавшись ответила Ольга. —?И Город тоже. Но Город вас и без Якова Петровича съест, попомните мои слова. Мазовецкий поджал губы и неохотно поднялся на ноги. Расстегнув несколько пуговиц мундира, из внутреннего кармана он вытащил сразу два пузырька.?— Мне нужны записи Василия Семеновича. Я знаю, что он вел дневники. Ульяна об их судьбе ничего не знает, но вы… —?Мазовецкий сделал короткую паузу и нахмурился, явно выбирая между пузырьками. —?Я, конечно, их все равно найду, но время тратить не хочется. Скажите, где они сейчас?— и я, так и быть, окажу вам последнюю услугу. Сможете сами выбрать яд по душе. Ольга медленно вздохнула, явно набираясь сил. Голову она не подняла: только сплела пальцы в замок и расправила плечи.?— Есть молодой аптекарь по фамилии Данишевский. Все записи, что попали мне в руки, я отдала ему,?— голос ее звучал хрипло. Мазовецкий даже удивился, что вообще услышал ответ. —?Яков забрал у меня даже медальон с символом аптекарской службы… Думаю, его найти труда не составит. Отдадите Данишевскому этот медальон, скажете, что от меня, а он вам передаст бумаги. Это условный знак. Мальчик мечтает возглавить Башню… Так что не продешевите. Он справится. Но там только архивные записи, дневников не было. Если Василий Семенович их и вел, то слишком хорошо спрятал. Даже я о них ничего не слыхала. Мазовецкий кивнул и поставил на стол перед Ольгой оба пузырька.?— Тот, что справа. Другой заберите,?— безжизненно произнесла она, прикрывая глаза.?— Я сейчас уйду… А через час вы его выпьете. К тому времени, как к вам придут, ни один эликсир уже не поможет,?— безо всякого сочувствия произнес Мазовецкий, уже подхватывая отброшенный хлыст. Сапоги скрипнули. —?Был рад нашему знакомству. Обещаю, что отпевать вас будет отец Варфоломей.?— Премного благодарна,?— холодно отчеканила Ольга и, неожиданно оживившись, попыталась подняться на ноги. Не преуспела: снова повалилась в кресло, стоило Мазовецкому достать ключ. Голос ее, однако, звучал крепко. —?Казимир Станиславович. Очень советую беречь Мишеньку. Я не шутила. Если с ним что-то случится, крысоловы вас отравят. Им тоже кое-что известно.?— Но для вас это будет слабым утешением, верно? Да и память на подобные вещи короткая. Не думаю, что вы многим правду сообщили,?— Мазовецкий расплылся в широкой улыбке и вышел из комнаты. Уже шагая по коридору, Мазовецкий думал, кого из крысоловов ему следует теперь искать. Хотя, конечно же, куда правильнее было начать с Данишевского. Кто знает, может, и правда стоит перехватить парня сейчас: свой человек на посту начальника Башни лишним не будет. Лишь бы Ольга ничего не выкинула: если подумать, весь его шантаж опирался на совершенно пустяшные вещи. Как и ее последняя попытка манипулировать им самим. Отчаяние?— последний проблеск в умирающей душе. Наверное, именно из-за этих беспокойных мыслей Мазовецкий и не заметил торчащего из-за угла бокового коридора черного ботинка. Взъерошенный парень с решительным лицом, который так неудачно спрятался, тяжело дышал и судорожно пытался разобраться в тех обрывках фраз, что смог услышать. Часовые должны были объявиться в коридоре только минут через десять. С другой стороны, даже если и объявятся, кто посмеет мешать разговаривать с женой Губернатора его воспитаннику? Это входить в комнаты Ольги Васильевны никому не разрешалось.***?— Мне надоело лгать, Александр Сергеевич,?— мрачно произнес Гоголь, шагая рядом, и вскинул голову. —?У нас с Михаилом Юрьевичем отвратительные отношения. Я его… Не ненавижу, но он мне слишком неприятен. Однако… Мне жаль, что все вышло именно так. Быть осужденным на смерть совершенно ни за что?— ужасно. И то, что на вас пытаются повлиять подобными угрозами… Простите. Зря я все это говорю. По настоящему прикусив язык, чтобы наконец замолчать, Гоголь машинально убрал с лица взмокшие волосы. Здесь, в незнакомом темном подворье оказалось чертовски сыро. Однако неуютно он себя чувствовал вовсе не из-за гнилостной и затхлой вони, не из-за вездесущей чавкающей под ногами грязи или из-за опасений, что в полутьме может притаиться убийца. Сам разговор с Пушкиным приносил Гоголю какое-то тягостное ощущение, словно сердце заковывало в металлические прутья. Александр Сергеевич Пушкин. Удивительный человек. Всегда полный жизни и эмоций. Яркий, вздорный характер. Все и всегда?— через край. Здесь, в Городе, оказался за дуэль: его выстрел отправил на тот свет французского подданного, приемного сына голландского дипломата. Противник Пушкина выстрелил лишь немногим менее удачно. Не будь в Империи эликсиров из Города, докторам пришлось бы проявлять чудеса красноречия, отражая в бумагах причину смерти вздорного литератора. Все-таки с местом ранения господина Поэта получилось чертовски неприлично. Зато как бы современники разгулялись, сочиняя некрологи, эпиграммы и прочую ненужную почившему чепуху… Случилось так, как случилось. Милостью Государя выздоровевшего Пушкина вместо суда и ссылки на Кавказ или другого наказания отправили в Город. Александр Сергеевич сам настоял, чтобы семья следом не ехала. Государь к просьбе со всем участием отнесся, хотя слухи ходили, будто рассвирепел совершенно от подобной наглости. В Империи предпочли лет на десять о Поэте забыть, словно тот и правда скончался. Развод Святейший Синод без проволочек разрешил. Жена Пушкина вскоре за какого-то генерала вышла, теперь почти все время за границей проводит. Детям и образование, и содержание обеспечили. А отец… Есть он, живой?— а толку? Пара писем в год, не больше. Увидеть и вовсе никогда не получится. Насколько знал Гоголь, Пушкин и сам предпочитал о своей жизни в Империи вспоминать как можно реже. К чему попусту душу травить. Не сразу, но и в Городе Пушкин свое место нашел. Не без участия Бенкендорфа основал новое издание?— ?Вестник?, который, как и ?Ведомости? оставался государственной газетой. Разве что хозяином и начальником был не Губернатор, а сам Пушкин. Вскоре и Лермонтов по эту сторону Ворот оказался: тот даже и не скрывал, что пытался оказаться рядом со своим кумиром, так незаслуженно забытым и стыдливо вычеркнутым из жизни Империи. Тоже дуэль, и тоже?— сюда отправлен. Разве что по собственной воле: прошения и раньше подавал, да все без толку. Хорошее, к слову, доказательство, что приказать людям забыть писателя и забыть в действительности?— вещи разные. Гоголь и сам Городом заинтересовался, когда о судьбе Поэта впервые услышал. Ходили слухи, будто дуэльные пистолеты и Пушкина, и Лермонтова в Управе до сих пор хранятся. Город новых жителей принял благосклонно. Ни болезней, которыми часто встречал достойнейших людей (на каждого ядовитый воздух по-своему действовал), ни еще каких-то особых проблем. Зачастивший в местные храмы Лермонтов вскоре получил в распоряжение балетную школу: здесь часто оказывались воспитанницы городских сиротских домов, не попавшие в Башню или еще какие учреждения. Пушкин горел своей газетой… Нелюбовь к губернаторским порядкам сама собой возникла. Во всяком случае, Гоголь слыхом не слыхивал, чтобы Губернатор как-то досаждал свободолюбивому Пушкину, напоминал о цензуре или что-то запрещал ставить на сцене ?Дома Утопленниц?. С годами Пушкин самую малость остепенился, но привычному образу жизни не изменил. Нагловатые статьи, вздорные высказывания, шумные вечера, бурные ночи в трактирах, карты… Даже в Городе Александру Сергеевичу было, чем развлечься и как заставить на утро всех, от чиновников до базарных торговок, обсуждать очередную его выходку. И после стольких лет, после самых разных событий видеть Пушкина вот таким?— осунувшимся и будто бы потерявшимся?— казалось решительно невозможно. Нет, не было ни кругов под глазами, ни неряшливой одежды. Слуги явно свое дело знали, а нужных эликсиров вице-губернатору во множестве доставляли. Идеально сидящий фрак, четкие линии белоснежного воротника, начищенные сапоги, чуть примявший кудри цилиндр… Потухшие темные глаза. Взгляд как у загнанного зверя. И едва заметно ссутуленные плечи. От свалившегося на него тяжелого бремени продолжать держать спину Пушкину было невыносимо сложно. Признаться, в самом начале разговора, окидывая взглядом подворье, Гоголь уже подумал, что Пушкин лично с ним разобраться решил. Отомстить Губернатору или еще кому… И уж точно не ждал, что Пушкин захочет просто поговорить. Неуклюжие, неудобные слова отчего-то рвались из груди. Непростительно кривые фразы для литератора, но иначе не получалось. Гоголь был благодарен Пушкину, что тот не прервал его глупые попытки высказать сочувствие. Окажись сам Гоголь в аналогичной ситуации, не поверил бы ни единому слову чуть более удачливого противника. А Пушкин… Только одарил пристальным взглядом и благодарно кивнул, словно каждую мысль прочитал.?— В Городе невиновных нет,?— прошелестел он и невесело улыбнулся. —?И Миш… Михаил Юрьевич тоже не безгрешен, особенно в ваших глазах. Но за ваше участие?— спасибо. Гоголь кивнул: запас подходящих случаю реплик у него совсем закончился. Обсуждать погоду, прессу (при этом не сталкиваясь лбами как авторы в конкурирующих изданиях) или политику (тоже не затрагивая спорные моменты) не получалось. Пушкин и сам, очевидно, никак не мог перейти к сути, но упоминание Лермонтова заметно ему помогло. Расправив напряженные плечи, он шумно выдохнул и стиснул трость.?— Я, в общем-то, не сомневался, что Губернатор вам расскажет о тех документах,?— негромко начал он, мрачным взглядом окинув грязные стены. —?Вы, все-таки, его личный писатель…?— Вы преувеличиваете ту роль, что мне отведена,?— решительно возразил Гоголь, останавливаясь. —?Мне поручили объемный заказ, не отрицаю. Только на роль личного служащего Якова Петровича я не соглашался. Это не мое желание. Мне вовсе иногда кажется, что для Губернатора это… Такой способ спрятать что-то более важное.?— Или меня задеть… —?негромко продолжил за ним Пушкин, окинув Гоголя совершенно другим взглядом. —?Возможно, это один из его мотивов. Я благодарен за такую искренность. Но вам доверены особенные вещи, вот как с Лермонтовым. Значит, у Губернатора есть на вас планы.?— Я об этом никогда не просил,?— Гоголь поджал губы.?— Вы довольно тесно с ним работаете, верно? Пусть недолго… И были даже у Александра Христофоровича,?— в глазах Пушкина впервые за весь разговор плеснулся живой интерес. —?Для меня Яков Петрович?— противник, и я, признаться, понятия не имею, как быть, если это вдруг изменится. Гоголь опешил. То, что Пушкин был человеком Бенкендорфа, в Городе ни для кого не вызывало сомнений. Но предательство Бенкендорфа по сути своей лишь ожидаемый приказ, если верить Губернатору. Собственно, приговор тому же Лермонтову могли и вовсе не исполнять: так, оставить в качестве гарантий. Но Пушкин явно принимал этот приговор всерьез. Более того, из его слов выходило, что он вовсе размышлял, как бы сменить сторону…?— Хотите знать, можно ли ему верить? —?хрипло спросил Гоголь и невольно покосился в сторону проулка. Не хватало еще, чтобы их подслушивали.?— Доверять таким людям, как Яков Петрович,?— гиблое дело, Николай Васильевич,?— снисходительно произнес Пушкин, уставившись в лужу перед собой. —?Скорее, держит ли он слово. Гоголь невольно смутился. В какой момент все они настолько погрязли во лжи, что совершенно забыли о чести? Дворяне… Что Город с людьми творит. Вот, уже рассуждают о доверии и следовании тем обещаниям, что уже прозвучали. Хотя спорить с разумностью такого подхода Гоголь не мог. Доверять Губернатору?— чистое безумие. Кто знает, какие планы пришли в его голову на этот раз? Все, что он слышал о Губернаторе от Бомгарта, мятежников, даже история, поставленная Лермонтовым… Нет. Губернатор всегда был верен исключительно себе, это бесспорно. Но вот нарушал ли он обещания…?— Я не могу обвинить его в таком,?— выдохнул Гоголь и поспешил пояснить. —?Меня тоже предупреждали… Губернатор вовсе не лжет. Просто то, что слышат в его словах, часто не имеет ничего общего с тем, что он имеет в виду. Нужно… Нужно быть осторожным. К тому же, другого выхода чаще всего просто нет. Пушкин прищурился, сжав свободную руку в кулак. Гоголь невольно подумал, что последнюю фразу сказал совершенно зря: настолько переменилось лицо собеседника. Пушкин, однако, прикрыл глаза и заговорил совершенно другим тоном:?— Мишель говорил о вас очень много. И Губернатору почему-то приглянулись вы,?— в голосе его не было ничего неприятного, лишь живой интерес. —?Так вот что мне любопытно: почему именно вы? Что в вас такого особенного? Сегодня вы пишете патриотичные статьи, завтра вовсю ругаете темных мундиров, будто бы лишившись рассудка и позабыв об их полномочиях… Через неделю из-под вашего пера выходят, один за другим, пустяшные записки о торжествах, балах и прочей светской чепухе. Вас крутит во все стороны, словно флюгер на ветру… Гоголь скрипнул зубами:?— Я помню, о чем была та ваша статья. Даже на память могу цитировать.?— Подождите злиться, Николай Васильевич,?— примирительно выставил руки Пушкин. —?Мишель уверен, что настоящий писатель должен вцепиться в какие-то идеалы и не выпускать их всю жизнь. Знаете, твердо стоять на одном, отстаивать такие свои мысли… Это почетно, правильно, честно, не спорю. Но вот в чем дело, уверен, вы со мной согласитесь. Миш… Лермонтов?— человек крайне эмоциональный. И правда для него из-за этих ярких эмоций искажается. Его истина, как и для многих других,?— это исключительно то, что он видит. Вернее, как он видит. Вот как с Губернатором: любой факт о Якове Петровиче для Лермонтова?— доказательство какого-то злодейства. Уж не знаю, что там на самом деле. Гоголь молчал. Память о той разгромной рецензии в ?Вестнике?, не смотря на полгода старательного забытья в алкоголе и эликсирах, все еще оставалась яркой. Но путанные объяснения Пушкина все же хотелось выслушать. Похоже, мнение былого кумира для Гоголя что-то да значило. Глупость, конечно. Ганна наверняка назвала бы его идиотом: мало прошлого раза было? Мало ругани в свой адрес выслушал? Ушел бы, да и все.?— А я вашу прошлую работу видел. Факты, без эмоций и предвзятости,?— продолжил Пушкин. —?Вас не крутит, как бумажный кораблик: вы что-то ищите. Но то, что нашли, не всегда можете записать прямо. Вы, если подумать, вообще не здесь. Не из Города. Словно себя его частью не считаете. И все вокруг для вас?— такое любопытное разноцветное, а не черно-белое место. Уверен, Яков Петрович такой объективности и искал. И Ганна Андреевна потому вас разглядела. Гоголь тряхнул головой, собираясь что-то сказать. Снова ему приписывали бог весть какие мотивы. Искать правду?— да, но все словно не замечали, что он тысячу раз в своих поисках заблудился. Правда… Да он сам уже не знал, во что верит. Определиться не может?— так разве это повод для восторгов или, хотя бы, уважения??— Собственно… Вопрос, почему Яков Петрович вам именно что угрожал, не отрицайте, когда приходил со своими заказами, можно не озвучивать. И так понятно,?— продолжил Пушкин, подтягивая перчатки. —?Я ошибся, когда писал ту статью. И приношу свои извинения. Для писателя только такой поиск и возможен. А кто и чем руководствуется в своем поиске?— не для критиков вопрос. Знаете… Сейчас все уляжется, и я снова напишу о вас. Пожалуй, даже про ?Обозреватель? в целом. Когда еще через четверть часа Гоголь заходил в собственные комнаты, он все еще не мог избавиться от непонятных сомнений. Слова Пушкина звучали лестно, но… Как и в разговорах с Губернатором, ему вновь мерещился подтекст. Поверил ли Пушкин, что Гоголь не действовал не по приказу Губернатора? Поверил ли в искренность сказанного? Не потому ли принялся рассуждать о поисках правды и обязанностях писателя? Гоголю было ясно только одно: Пушкин снова что-то задумал.*** Торжевский обманчиво-лениво развалился во втором из оставшихся в кабинете Ульяны кресел и мрачно осматривал голые стены. Выпускать из рук кинжал он явно не собирался: в комнате, того и гляди, должен был объявиться Палач. Во всяком случае, причин настолько медлить с первой из выбранных жертв, Торжевский решительно не видел. Если аракчеевский воспитанник действительно так хорош, как о нем говорили, то тянуть не станет. Обсудит с Ревизором ситуацию?— и хоть посреди бела дня сюда заявится. По мнению Торжевского, для этого была и другая причина. Ульяна сама рассказывала, что какой-то аракчеевский то ли монах, то ли воин?— легко спутать с их любовью к непонятным балахонам?— преследовал ее много лет там, за Воротами. Несколько раз ускользнуть удавалось в последний момент. Грубоватый портрет, составленный Ульяной, и описанная Губернатором внешность Палача были если не одинаковыми, то очень похожими. Сомневаться в том, что их гость и тот, что преследовал Ульяну, были одним и тем же человеком, не приходилось. Если Торжевский что-то и смыслил в тех взглядах, что царили среди воспитанников Аракчеева, то господин Палач должен пребывать в ярости. Его провели, и кто? Одна из этих мятежников-аптекарей. Не исполнить приказ, для которого их всех обучал сам Аракчеев! Непростительно и непозволительно. Палач должен сам исправить свою ошибку. Доказать, что достоин.?— Башня продолжает работать, Миша,?— насмешливо проговорила Ульяна, но от Торжевского не укрылось, как дрожали ее пальцы. —?Сейчас он не рискнет сюда явиться. Бенкендорф настаивает, чтобы показательные казни оставались не слишком очевидными. Во всяком случае, кровь и крики в публичных местах не приветствуются. Только слухи и намеки. Так что послушай совета и отдохни по-человечески. На нашей отраве так долго жить нельзя. Ульяна подошла ближе и мягко, словно ребенку, поправила Торжевскому растрепанные кудри.?— На медведя-шатуна похож, худющий и лохматый. Вообще времени ни на что не оставляют? —?тяжело выдохнула она и дернулась, словно опомнившись, когда Торжевский внезапно перехватил ее за руку. —?Не мое дело. Прости.?— Мне бы еще этой отравы, Ульяна Захаровна,?— с выражением крайнего почтения Торжевский прикоснулся губами к тыльной стороне ее ладони. —?У меня все запасы закончились.?— Нельзя столько не спать,?— мрачно заметила Ульяна и поджала губы. —?Твоя сестра… Да и мать тоже голову бы мне открутила.?— С того света не достанут,?— необычайно сухо бросил Торжевский, выпрямившись. —?Но если вы не найдете пару склянок, будут все шансы их встретить. Ульяна не ответила, только гордо вскинула голову, отряхнула привычное незатейливое платье и прошла к едва заметным полкам в углу. Открыла дверцу, поморщилась, часто дыша, наощупь достала пузырек… И громко чихнула, чудом не ударившись головой об угол полки. Снова откинувшийся на спинку кресла Торжевский мрачно оглядел уже два дня как опустевший кабинет. Все до последней тетрадки вывезли в Управу. Ульяна и личные вещи попросила увезти: с четкими указаниями, кому и что передать, когда все закончится. Торжевский скрипел зубами, но слушал: приказ Губернатора простора для толкований не оставлял. Даже странно, насколько за несколько часов он свое мнение изменил.?— Вот. Ведешь себя, как ребенок,?— Ульяна бросила Торжевскому запечатанную склянку. Тот поймал ее скорее инстинктивно: левой рукой, ухитрившись не выпустить кинжал. —?Так с ними не только я, но и ты к вечеру встретишься. Торжевский заметно помрачнел, разглядывая склянку.?— Миша, хватит. Я благодарна. Но это глупая трата сил. Яков дал понять, в чем состоит его план,?— спокойно, словно неразумному ребенку принялась объяснять Ульяна. —?Это неприятно, но в мире не все происходит так, как нам хочется.?— По эту сторону Ворот у нас чуть больше власти. Думаю, изменить хотя бы часть обстоятельств я сумею,?— холодно бросил Торжевский, выдирая пробку из склянки. Перестарался: на темное сукно попало несколько капель, быстро превратившихся в блестящие пятна. Прикрыв глаза, Ульяна отвернулась.?— Ты говоришь в точности как твой дражайший отец,?— устало выдохнула она. —?Знаю, ты и слышать о таком не хочешь. Просто… Больше не стану, обещаю. Это все нервы. Залпом осушив пузырек, Торжевский нахмурился.?— Я помню Вас с детства, Ульяна Захаровна. И дорожу нашими разговорами. Но здесь я не из-за каких-то личных привязанностей,?— произнес он, чувствуя, как волной накатывает необъяснимое бешенство. —?Вы с самого основания служите Городу. Вы нужны ему. И ваша смерть будет невосполнимой утратой. Словно задумавшись, Ульяна вернулась в свое кресло за столом. Лицо ее мало что выражало, но вцепившиеся в дерево пальцы выдавали настоящие эмоции.?— И я не собираюсь умирать,?— после короткой паузы продолжил Торжевский и недрогнувшей рукой поставил пустой пузырек на пол. —?С каким-то палачом, что всю жизнь пьет аптекарские средства из Города, я как-нибудь разберусь. У него и правда был прекрасный план. Ульяна переживала за него, словно родная мать… Нет, не так. Хватит. Торжевский тотчас мысленно оборвал себя: он понятия не имел, как его мать могла бы беспокоиться. Она умерла. Впала в забытье сразу после родов, даже имени дать не успела. Ульяна зябко повела плечами и нервно посмотрела на стол: давняя привычка уходить с головой в работу сыграла плохую шутку. Ни бумаг, ни даже пера с чернилами, чтобы хоть чем-то себя занять. Все исследования вывезены… Наверное, не сиди тут Торжевский, она давно бы побежала по кабинетам и лабораториям, чтобы найти себе хоть какое-то занятие. Торжевский это прекрасно понимал. Ожидание выводило из себя. Хотя он и представить не мог, что должен чувствовать человек, вот так безропотно дожидавшийся палача. Ульяна могла уйти, ее бы защитили. Из поселений крысоловов ее бы при всем желании не вытащил один-единственный палач. А приказа содействовать аракчеевскому выродку ни у кого в Городе не было.?— Ты совершенно вымотан,?— Ульяна уставилась на него долгим взглядом. Торжевскому стало неприятно: забытое ощущение. Давно он себя объектом исследований не чувствовал. Нашла, чем заняться. —?При равных исходных данных, учитывая, что ты эликсиры тоже принимаешь с детства… Ты слишком устал. У него было время для отдыха. Ты говоришь, что он ранен, но на таких заживает все, как на собаке. Думаю, ему помог с лечением тот же Ревизор. Победить его ты не сможешь, он тебя измотает.?— Я знаю, что делаю,?— с неохотой ответил Торжевский.?— Нет, не знаешь,?— устало возразила Ульяна: словно объясняла, почему решать этот пример именно так нельзя. —?Если же ты действительно каким-то чудом выживешь, Губернатор будет в ярости. Ты мешаешь его планам. Нарушаешь его приказ. Он не простит.?— Вы ему что-то пообещали? —?Торжевский поднял бровь. —?Я представляю, в чем его план. Что бы он ни собирался сделать, это должно идти на пользу Городу. Но то, чего он хочет добиться, можно достичь иначе. Без жертв. Учитывая, что двух других он уже спасает. После утреннего разговора с Ганной Торжевский и правда долго думал об этом. Мысль, что Губернатор вписал в приговор писателя и Ревизора, но пользуется обстоятельствами, чтобы с ними ничего не случилось… Пожалуй, да. Торжевского это доводило до бешенства. Нерационально. Да, Палач явно был заинтересован в смерти Ульяны сильнее других. Да, ее имя, вероятнее всего, вписал лично Бенкендорф. Да, Ульяна была не просто пешкой, а фигурой, и убрать ее с доски?— все равно что начать войну, но… Губернатор не пожелал услышать его доводы.?— Ты не можешь ему так открыто возражать,?— недовольно нахмурилась Ульяна. —?Он стоит над нами всеми. В его руках благополучие Города. Будущее Города. Тебе известно, скольким он пожертвовал и сколько сделал, чтобы Город получил свои привилегии, и сколько делает еще…?— Значит, делает недостаточно,?— отчеканил Торжевский, сверкнув глазами.?— Миша, он тебя убьет за такое. Он позволил тебе… —?потерянно произнесла Ульяна, заметно бледнея, но не договорила.?— Не он позволил. Я сам всего добился. Разве у него был лучший вариант? Разве был рядом хоть кто-то более преданный ему и Городу? —?Торжевский снова выпрямился. Усмирять гнев оказалось непросто: впервые на его памяти он позволил себе сказать все, что думал. —?Может, он и власть, но я могу ничуть не меньше. И если он забудет о благе Города, если он хоть раз заиграется, я сделаю все, что должен.?— Миша, ты обещал ему, что не станешь,?— с укором шепнула Ульяна, поднимаясь на ноги. Торжевский ответил не сразу. Конечно, он обещал. Даже не обещал: он сам и не хотел занять место губернатора. Одна мысль о тех интригах, что плел тот же Мазовецкий, вызывала у Торжевского отвращение. Но то, что даже от возможности сменить однажды Якова Петровича на этом посту, он отказался, еще ничего не значило. Он защищал проклятый богом и дьяволом Город. Не нужных никому, кроме таких же изгнанников, горожан. Брошенных тем, кто стоял у истоков не только Управы, но и Башни. Если для того, чтобы продолжать защищать все это, Торжевский должен был пренебречь собственными обещаниями, значит, так тому и быть.?— Его единственная обязанность?— вести Город к процветанию,?— тяжело произнес Торжевский, выпрямившись и стиснув рукоять кинжала. —?Если он с этим не справляется, если личные мотивы станут для него важнее… Я ни на мгновение не засомневаюсь. Я убью его. Не отравлю. Просто перережу горло. Ульяна вернулась в кресло, не произнеся ни слова. Торжевский тоже замолчал. Говорить о подобном было не просто. Признаться даже себе в этом?— тоже. Ульяна была совершенно права: в отличии от Решетова, Губернатор никогда не пытался откреститься от судьбы Города. У него была возможность уехать: Торжевский видел бумаги. Пока Бенкендорф не начал сильнее душить Город, были и возможности увезти отсюда семью. Яков Петрович остался. Найти замену такому человеку будет слишком сложно. Вряд ли кто-то с такой должностью справится. Получится как и с Башней: новому начальству подчинятся не все. Если Ольгу еще приняли, то Данишевский стал главной причиной, почему крысоловы ушли из Башни. Кто знает, сколько мятежей и заговоров всем предстоит, если Яков Петрович их покинет. Но если того потребует благо Города, Торжевский был готов действовать.?— Я уже отправил письмо Губернатора крысоловам,?— негромко начал он, покосившись на кусавшую губы Ульяну. —?Со своей запиской. Они меня не слишком жалуют, но терпят. Вокруг Башни дежурят мои люди. Они пропустят Басаврюка, если понадобится. Тарасевич прекрасно показал себя, Палача они не упустят. Жаль, я не могу вас отсюда вывести заранее. Если что, выходите через главные двери…?— Потайной вход в Башню они тоже охраняют? —?Ульяна подняла глаза и вздрогнула. —?Видимо, нет. Торжевский понял все на мгновение раньше, чем охнула Ульяна. Не по ее чуть удивленному взгляду. Не по почти неслышному шороху у дверей. По запаху. Слабый аромат ладана, который, похоже, даже ядовитые дожди Города не смогли смыть с балахона Палача.?— Вы, должно быть, Михаил Васильевич? —?негромко заявил стоявший на пороге Палач. Ничего примечательного: худощавый мужичок с кривой рожей. В пустых руках?— четки, сплетенные из черного шнура: крупные узлы и небольшой равносторонний деревянный крест. —?Полагаю, вы знаете, что Губернатор уже подписал приговор. Вы здесь, чтобы засвидетельствовать? Торжевский легко поднялся на ноги: сапоги скрипнули. Поправил ворот мундира и сжал свободную руку в кулак.?— Нет. Я намерен высказать свое несогласие с приговором,?— холодно проговорил он и обратился уже к Ульяне, даже не поворачиваясь. —?Будьте добры, спрячьтесь за столом. Мне так будет спокойнее.?— Приговор подписан Государем и графом Бенкендрофом,?— медленно начал Палач, сдвигая очередной узел в четках, словно мысленно что-то отсчитывая. —?Порядок обжалования, полагаю, вам известен. Мне бы не хотелось…?— Я возражаю,?— ледяным тоном оборвал его Торжевский, поудобнее перехватывая кинжал, и шагнул навстречу. —?Этого достаточно. Вам придется. Палач ответил долгим взглядом и выставил вперед правую руку: из-за черных узлов наброшенных четок кожа казалась еще бледнее. Балахон его чуть качнулся, пальцы разжались?— и четки полетели на пол, невольно отвлекая Торжевского. Доли мгновения, позволившие Палачу выхватить откуда-то?— Торжевский даже не разглядел?— крепкий нож с черной ручкой. Медлить Палач не стал: уже в следующую секунду обрушился на Торжевского. Тот легко увернулся: лезвие прошло в паре дюймов от плеча. Тотчас последовала не слишком удачная подсечка?— лишь для того, чтобы Палач не обошел его и не приблизился к Ульяне. Сапог, однако, прошел левее, чем: скорость противника и правда внушала уважение, а длинный балахон не давал с точностью до дюйма понять точное направление его движений. Следующий удар Торжевский перехватил без особого труда. Предплечье попало точнехонько на костлявое жилистое запястье: широкий рукав балахона Палача задрался. Неудобно, конечно: противник к этому тряпью привык. Не запутается. А Торжевскому обостренная реакция боком выходила: мельтешение раздражало, заставляя делать лишние движения. Палач, однако, такой заминки не заметил: шире глаза распахнул. Не ждал он, что ли, что кто-то таким же проворным окажется? Торжевского, однако, его мысли сейчас не особо занимали. Свободная рука с кинжалом тотчас пошла снизу вверх, чтобы вспороть противнику живот… На движение плеча под плотным мундиром Палач отреагировал, но недостаточно быстро. Кинжал разрезал мантию и порядком поцарапал тело. Торжевский мысленно чертыхнулся, снова уворачиваясь от удара. В этот раз нож Палача едва не оцарапал щеку. Интересная тактика. Не по горлу, так по лицу попасть. Хочешь?— не хочешь, а отпрянешь. Другой еще и зажмурится… Удачно нырнув под руку, Торжевский ударил Палача кулаком в живот: ребра захрустели. Палач отшатнулся, но не зажмурился. Хорошо их Аракчеев учит, столько контроля над мельчайшими реакциями… Пока Торжевский мысленно хвалил аракчеевскую школу и выбирал, куда ударить, Палач не остановился. Повернулся чуть боком и, даже не выпрямившись, врезался в Торжевского. Тот зарычал, отступая: едва не врезался в стол, за которым пряталась Ульяна, но, не поднимая кинжал, снова ударил шлифованной рукоятью. Раздался неприятный треск: угодил прямо по челюсти Палача. На пол полетели крупные капли крови. Торжевский перекинул кинжал в другую руку и хотел было уже ударить снова, как Палач вдруг выпрямился и рванул в другую сторону, явно рассчитывая зайти со спины. Не желая давать противнику преимущества, Торжевский шагнул в сторону. Оказалось?— недостаточно. Нож вспорол плотное сукно: оставалось лишь поблагодарить судьбу за то, что в кабинете было прохладно. Снял бы мундир, ронял бы сейчас кровь на ковры. Торжевский ухитрился перехватить локоть подобравшегося ближе Палача, но тот выскользнул. В воздухе крутанулся?— только тряпье колыхнулось… В этот раз сапог Торжевского ударил удачно. Даже кости затрещали: Палач мешком повалился на пол. Увернувшись от отчаянной попытки противника уравнять положение и сбить его с ног, Торжевский ударил снова, выбивая из рук Палача нож. Лезвие со стуком отлетело в сторону. От третьего удара Палач увернулся, просто перекатившись, подскочил на ноги, ухитрившись подхватить брошенные четки, и швырнул их Торжевскому в лицо. Тот увернулся?— и подставился точно под жилистый кулак. Останавливаться Палач не стал: следом приложил его коленом в живот. Шумно выдохнув, Торжевский перехватил Палача за пояс, сокращая расстояние, размахнулся кинжалом… Ровно в тот момент, когда клинок второй раз разрезал балахон Палача, чуть сместился, вскользь проходя по ребру и почти впечатываясь в поджарый живот, раздался невозможный треск. Послышался чей-то крик: кажется, Ульяна. Торжевский невольно выпустил Палача, вырывая кинжал: по затылку и плечам разливалась боль. Разлетевшиеся вокруг щепки давали понять: кто-то хорошо приложил его креслом. Раненный противник и неизвестный противник: что опаснее? От обоих ждать можно чего угодно. Но Палач, придерживаясь за окровавленный бок, повалился на пол, в то время как… Готовый ударить, Торжевский обернулся. Зря: прежде, чем он успел рассмотреть хоть что-то, кроме темного силуэта, в глаза полетела зеленая пыль. Мир вокруг затуманился. Хотелось чихнуть: пыль продирала горло и легкие. В голове зашумело. Торжевский часто заморгал: кровь в висках стучала, отдаваясь гулкой болью. Скорее интуитивно он повернулся, выставил руку, защищаясь. Вовремя: в то же мгновение на плечо обрушились, судя по особенному треску, остатки кресла. Голову будто разбухающим горохом набили. Пространство плыло перед глазами. Мелькали силуэты?— вернее, один, чертовски ловкий.?— Левее, я все равно медленнее,?— яростно прозвучал поразительно знакомый голос. Торжевский рванул на звук, замахнувшись кинжалом, и охнул, падая на колени. Еще один удар нового противника пришелся по руке. Клинок выпал: даже шанса его нашарить не было. А еще мгновение спустя все тело пронзила резкая боль. Один удар. Второй. Под ребра?— ножом. Пинок, прямо по коленям?— так, чтобы он упал хотя бы на бок. Еще удар?— куда-то в грудь. Торжевский даже руку поднять не смог. Палач вряд ли мог промахнуться мимо сердца. Сознание покинуло его не сразу: будь прокляты эликсиры с их эффектом. А может, всему виной чертова зеленая пыль, которой он случайно надышался.Торжевский видел два склонившихся над ним силуэта в темных одеждах. Слышал возню где-то в стороне, слышал яростное шипение Ульяны, но сделать ничего не мог. Только чувствовал, как теплая кровь заливает мундир.?— Ты же знал, что это я,?— чей-то ботинок легонько пнул его руку. Голос, такой знакомый, вызывающий невозможную ярость, заметно дрожал. —?Почему не пришел и не убил за предательство? Приказа не было? На тебя не похоже. Жаль, все равно не ответишь. А я вот… Умирать не хочу. Силуэты исчезли: в глазах плыло лишь алое марево. Теплой крови он больше не чувствовал: только медленно охватывающий все тело холод. А еще, совсем недолго, чье-то грубоватое прикосновение: шарили по карманам. Как же глупо. Оставить написанный Темным документ при себе. В мундире. Права была Ульяна: он устал и совершенно потерял всякую осторожность. Шаги. Еще шаги. Возня. Скрип дверей. Тяжелая поступь…?— Павел Семенович,?— издалека донесся все тот же голос, обращаясь к вошедшему в кабинет человеку. —?Не спешите с уборкой. Думаю, тела и вовсе должен найти кто-то еще. Снова шаги: даже не звук, а дрожащие доски где-то под затылком. Еще одна волна: должно быть, двери закрылись.?— Угораздило же вас, Михаил Васильевич,?— отрешенный голос Тарасевича мог и почудиться. Алое марево сменилось черным. А потом все звуки тоже пропали.