Глава 22. ...что ты построил, что разрушил? (1/1)

Одиннадцать лет назад-…настоящее имя? —?голос Мазовецкого звучал преувеличенно-насмешливо.?— Говорите… Говори тише,?— прошипела Ольга, продолжая стоять к собеседнику спиной, и сильнее стиснула и без того помятый желтоватый лист с записями. —?Даже в Башне сейчас всех подробностей не знают. Голова на плечах дороже. Лишнее слово?— и новый Палач будет работать в Городе. Нам всем хватило прошлого раза, когда после отъезда Василия Семеновича лучший из аптекарей Башни… Никто из старых аптекарей не станет искренне поддерживать Бенкендорфа, но и подставляться никто не желает. Небольшой кабинет, наполовину заставленный шкафами с документами, был не слишком хорошо освещен. Солнце попадало разве что на тяжелый стол из красного дерева. На покрытой темным лаком столешнице, местами потрескавшейся то ли от времени, то ли от влажности, небрежно лежал алый цветок: лилия на коротком, словно обрубленном стебле. Лепестки ее словно повяли и не кудрявились, скорее наоборот, пытались закрыться. Алый цвет казался неоднородным: здесь и там виднелись желтые крапинки, а две полосы света, падающего из окна, придавали цветку выжигающий глаза оранжевый оттенок. Сухой воздух в солнечных лучах, казалось, мерцал зеленовато-синими бликами, а летавшая по комнате муха почему-то предпочитала игнорировать цветок и ползать лишь по бумагам. От странной смеси запахов?— полыни и какой-то гадости, которой чистили инструменты в местных лечебницах, безумно хотелось чихать. Шмыгнув носом, Мазовецкий пожал плечами, коротко стукнул древком хлыста по пыльным сапогам и ткнул в кресло пальцем. Плотные перчатки оказались перепачканы в чем-то рыжеватом:?— Я присяду? Не думал, что разговор затянется,?— отрывисто бросил он и прижал ладонь к груди, преувеличенно-вежливо продолжая:?— Не смел и надеяться на такую благосклонность…?— Стоявшая у стеллажа Ольга не ответила, только принялась рывками вытаскивать пухлую тетрадь в плотной обложке с самого низа стопки. Мазовецкий усмехнулся в усы и, отбросив хлыст на кресло, в несколько шагов бесшумно оказался рядом: ни половица не скрипнула, ни металлические набойки на каблуках не ударили. Не заметившая такого маневра Ольга шагнула назад, чтобы поудобнее перехватить показавшийся корешок черной тетради, и тотчас наткнулась на чужое плечо.?— Моей дочери мало? —?процедила она, почти не шевелясь: костяшки пальцев побелели. —?Я думала, мы договорились.?— Я всего лишь помогаю,?— вполголоса произнес Мазовецкий куда-то в шею Ольге, и не думая отстраниться, опустил руку той на талию. Ольга шумно выдохнула, содрогнувшись всем телом. —?Василий Семенович заварил такую кашу, с которой Яков при всем желании не разберется. Даже палачи в Городе?— последствие. Это дружеская помощь.?— За спиной у друга? При всем желании, это сложно назвать помощью… —?Ольга снова рванула на себя тетрадь, чудом не ударив Мазовецкого локтем в плечо, и охнула, когда вся тяжелая стопа документов поползла следом. Еще немного?— и корешком одной из папок прямо по носу ударит. И поймать?— рук не хватит. В одно мгновение Мазовецкий обхватил Ольгу за плечи и ловко шагнул вперед, ухитрившись закрыть ту спиной от посыпавшихся бумаг. Когда-то светлые, а теперь посеревшие после неожиданной утренней прогулки перчатки вцепились в собравшиеся в складки широкие рукава рабочего платья Ольги. Мазовецкий чуть поморщился: одна из тетрадей хорошо стукнула его по затылку острым углом.?— Я помогаю тем, кто стал мне семьей,?— устало произнес он, выпуская плечи Ольги и потирая затылок. —?Вы мне дороги. Но ситуация складывается так… Чем-то придется жертвовать. Яков никак этого не поймет. Он ошибается раз за разом. Забыл об осторожности. Город такого не прощает. Ольга ответила долгим взглядом, а потом ловко подхватила с пола нужную тетрадь и вернулась за стол. Словно ничего и не случилось.?— Темный?— прозвище. Василий Семенович рассказывал, будто тот не видел почти ничего. Случайность… Руда его вылечила. Он жил здесь… И умывал лицо из местного источника, а потом… —?Ольга перелистнула тетрадь и принялась сравнивать строки с написанным на мятом листе бумаги. —?Потом господин Темный прозрел.?— Но отрастить новый нос ему это не помогло,?— иронично заметил Мазовецкий, рассматривая рассыпавшиеся по полу документы. —?Значит, местный?Сапог шагнул аккуратно: в паре дюймов от вывалившегося из папки заполненного убористым почерком бланка.?— Я о его семье не знаю,?— отрезала Ольга. —?Записей тоже нет.?— Я вообще ничего не нашел,?— Мазовецкий поправил усы и шагнул почти вплотную к Ольге, где-то над ее плечом принимаясь поправлять перчатки. Многочисленные пряжки на ремнях звякнули. —?У меня есть только твое слово? Потянувшаяся было за пером Ольга вдруг застыла. Лист бумаги в ее руках хрустнул.?— Мы же стали тебе семьей. Неужели этого мало? —?отчеканила она, поднимая подбородок выше и глядя перед собой. —?Оно и к лучшему, я все еще…?— Не веришь. И если я служу Бенкендорфу, то ничем не смогу доказать ему свои слова,?— с готовностью подхватил Мазовецкий, с деланным смирением ссутулившись. —?Зато у Якова полно вещей, которые он не чурается обсуждать с прекрасной Доротеей. Хотя письмо могут перехватить, да и насколько может быть верна нашему Городу родная сестра графа Бенкендорфа? Не важно. Прошу, продолжай. Схватив пышное гусиное перо, Ольга прикусила губу, словно сдерживая какую-то грубость.?— У Темного было особенное чутье. Он… Он будто бы знал, на что способна местная руда. Знал, но не понимал, как заставить ее работать в полную силу. Василий Семенович считал эти его подсказки подарком судьбы,?— Ольга вернула перо на место и выпрямилась. —?Темный верил, что руда способна лечить самые жуткие раны в считанные часы и даже воскрешать мертвых. Нужно только правильно ее обработать.?— Невозможно,?— холодно возразил Мазовецкий. Вся его учтивость словно слетела: лицо ожесточилось, а пальцы задрожали. Сидевшая спиной к нему Ольга, однако, ничего не заметила.?— Скольких воинов со смертельными ранами смогли вылечить? Даже лихорадки не было. В русско-персидскую кампанию… Тебе ли не знать. Только шрамы остались. Или Пушкин, потерявший столько крови, что врачи диву давались, как он еще в сознании? А сколько лет назад это было? С этого мы только начинали. Все?— невозможно. Весь Город нарушает законы природы. Вспомни, с чего началось. Эликсиры вернули к жизни дряхлеющего Аракчеева,?— сбивчиво заговорила она, лихорадочно цепляясь за крышку стола. Щеки Ольги заметно раскраснелись, а тон неуловимо изменился. —?Оживили, не меньше. Он был стариком, откуда бы силы на всю эту историю с Палачами??— Аракчеев не был мертвым, когда получил эликсиры,?— Мазовецкий поморщился.?— Все лекари говорили, что еще пара дней?— и старая обезьяна отдаст богу душу,?— внезапно прошипела Ольга, заставляя Мазовецкого улыбнуться ее несдержанности.Губернатор наверняка выбрал бы более крепкое словечко, но даже такое оскорбление прекрасно показывало, как сильно в Городе не любили Аракчеева. Вернее, в семье Губернатора. Еще бы: отправлять целые партии эликсиров тем, кто, вероятно, однажды придет по твою голову.?— Домыслы,?— махнул рукой Мазовецкий. Ольга ответила не сразу. Застыла на несколько секунд, словно мысленно считая, потянула на себя ящик стола и достала плотно запечатанный пузырек с фиолетовой жидкостью.?— У него получилось. У Темного. Они смогли вернуть с того света ребенка,?— медленно проговорила Ольга, крепко сжимая пузырек в руках. —?Он мне написал. Письмо уничтожено, доказательств нет. Сгорело. Но там, за Воротами, есть умерший и вскоре воскресший ребенок. Глаза Мазовецкого недобро блеснули:?— Нельзя воскрешать мертвых.?— Темный упоминал, что нельзя медлить. Некоторые процессы обратить вспять не может даже руда. Речь не о воскрешении на третий день, но… Мальчик был мертв. Не дышал. Сердце не билось,?— Ольга продолжала говорить с длинными паузами, свободной рукой цепляясь за крышку стола. —?После эликсира… Он наблюдал мальчика три дня. Дыхание снова обрывалось, но все удалось. И сейчас он тоже жив. Мазовецкий подошел ближе и будто бы случайно прикоснулся к обивке кресла: в дюйме от напряженных плеч Ольги.?— Решетов тебе об этом написал,?— дрожащим голосом уточнил он. —?И не только в письме, в дневниках или своих журналах. Вернули к жизни мертвого ребенка, но ты никакой эликсир не получила… Мне очень жаль. А Яков полагает, что в Город не пришло ни одной весточки.?— Господин Губернатор вообще бывает удивительно слеп, когда дело касается его близких,?— хрипло ответила Ольга, не замечая слов об эликсире.?— И жесток,?— негромко произнес Мазовецкий, привычно игнорируя колкие фразы. —?Если бы была возможность увезти из Города Мишеньку…?— Умолкни,?— отчеканила Ольга и судорожно выдохнула, до хруста в пальцах стискивая пузырек.?— Это единственное, что для тебя смогли придумать в Башне? —?хмуро уточнил Мазовецкий, когда Ольга выдернула пробку. По воздуху поплыл запах цитрусов, до того резкий, что в глазах защипало. Мазовецкий дернулся было в сторону, но уткнулся носом в рукав и шагнул обратно, поглядывая на пузырек в руках Ольги.?— Я не могу тихо умирать в Управе, пока Город в такой опасности. Пока моим детям угрожает какая-то дрянь из-за Ворот, а мой муж. Тебе ли не знать,?— две капли фиолетового упали в чашку с водой. Микстуру Ольга выпила залпом.?— Все куда сложнее. Прости,?— произнес Мазовецкий с совершенно скорбным видом, стоило пробке вернуться на место. —?Губернатор не узнает, о твоей переписке с Решетовым?— тоже. Я понимаю, ты бережешь Мишу… Молчу. Но если Яков почувствует, в какой все опасности, он пожертвует им не задумываясь. Город еще слишком слаб, чтобы из-за такого пустяка ссориться Бенкендорфом. Ты так все оставишь? Ты позволишь Якову? А что, если умрешь раньше? Надолго тебя хватит? Ольга не ответила. Даже голову не подняла. Мазовецкий осторожно?— явно опасаясь поспешить?— опустил руки на ее плечи.?— Это небольшая плата. Яков сам в этом виноват. Ты защитишь Город и детей. Твои дочери будут в безопасности. Я помогу, обещаю. Никому из нас здесь не нужен ставленник Бенкендорфа,?— мягко проговорил он. —?Через месяц Яков поедет с очередной инспекцией по хуторам… У нас будет время подготовиться. Застывший под дверью в пустом коридоре худощавый парень лет двадцати шести торжествующе улыбнулся, прижимая к груди перевязанную тесьмой папку. Вот оно: в нужное время и в нужном месте. Младший сын обедневшего графского рода… Там, за Воротами, у него только и было, что титул да огромные долги родителей и погибших в войну старших братьев. Попасть в Город?— все равно, что по-крупному выиграть. Но вот этот подслушанный разговор жены Губернатора с его заместителем… Алексей Алексеевич Данишевский уходил прочь, размышляя, как с наибольшей выгодой для себя воспользоваться такими сведениями.*** Негромкий скрип половицы за дверью был вовсе не случайностью. Губернатор прекрасно понимал: такую особенность коридора у его кабинета в Управе гость должен запомнить с прошлого раза. Так что… Вежливость. Для Палача и Город, и грядущие смерти?— лишь работа, а не повод отступать от собственных правил. Такой своеобразный способ постучаться.?— Вы меня удивили,?— заявил с порога Хома, заложив руки за пояс. —?Я думал, что встречать меня будет по меньшей мере десяток ваших служащих.?— Не хочу проливать на эту землю лишнюю кровь,?— глухо отозвался Губернатор. —?Никогда не хотел. Сюда бы вы в любом случае прошли, а лекарям и без моих служащих есть, чем заняться. Он продолжал стоять среди многочисленных коробок: даже не подумал шевельнуться. Все внимание Губернатора занимали устилавшие стол кипы документов. Поверх нескольких листов валялись обломки перьев и какая-то кособокая чернильница. Нахмурившись, Губернатор ткнул пальцем в один из документов и закрыл глаза. Крупный перстень на мгновение сверкнул, отражая танцующее пламя свечей, и снова померк. Губернатор что-то пробормотал себе под нос и резко скомкал лист, выбрасывая тот прямо на ковер.?— Я слышал о произошедшем сегодня. На празднике,?— негромко произнес Хома, перебирая невесть откуда взявшиеся четки.?— Тогда представляете, сколько у меня работы,?— устало ответил Губернатор, с неохотой поворачиваясь. —?В Городе запрещено такое оружие. Вся Управа ищет виновного…?— Я о ваших разногласиях с Пушкиным,?— монотонным голосом перебил его Хома, снимая с пояса четки. Губернатор вскинул голову и одарил собеседника оценивающим взглядом.?— Александр Сергеевич жив и здоров. Уж не знаю, что будет с его здоровьем завтра. Мне донесли, будто бы господин Пушкин сегодня вечером пьет слишком много даже для опечаленного литератора,?— он ненадолго замолчал и прищурился, небрежно оперевшись ладонью на столешницу. —?Если граф Бенкендорф отдал вам какие-то устные указания еще и на этот счет, буду рад услышать. Городские литераторы буквально обласканы его вниманием, как я погляжу. Мне следует с утра направить к вице-губернатору аптекаря с нужными эликсирами? Хома будто бы вовсе не заметил ядовитого тона Губернатора, даже бровью не повел. Лицо стало на удивление равнодушным.?— Я лишь связал произошедшее и нашу встречу,?— пусто ответил он, склонив голову. Уважения в этом?— ни грамма. Плевать палачи из поселений Аракчеева хотели на уважение к Горожанам, даже к высокопоставленным. —?Моя работа состоит в другом. И, заверяю вас, отчеты о происходящем в Городе?— не в моих полномочиях. Губернатор насмешливо хмыкнул и наконец выпрямился, отрывая взгляд от разложенных по полу бумаг:?— Вы мне неприятны, но я почти поверил.?— Мне все равно,?— все тем же пустым голосом произнес Хома. —?Я хочу закончить свою работу. Остальное меня не касается. Губернатор усмехнулся: в глазах на мгновение почудился красноватый блеск. Палачи, как бы ни старался Бенкендорф, оставались преданы только Аракчееву и какому-то своему особому своду правил. К примеру, ложь они не любили, но солгать для удачного выполнения работы ни один не брезговал. Эмоции же, хоть какую-то человечность успешно вытравливали из будущих Палачей особенным воспитанием, образованием и все теми же аптекарскими средствами, что Город поставлял в Поселения. Так что если получившиеся бездушные твари и испытывали настоящую, не навязанную Аракчеевым ненависть к горожанам, то исключительно из-за своей зависимости от местных эликсиров. Или не такие уж и бездушные? За Ульяной Хома не один год гонялся. И упоминание ее имени в документе, подписанном Государем, вызывало вовсе не те скупые эмоции, что следовало испытывать невовлеченному в ситуацию профессионалу, который исполняет приказ.?— В таком случае, не будем тянуть,?— широко улыбнулся Губернатор. На лице его, однако, не читалось и капли радости. Мышцы словно перекосило, а движения казались слишком уж выверенными. Искоса глянув на Хому, Губернатор чуть наклонился… И широким движением смахнул со стола все, от многочисленных документов до незакрытой чернильницы. По слетевшим на ковер бумагам расплывались темные пятна. Чуть вздрогнув, Хома посмотрел на Губернатора исподлобья, однако ничего не сказал. Верно, решил, что тот не солгал, искренне желая поскорее закончить с приказом Бенкендорфа.?— Имена, я все помню,?— гордо вскидывая подбородок, произнес Губернатор и с достоинством поправил рукава сюртука. —?Время, что вы мне дали, оказалось очень кстати. Как и ваше предупреждение.?— Как я уже сказал… —?начал было Хома, машинально перебирая четки, но договорить не успел.?— Вас все это не касается, помню,?— с готовностью подхватил Губернатор и, ненадолго обернувшись, поставил на пустой стол небольшой ящик. —?Три имени… Не судьба, а долг, правильно? Я вынужден считаться с интересами Города, а не собственными желаниями. И сейчас для Города куда полезнее, если я не стану обострять ситуацию. Один?— ваш. Ознакомитесь? Хома кивнул: напряженное лицо его заметно просветлело. Нарочито свободным движением Губернатор откинул крышку ящика, открывая взгляду два сложенных документа: разве что пальцы самую малость дрогнули. Ловко повесив четки обратно на пояс, Хома потянулся к бумагам, легко развернул и…?— Я озадачен,?— почти по слогам произнес он.?— Отчего же? Уверен, вы понимаете мои мотивы,?— по-деловому ответил Губернатор.?— Третье имя. Вы могли выбрать любого,?— сквозь зубы процедил Хома, сворачивая бумагу.?— Вижу, о некоторых тайнах знают даже у графа Аракчеева,?— снисходительно ответил Губернатор и хитро прищурился. —?Неужели боитесь, что не справитесь? Это даже лестно в каком-то смысле. Глаза Хомы потемнели, на виске вздулась вена. Так и не шевельнувшись, он прожигал немигающим взглядом Губернатора, словно пытаясь что-то для себя понять.?— Как я уже сказал, я этого не хочу. Смерть каждого из этих троих?— огромная потеря для Города,?— хрипло произнес Губернатор и прикрыл глаза, словно снимая с лица одну из масок. Почти незаметные обычно морщины стали глубже, а жесты?— вымученно-медленными. —?Но… Уверен, это именно то, чего ждет от меня Бенкендорф. Я жертвую самым дорогим… Но малым для всего Города. Наши с графом разногласия должны остаться в прошлом. Воцарилась тишина, прерываемая лишь мерным тиканьем часов. Время близилось к полуночи.?— Я напишу записку за Ворота,?— наконец сказал Хома, привычно ссутулив плечи. —?И начну с первого имени. Возможно, к этому времени приказ изменится. Губернатор устало опустился в кресло и потер переносицу. Движения его казались слабыми. Будто в какой-то момент все силы ушли.?— Воля ваша. Признаюсь, не думал, что вы оцените мой жест,?— негромко сказал Губернатор, уставившись в стену. —?Однако… Имя уже вписано. Приговор, даже если его и отменят, останется приговором.?— Я напишу Бенкендорфу,?— повторил Хома и, не утруждая себя прощаниями, вышел из кабинета.Губернатор, толком не замечая, как закрылись за Хомой двери, медленно выдохнул и прикрыл глаза. С несколько минут его лицо вовсе ничего не выражало. Казалось, что он просто уснул: все мышцы расслабились, даже ресницы не дрожали. Сердце билось на удивление ровно. И, пожалуй, лишь странный ритм дыхания настораживал. Короткий вдох. Пауза. Еще вдох. Медленный выдох. Пауза. Лишь когда часы пробили полночь, Губернатор открыл глаза и печально улыбнулся. У него, черт побери, получилось. Провел этого проклятого палача. Он не ошибся. Он выиграл время. Такая победа?— но какой ценой? Что именно смутило?— иначе не скажешь?— Палача? Вероятнее всего, о настоящем имени третьей жертвы знали в столице. Они с Ольгой в свое время приложили слишком много усилий, чтобы дети жили спокойно. Но Бенкендорфу это известно… И что же, он сообщил обо всем Палачу? Для чего? Какое отношение эти сведения имели к его работе в Городе? По странному стечению обстоятельств Палач явился примерно тогда, когда до Губернатора дошли слухи о прибытии Ревизоре. Вполне разумная, в общем-то, попытка Бенкендорфа дать своему шпиону больший простор для работы. Спокойно собирать информацию, а потом вывезти ее за пределы Города. Доверить такие важные документы Палачу, служившему формально Императору, а на деле?— повиновавшемуся исключительно Аракчееву, стало бы по меньшей мере глупо. Значит, Ревизор должен был вывезти их сам. Разрешений на выезд из Города в последний год не выдавалось, и любая такая бумага привлечет внимание. Передавать документы через Манилова и его служащих… Нет, даже Бенкендорф так рисковать не станет. Все это наводило на мысль, что сказанное Ковлейским в полубреду о каком-то особом костюме?— не такая уж и ложь. Казимир, помнится, все же признался: в старых рудниках он занимался именно потайными ходами. Правда, божился, будто путь, ведущий через горы в Империю, был закрыт: наполовину завален, да еще и затоплен ядовитыми водами подземного озера. Как бы они не старались, правды так и не добились. Скорее всего, Ревизор получил записи Казимира и его же письма. Скорее всего, именно Ревизор?— или по приказу Ревизора?— забирал из сиротских домов детей. Тех, кого не хватятся. Никому больше это было не нужно, а сироты могли бы помочь проверить, насколько безопасно соваться в те катакомбы. Чтобы восстановить или доделать единственный возможный выход из Города… Ревизор никак не мог оказаться дураком, который согласится просто отдать Бенкендорфу нужные сведения и остаться в Городе, иначе Торжевский со своей тайной полицией давно бы его поймал. Такой самоубийственной глупостью мог отличиться разве что Бинх, но… Главный мятежник?— и вдруг Ревизор? Слишком много для одного человека. Да и не допустили бы Бинха, даже его шпионов, достаточно близко к Управе. Нет, Ревизор должен выбираться из Города вместе со своими документами. Скорее всего, именно эта мысль о свободе и заставляла его рыть землю, подставляя голову под удар. Пушкин? Якушин? У кого было достаточно ума и возможностей, чтобы затеять все это? Кузнец с Ганной? Слишком далеко. Ревизор?— это кто-то из самых близких. Совсем рядом. Тот, кто мог прикрыться его, Губернатора, именем. Тот, у кого достаточно развязаны руки. Ревизора прикрывали из Империи. Прислали лучшего из палачей. Скорее всего, Ревизор и сам не сидел сложа руки: один намек?— и тот же Бинх с готовностью придет на помощь. Пушкин о Ревизоре не знал, ровно как и о той участи, что уготована любому чиновнику Города, если будет угодно Бенкендорфу. Хотя, конечно, в Трущобах бывал: вряд ли историю Ольги ему поведала губернаторская дочка или лично Торжевский. Ревизор. Предатель, который согласился служить Бенкендорфу и предать Город взамен на возможность сбежать. Хотя сам он мог мнить себя и спасителем: возможно, рассчитывал вернуться сюда, когда Губернатора разжалуют… Мотив был у пятерых. За приоткрытой дверью вновь вежливо скрипнула доска. Неспешно пересаживаясь, Губернатор размышлял, следует ли вычеркнуть из этого мысленного списка троих, или все же повременить. Как показала жизнь в Городе, предать может совершенно любой. Вот только… Имя в Указ Губернатор вписал не наобум, а после долгих размышлений. Хотелось ошибиться. В который раз. Ошибиться, а не разочароваться. Скрипнула половица, отрывая Губернатора от мыслей.?— Тарасевич отправил своих ищеек за нашим Палачом. Он снова затерялся в Трущобах,?— с порога заявил Торжевский, потирая глаза. —?И полчаса назад из особняка Данишевских уехал всадник, только лица никто не разобрал. Тоже ухитрился ускользнуть в переулке. Медленно повернувшись, Губернатор недовольно смотрел на вошедшего вслед за Торжевским человека, скрывавшего платком лицо. Напряженные плечи под запылившимся камзолом, чересчур осторожный шаг, опущенная голова… Едва заметно, но от Губернатора не укроется. Допросить этого парня, братца мертвой девицы из утопленниц, все-таки стоило. Узнать, опять же, кто ему этот проклятый пистолет отдал и кто вообще помог. Нападения, право, были спланированы довольно тонко.?— К нам отправили палача из тех, что поумнее, а не посильнее, Миша,?— наконец произнес Губернатор, сплетая пальцы в замок и переводя взгляд на Торжевского. —?- Неудивительно.?— Мне не нравится, что мы так это оставляем,?— холодно произнес Торжевский, но прикусил губу и с достоинством выпрямился, убирая руки за спину. —?Имена осужденных известны? Казалось, в воцарившейся тревожной тишине воздух в комнате стал осязаемым.?— Я не говорил, что их несколько,?— Губернатор смотрел исподлобья на обоих своих гостей. —?Откуда??— Вы дали волю эмоциям. С самого начала было ясно, что Ульяну приговорили, но вы все равно вышли из себя,?— нисколько не смутившись, ровно заговорил Торжевский. —?Палач?— не из тех, кто нарочно будет вас провоцировать. Полагаю, граф Бенкендорф также не стал писать вам оскорбительное письмо с разъяснениями. Это не в его интересах. Значит, стоит предположить, что жертв должно быть больше обычного. Возможно, граф поставил неприятные для вас условия, например, вид казни. Кроме того, четки аракчеевских в руках Гоголя не заметил разве что ленивый. Побрякушка, чтобы успокоить душу обреченному. Если позволите, я уточню вопрос. Есть кто-то еще, кроме Ульяны и Гоголя? Губернатор откинулся на спинку кресла. Иногда он совершенно забывал, какие мелочи умеет подмечать Торжевский и насколько правильные выводы тот способен делать. Пожалуй, его доводы в пользу возможного Ревизора, и правда имели смысл… Если только Бенкендорф не нашел, что предложить ему самому.?— Я вписал имя нашего Ревизора,?— ледяным тоном произнес Губернатор и широко улыбнулся одними губами. Торжевский со своим спутником переглянулись, и Губернатор поспешил продолжить, чуть махнув рукой. —?Предполагаемого, конечно же. Имя звучное, так что у нас будет время. Палач, полагаю, возьмется за работу уже завтра… Потому что даже если я ошибся, палач пожелает обсудить мои мотивы с тем, кого прикрывает. Теперь времени у нас совсем немного. Я хочу, чтобы вы занялись делом. Торжевский с готовностью кивнул, а скрывавший лицо человек чуть поклонился.?— Прекрасно,?— отрешенно сказал Губернатор и выпрямился. —?Я уеду завтра, как только поговорю с Гоголем. Вы оба не должны допустить, чтобы аракчеевская ищейка до него добралась. Проследите, чтобы прятали его надежные люди. Сами даже соваться не смейте. Вы оба нужны мне живыми. У нас намечаются народные волнения. Так и не произнеся ни звука, человек с закрытым лицом стиснул один из ремней и шагнул вперед. Словно что-то уточнить попытался.?— Мятежники тоже что-то задумали, знаю,?— кивнул Губернатор и негромко откашлялся. —?Но у них еще не все готово, Торжевский вчера поймал уже третьего вора. Неудачника, конечно. Будет кое-что серьезнее. Когда Ульяна умрет, крысоловы возмутятся…?— При всем моем уважении, Яков Петрович, Ульяне не обязательно умирать,?— вмешался Торжевский. —?Ваш проклятый эликсир готов. Это еще раз доказывает, сколько пользы Городу может принести…?— Я напомню, Михаил Васильевич, со всем уважением,?— чеканным голосом оборвал его Губернатор,?— что вы?— лишь начальник моей охраны, формально даже не полиции. Вы всецело подчиняетесь мне. Ваше мнение я ценю, но позвольте мне самому решать, что лучше для моих планов.?— Это неразумно, если крысоловы… —?чуть дернув плечами, вновь попытался перебить его Торжевский.?— Вы оба не видите всей картины. Со всеми ниточками,?— ледяным тоном заговорил Губернатор, заставляя выпрямиться и застыть на месте обоих своих собеседников,?— которые ведут, между прочим, и за пределы Города. Некоторые вещи стоит отпустить?— и ждать. У нас в столице есть союзники. С крысоловами ситуация… поддается контролю. Не заставляйте меня разочаровываться. У нас вот-вот произойдут события, после которых пути назад не будет. И бунта в Управе, в особенности от вас двоих, я не потерплю, это ясно? Торжевский, сжав кулаки, коротко кивнул.?— Я безгранично счастлив,?— иронично произнес Губернатор и коротко выдохнул, выуживая из завалов бумаг вокруг стола небольшой запечатанный конверт без подписей, и повернулся к человеку, прятавшему лицо. —?Итак… Завтра я уеду. Нужно закончить с еще одним кусочком в нашей картине, не хочу сюрпризов… Ты будешь следить за Гоголем, к нему наверняка привяжется Пушкин… Пусть считают, что я приставил соглядатаев в нашему новому чиновнику. На тебе, Миша,?— Ульяна и Башня. Когда палач придет, не вмешивайся. Все должно идти так, как идет. Потом найдешь Басаврюка и отдашь ему письмо. Вернешься в Управу и будешь лично следить, чтобы ни одна любопытная мышь не сунула своего носа в мои бумаги и ничего не умыкнула. Город?— на тебе. Если Лермонтов или кто-то еще решит влезть?— смотри сам, как поступить, но без казней. Думаю, все уже к вечеру начнется, крысоловы?— народ буйный… Все ясно? Свободны, пора работать. Человек с закрытым платком лицом снова склонил голову и быстро скрылся за дверью. Не удивительно: наверняка решил, что после той его выходки с преступником терпение Губернатора лучше не испытывать. Зато Торжевский и не подумал сдвинуться с места. Лицо его словно бы окаменело.?— Яков Петрович, разрешите… —?было слышно, как хрустнули костяшки пальцев.?— Не разрешаю. Отдыхать, Торжевский, или работать, гонять своих подчиненных, у нас кризис на носу! —?Губернатор позволил себе чуть более громкий тон. Торжевский с шумом вздохнул, дернул подбородком, медленно моргнул и шагнул ближе к столу:?— Вы совершаете ошибку. Мы не можем быть уверены, что крысоловы вовремя остановятся. Если волнения доберутся до Башни, мои люди могут не справиться… И тогда никакой Бенкендорф не понадобится, чтобы разрушить все, что вы создавали последние сорок лет.?— Не смей. Соваться,?— гневно проговорил Губернатор, поднимаясь на ноги. —?Все давно решено. Ульяна согласилась. Не забывай, что наш Палач?— все еще один из аракчеевских тварей. Даже для тебя будет слишком сложно справиться с ним в одиночку. Даже если у тебя каким-то чудом получится…?— Я в себе уверен,?— с готовностью возразил Торжевский. —?Я не подведу. Если вы мне не доверяете после тех нападений, я готов доказать…?— Не веди себя как ребенок,?— прошипел Губернатор, прожигая его взглядом. —?Она в Башне. Туда наших людей вести нельзя, мы ничего не выиграем. Толпа, которая даже саблей махнуть не сможет. Из оружия у нас только старые Пушкинские пистолеты. Они могут не сработать… Я в тебе не сомневаюсь, но ты сам себя переоцениваешь. Ты работаешь наизнос не первую неделю. Готов поспорить, что не спишь ты сейчас из-за четвертой дозы эликсира за день. Ты не в лучшей форме. Палач после той раны уже давно восстановился. Он перешагнет через твое тело?— и точно также доберется до Ульяны.?— Я справлюсь,?— процедил Торжевский, легко выдержав гневный взгляд. Губернатор скрипнул зубами и едва удержался от того, чтобы ударить по столу кулаком:?— Твое дело?— отдать Басаврюку письмо, никому другому я этого доверить не могу. Объяснить случившееся так, как удобно нам. Крысоловы должны понимать, кто виновен в происходящем,?— он сделал короткую паузу, пытаясь передохнуть: в горле пересохло. —?Полумеры не сыграют. Если Ульяна выживет, крысоловы не поднимутся. Лицо Торжевского словно закаменело, а вот глаза почти светились от недовольства. Однако он нашел силы, чтобы дослушать до конца слова Губернатора и ответить на них глубоким поклоном:?— Мне ясен ваш приказ,?— равнодушно произнес Торжевский, расправляя плечи. —?Я благодарен, что вы посвятили меня в свой план, Яков Петрович. Клянусь, что все пойдет так, как вы наметили. Если позволите… В последних его словах не было и капли почтения, только плохо сдерживаемый гнев. Не дожидаясь ответа Губернатора, Торжевский развернулся на каблуках и стремительно вышел из кабинета. Губернатор молчал и смотрел, как медленно закрываются двери. В голове, за исключением многочисленных ругательств, было до ужаса пусто. Ему и правда оставалось уповать на благоразумие Торжевского и то, что завтра сама мысль о спасении Ульяны от длинных рук Бенкендорфа ради сомнительного блага Города, для него станет даже звучать безумно.*** Толком не слушая, о чем воодушевленно болтает Тарасевич, Гоголь смотрел на приближающуюся ограду Управы. Еще вчера на его глазах… Да что уж там, на глазах у целой толпы горожан, безо всякого суда убили человека. Безоружного и беспомощного. И все, что сделал Губернатор?— осуждающе посмотрел на убийцу. Конечно… Как смеет кто-то из простых людей покушаться на самого Якова Петровича. А толпа, пусть и порядком поредела, даже слова против не сказала. Праздник-то продолжился. Пошептались?— и успокоились, словно так и должно быть. Пятна крови с камней убрали только к вечеру, но никого это не волновало. Да что с этим городом не так? Какая уж тут беспристрастность. Один только вид Управы заставлял кровь стыть в жилах. От вежливо-увлеченной улыбки Тарасевича к горлу подступала тошнота. Куда с этим пойти? Обратно в Трущобы? Найти Оксану? Даже если забыть, что они до сих пор не удосужились поговорить после той ночи, Гоголь прекрасно представлял ее реакцию. Это вечное ехидство, эту слепую ненависть к Управе, это молчаливое ?я была права?… Дьявол. Или напиться, или за работу взяться. Но за очередное путешествие по трактирам Вакула его точно в кабинете в редакции запрет. А от работы… От мысли, что именно он должен писать, становилось еще хуже. -…не задержит надолго,?— Тарасевич прищурился и прикрикнул:?— Любезный, не в главные ворота, дальше. У Западного остановишься. Нет нужды лишний раз…Тарасевич выразительно замолчал и чуть шире улыбнулся Гоголю. Кучер, на мгновение обернувшись, кивнул?— едва шапка не слетела. Что такого вообще может сказать Губернатор? Гоголю совершенно не хотелось слушать этого человека. Пожалуй, вообще не хотелось о нем ничего слышать. Да и о многих горожанах тоже. Как они могут оставаться равнодушными к подобному? Праздник… Неужели радовались, что в этот раз жертва?— кто-то еще? Отвратительно. Коляска плавно подъехала к одному из флигелей дома: отсюда вполне можно было разглядеть крыльцо и главный вход в Управу. Словно приметив что-то, Тарасевич чертыхнулся и чуть привстал, деловым движением поправляя рукава.?— Николай Васильевич,?— тон его изменился. Теперь в голосе звучало едва уловимое беспокойство. —?Я вас очень попрошу, просто идите внутрь. Я здесь сам разберусь… Вас встретят. Идите и ни о чем не беспокойтесь. Ваше вмешательство сделает хуже. Не дожидаясь, пока коляска окончательно остановится, Тарасевич спрыгнул на дорогу?— и бодро зашагал к главному входу. Из управы показались две фигуры. Высокий худощавый мужчина в добротном мундире аптекарской службы придерживал за талию едва передвигающую ноги женщину в простом платье, украшенном белоснежными кружевами. Слишком далеко, чтобы видеть лица, но этих двоих Гоголь, похоже, сумел бы узнать по одним только очертаниям. Данишевские. Гоголь, насилу удержавшись, чтобы не побежать следом за Тарасевичем, выбрался из коляски не сразу. Тянул время, конечно же. Сердце в груди отчаянно билось: страшно представить, зачем Лизе пришлось отправиться в Управу. Еще сильнее Гоголя пугало и то, какой беззащитной сейчас она казалась. Донесли, что она была в Трущобах? Губернатор что-то сказал? Кто-то из темных мундиров угрожал? Разве что слова Тарасевича были почти… дружескими. И в том, как он поспешил на помощь?— столько непривычного для губернаторских участия… Тарасевич обмолвился с Данишевскими буквально парой фраз, выслушал ответ Алексея Алексеевича и что-то крикнул часовому. Тот, оставив на крыльце только двух черных псов, поспешил войти в здание. Вместе с Данишевским Тарасевич усадил Елизавету Андреевну в карету, окончательно закрывая ее от взгляда Гоголя. Ехать, однако, никто и никуда не спешил. Отсюда можно было разглядеть разве что напряженную спину Тарасевича, но Гоголь был уверен: Павел Семенович наверняка сейчас хмурится и озадаченно трет нос. Стоявший боком Данишевский чуть ссутулил плечи: слишком уж непривычный жест, словно все маски и образы вдребезги разлетелись. Случилось что-то серьезное. Не ужасное, но не слишком хорошее. Обещая себе узнать, что произошло, сразу после разговора с Губернатором, Гоголя нехотя зашагал к указанным Тарасевичем дверям. Провожатых на пути никак не встречалось. Стены, несмотря на прекрасное освещением, в этот раз казались до отчаяния темными. Словно какому-то безумцу пришло в голову в казематах расклеить обои, не иначе: настолько чужеродным выглядели все эти роскошные ткани и картины. Гоголь чувствовал, как по спине стекает ледяной пот. Пожалуй, даже пойди пар изо рта?— не удивился бы. Хотелось вернуться… Куда угодно. Лишь бы не оставаться здесь. Мысленно ругая на все лады тот день, когда он согласился писать по губернаторскому заказу, Гоголь шел дальше. Сам не знал, куда. Наобум искал лестницу: здравый смысл подсказывал, что кабинет Губернатора должен быть где-то наверху. Однако за первым же поворотом Гоголь наткнулся на человека, которого меньше всего рассчитывал здесь и сейчас встретить. В какой-то момент он даже засомневался, что глаза его не обманывают. Ганна Андреевна была сама на себя не похожа. Задравшиеся рукава, расстегнутая пуговица на торчащих из-под жакета манжетах рубашки… Вместо не всегда идеальной, но прибранной прически?— спутанные пряди, выбившиеся из неаккуратного пучка на затылке. Вместо привычного непроницаемого выражения лица?— дрожащие от гнева губы и белые пятна на раскрасневшихся щеках. Слишком яркие эмоции для той, что даже крайнюю степень недовольства служащими предпочитала демонстрировать чуть выше поднятой бровью. Ресницы слиплись, как от недолгих слез, а под сползшим воротником блузы явственно виднелись две царапины.?— Николай Васильевич, не знала, что вас сюда пригласили,?— чуть дрогнувшим голосом начала Ганна, с достоинством поправляя воротник и одергивая рукав, чтобы застегнуть манжеты. Пуговица попала в петлю не сразу. Ганна даже немного прикусила губу, явно сдерживая ругань. —?Как ваши успехи? Работа над книгой, полагаю, идет полным ходом, отчитываетесь? Гоголь не сразу ответил на приветствия. Пришлось напомнить самому себе, где он и что делает: потемневшие глаза Ганны отчего-то пугали. Теперь Гоголь прекрасно понимал, что именно имел в виду Басаврюк. Даром что женщина: горло перегрызет и не остановится. Может, потому у темных мундиров обычно не возникало вопросов к к ?Обозревателю?. Вряд ли хоть кто-то, кроме Торжевского, выстоял бы перед таким шквалом эмоций. А в том, что их с Вакулой детище?— частную газету?— Ганна бы защищала до последнего вздоха, Гоголь не сомневался. Да и служащих тоже…?— Я не уверен, что правильно поступил, когда согласился,?— негромко ответил Гоголь. Врать, особенно Ганне, совершенно не хотелось. Тем более размышлять о том, где и что он рассказывает.?— У нас у всех выбора не было. Кто же знал, что начнется всего через неделю,?— горько пробормотала Ганна, медленно выдохнув. Она одернула жакет, обхватила себя руками и помрачнела, снова вскидывая голову. После короткой паузы Ганна заговорила снова: таким тоном, каким обычно беседуют с не слишком умным ребенком, не желая начинать с наказаний. —?Несмотря на все эти ваши выходки… Все, что вы творили последние полгода… Я очень вас ценю, Николай Васильевич. Вы хороший человек.?— Я не думаю, что заслужил… —?начал было Гоголь, но осекся, замечая, как яростно блестят ее глаза.?— Это не похвалы. Я просто признаю ваши заслуги. Вы помогли Оксане, когда ей это было нужно,?— Ганна прикрыла глаза, поджав губы: похоже, совладать с какими-то эмоциями ей было слишком сложно. —?Но вы, право, ничего не смыслите в политике. Я не буду больше повторять, вы взрослый человек. Просто предупреждаю. Не влезайте в это еще сильнее. Вы и так в опасности. От одного упоминания о том, что он чего-то не понимает, Гоголю хотелось кричать. Всем казалось, что они могут смотреть на него вот таким снисходительным взглядом, как на школяра, но никто не удосужился даже попытаться объяснить… Погодите-ка.?— О чем вы? —?Гоголь нахмурился и расправил плечи. Конечно, он в опасности. Выходка Пушкина с теми разбойниками ему все прекрасно объяснила. Ганна долго вглядывалась в лицо Гоголя, прежде чем ответить. Судя по сведенным бровям, так и не нашла того, что пыталась увидеть.?— Яков Петрович. Но не только о нем,?— она дернула головой, и распушившаяся прядь попала ударила по глазам. Ганна поморщилась и продолжила:?— Вы связались с теми, о ком ничего не знаете. Будь это рабочие моменты, я бы поняла. Как литератору, вам просто положено… А вы забываетесь. Вы начинаете доверять. В Городе это?— дважды ошибка. Послушайте доброго совета: спрячьтесь ото всех недели на две. Переждите… За редакцию не беспокойтесь.?— Позвольте мне решить самому… —?недовольно начал Гоголь, но тотчас замолчал: столько ярости было в ответном взгляде Ганны.?— Вы?— романтичный дурак. Слепой идиот. Ходите по трущобам сами не знаете с кем… Задумайтесь на одну чертову секунду, прежде чем водиться с Данишевскими,?— холодно начала она, делая шаг навстречу. —?Думаете, ее муж желает дурного власти, при которой стал начальником всей Башни? Ему с крысоловами разобраться?— и вот он, предел мечтаний, выше некуда. А она сама? Подумайте, христом богом прошу. Просто подумайте! Что она вам сказала? Что мать ее убита? Вы, конечно же, развесили уши… Неужели вы думаете, что дочь человека, которого устранили по приказу Якова Петровича, может стать женой главного чиновника Башни? Доверить столько власти тому, который защищает без пяти минут мятежницу? Думаете, он такой слепой? Вы представления не имеете, кто такие Дани… Ганна вдруг замолчала и выдохнула, резко оборачиваясь на тихий стук. В конце коридора, чуть привалившись к дверному проему, стоял Михаил Васильевич Торжевский. Лицо его, однако, выражало лишь невозможную скуку.?— Когда-то в детстве мне очень наглядно показали, почему в Управе не стоит кричать,?— негромко произнес Торжевский, неспешно подошел ближе и останавился в полушаге от Ганны. —?Не специально, конечно, но урок я запомнил. Не самые приятные воспоминания.?— Еще бы,?— Ганна опустила голову. —?Здесь даже у стен есть уши. Хорошо хоть не все псы способны говорить.?— Мне лестно, что и вы так точно помните мои слова, Ганна Андреевна,?— Торжевский низко поклонился, и Ганна с такой ненавистью посмотрела на его макушку, что Гоголь всерьез забеспокоился: не проклянет, так сглазит. —?Доброго дня, Николай Васильевич. Вы, верно, заблудились… Куда делся ваш провожатый, не подскажете? Если кто-то из них троих и держал эмоции под контролем, то это был именно Торжевский. Вежливый, спокойный голос?— искренняя заинтересованность, а не ожидаемое недовольство. Занятно: Гоголь даже не сомневался, что Торжевский слышал каждое слово Ганны о Данишевских и Губернаторе.?— Яков Петрович пригласил меня еще… —?медленно начал Гоголь, не желая сразу отвечать на вопрос. Скорее, пытался придумать объяснение происходящему и своему разговору с Ганной. Не хватало еще, чтобы у нее из-за него проблемы начались. У Ганны, похоже, и так был слишком сложный день. Торжевский, однако, не стал переводить тему или делать предположения, лишь внимательно смотрел, дожидаясь ответа. Слишком долго.?— Прошу прощения, Михаил Васильевич, говорил с сопровождающими,?— громкий голос нарушил затянувшееся молчание. Тарасевич. Гоголь и подумать не мог, что будет так рад видеть хоть кого-то в темном мундире.?— Возникли… трудности? —?недовольно переспросил Торжевский, повернувшись: отблески свечей упали иначе и на его лице стали видны серые тени под глазами.?— Никаких, Михаил Васильевич,?— с готовностью отчеканил Тарасевич. —?Ганна Андреевна, мы вас задержали? Прошу простить, позвольте…?— Займитесь своим поручением, Тарасевич,?— чуть раздраженно проговорил Торжевский, впиваясь пальцами в локоть Ганны. —?С этим я разберусь сам. Ганна Андреевна, позвольте вас на пару слов. Отказаться та попросту не могла. Гоголь был уверен: попытайся Ганна вырваться, Торжевский ее хоть за воротник, хоть за талию в кабинеты потащил. И ведь не сделаешь ничего. Но… Если верить слухам, в случае с Ганной Торжевский был по-особенному заинтересован. Оставалось надеяться, что ничего дурного он не сделает. Похоже, все мысли отразились на лице Гоголя. Торжевский вдруг устало улыбнулся, пусть намного человечнее выглядеть не стал:?— Это в самом деле лишь разговор. Идите, Николай Васильевич. У нас всех мало времени. Тарасевич предпочел лишний раз не нервировать собственного начальника и молча указал на нужный поворот. Несколько лестниц, коридоров?— и вот они уже у кабинета Губернатора.?— Я могу поинтересоваться, с Елизаветой Андреевной… —?шепнул Гоголь, не особо надеясь на ответ. Под ногами скрипнула половица.?— Переволновалась. Слабое женское здоровье, но все уже хорошо,?— все с той же невозмутимой улыбкой ответил Тарасевич, прислушиваясь и распахивая двери. Соврал ли, правду сказал?— не разберешь. —?Проходите. Яков Петрович скоро будет. Прошу меня простить, я должен возвращаться к делам… Обратно вас проводят, полагаю. Понимая, что расспрашивать Тарасевича бессмысленно, Гоголь осторожно вошел и уселся в будто бы специально отставленное кресло. В воздухе почудился едва уловимый аромат: женские духи. Поразительно знакомый запах, но Гоголь никак не мог понять, откуда его знает. Что-то… Что-то очень близкое. Уже услышав, как за ним со стуком закрылась дверь, Гоголь выпрямился и принялся осматриваться. Сказать, что в кабинете было не прибрано?— ничего не сказать. Почти все свободное пространство было заставлено коробками и ящиками. У самого стола ворохом лежали многочисленные документы: мятые, исчерканные, залитые чернилами. Среди всего этого великолепия?— обрывки бечевки и обломки перьев. Абсолютно чистый стол на фоне этого казался каким-то чужеродным. Губернатора в кабинете не было. Только из-за двери в стене напротив, не иначе как ведущей в смежную комнату, доносились тихие шорохи. Бормоча про себя молитвы?— тревога и по поводу Лизы, и по поводу Ганны никак не проходила?— Гоголь машинально рассматривал бумаги вокруг. Разобрать надписи на ящиках было невозможно: символы, цифры… Похоже, какие-то пометки из архивов. Выброшенные же на пол документы оказались написаны отвратительным почерком. Будто бы мало того, что найти в обрывках срок хоть какой-то смысл?— уже подвиг. Хотя вот этот зигзаг вместо заглавной ?г? он уже видел. Да и ?р?, напоминавшую скорее две палочки, тоже. В нескольких старых тетрадях, которые принес Гоголю Данишевский, были похожие каракули. Быть того не может. Гоголь прищурился, покрутил головой?— и на одной из бумаг разобрал что-то, смутно похожее на сокращение от ?Полтавской губернии?. Прислушавшись к шорохам за дверью, он прикусил губу: вряд ли стоило потакать собственному любопытству и совать нос в чужие бумаги. Вакула бы уже перебирал документы. Ганна с Оксаной тоже бы не побрезговали. Наверняка он зря переполошился, какие у Губернатора дела с Полтавской губернией? Может, просто приехал оттуда кто, а это кусок из личного дела. Вон, он сам из Полтавской Губернии, в Сорочинцах окрестили. Кто-то несколько часов назад пролил на бумаги чернила, и теперь половину слов съели крупные, давно подсохшие пятна. Вряд ли вблизи хоть царапины от пера остались… Ругая себя на чем свет стоит, Гоголь подался ближе и осторожно потянул на себя лист. В бумаге говорилось что-то о ребенке, за которым наблюдал автор записей. Причем приезжал он, похоже, не в первый раз. Речь шла об каком-то шестом составе… Или не шестом? В последней из более-менее разборчиво написанных строк Гоголь увидел слово ?vita?, словно нарочно написанное с большим пропуском между слогами. ?Жизнь? на латыни. Гоголь нахмурился, вцепившись в лист. Кто-то из аптекарских?— вряд ли сам Темный, конечно,?— работал с какой-то семьей из Полтавской Губернии? Зачем пробовать эликсиры на ком-то за Воротами, если Бенкендорф за это прикажет тотчас казнить, а здесь у аптекарей наверняка проблем с подопытными не было… С другой стороны, если тому же Темному удавалось проворачивать подобное, что мешало другим аптекарям поступать также? Вопрос лишь в том, были ли они достаточно ловкими. За дверью послышались шаги. У Гоголя душа ушла в пятки: скомкав лист, он бросил его чуть в сторону, в самую тень, и вернулся в кресло. Оказалось, вовремя: в кабинете показался Губернатор в знакомом черном камзоле. Идеально-белая рубашка, узкий черный галстук… Ничего необычного. Разве что седые виски кажутся мокрыми.?— Заставил ждать, приношу извинения… —?кивнул Губернатор, скользя ищущим взглядом по кабинету. —?Неожиданные посетители. Теперь совершенно ничего не успеваю. Издав какой-то довольный звук, Губернатор пересек комнату, подхватывая трость.?— Если это не срочно, я могу прийти позже,?— с готовностью отозвался Гоголь, пытаясь незаметно стереть с ладони чернильный след: похоже, пятна на бумаге все-таки плохо высохли. Губернатор мгновенно посерьезнел и поджал губы, возвращаясь обратно и принимаясь рыться в ящиках стола. Послышался шелест, глухой стук и вдруг?— легкий звон стекла.?— Боюсь, что это как раз срочное,?— сокрушенно пробормотал Губернатор, выставляя на стол пузырек безо всякой подписи. —?Не спал всю ночь, и работы до безумия много. Александр Сергеевич ее, при всем моем к нему уважении, даже частично сейчас не выполнит…?— Александр Сергеевич был расстроен. Его можно понять,?— позволил себе негромко заметить Гоголь, наблюдая, как Губернатор залпом выпивает эликсир.?— Совершенно зря расстроился, к слову,?— пожал плечами Губернатор, убирая пустой пузырек в стол. —?Столько готовить праздник?— и так удивиться очевидным, в общем-то, вещам. Понимаете ли, Николай Васильевич, писатель всегда писателем останется: даже в политике. Идеалы, восторженные взгляды… Наш Город, конечно, не может не добавить цинизма, но вот эта вера в чужую доблесть и честь… Большая ошибка. Гоголь нахмурился.?— Что вы имеете в виду? —?не о себе же Губернатор говорит. Хотя переданная в разгар праздника официальная бумага явно содержала что-то интересное. Любая газета бы за такое многим бы заплатила. Но Гоголю… Он все еще не был уверен, что желает знать такие подробности.?— Видите ли… Открою вам страшную тайну, Николай Васильевич. Хотя… Не то чтобы тайну. Это и без того многим понятно,?— в кресло Губернатор не сел, а лишь оперся на стол, машинально отбивая пальцами незатейливый ритм. —?Так случилось, что с главных постов Города люди сами не уходят. Нет для нас отставки или еще чего-то почетного. Справился или нет. В моих… Теперь уже в наших с господином Пушкиным руках столько секретных сведений, что граф Бенкендорф заранее решает нашу судьбу. И при вступлении в должность на нас уже утверждается распоряжение… О казни. Приговор. Подпись Императора, все чинно и благородно. Не слишком законно, но кто мы, горожане, чтобы рассуждать о законе. Вот только, боюсь, Александр Сергеевич отчего-то полагал, что его такая участь минует. Вот и расстроился.?— Вы отдали ему… смертный приговор на его имя? —?хрипло переспросил Гоголь.?— Только копию, один из экземпляров. Он пришел мне вместе с указом,?— горько улыбнулся Губернатор. Гоголь просто не мог найти правильных слов. Нет, было понятно, что этого назначения Губернатор не желал, но вот так, прямо на официальном торжестве… Ужасно. И все-таки что-то не сходилось. Пушкин сотню раз еще в Империи в дуэлях участвовал, а тут?— испугался смерти так, что слова вымолвить не смог? Что на колени перед своим врагом, Губернатором, едва не упал??— Это не все,?— догадался Гоголь, и Губернатор с готовностью кивнул.?— Граф Бенкендорф, конечно, руководствуется какими-то своими взглядами,?— неторопливо начал он, покручивая в руках трость. —?Наш Город?— его любимое детище. Город помог ему стать вторым человеком в Империи, только представьте. И потому граф отчаянно желает держать нас всех под контролем. В случае с Пушкиным… Простите, что вот так говорю. Звучит, будто бы я слухи какие пересказываю, а я в документах увидел. Так вот в случае с Пушкиным стоит пригрозить чем-то неприятным или непоправимым для господина Лермонтова, и Александр Сергеевич… Сами видели.?— Каждого в Городе в Империи могут за что-то приговорить, верно? —?шепнул Гоголь: голос не слушался. Такая простая мысль вдруг стала очевидной. Сюда приезжали, пытаясь спрятаться от императорской справедливости и суда, а на деле… Что это, отсрочка? Та же каторга, только в землях потеплее Сибири? Каждый второй в Городе если и не совершал чего-то противозаконного, пока жил в Империи, ухитрялся отсюда переправить родным и близким хотя бы пузырек лекарств, а значит… Вряд ли послужной список того же Лермонтова ограничивался эликсирами.?— Все куда хуже, Николай Васильевич. Граф не чурается и более неприятных вещей. Одна из них уже на пороге,?— Губернатор опустил голову. —?Вы же слышали про аракчеевские поселения и его отряды? Его… Его воспитанники живут нашими эликсирами. Лучшие воины. И с позволения Государя этих господ иногда направляют к нам… За теми, кто оказался неугодным Бенкендорфу. Палача. Раз в пять?— шесть лет, или около того. В последнее время было тихо, но на днях…Губернатор тяжело вздохнул и поднял голову. Гоголю стало не по себе. Убийца с абсолютными полномочиями? Это же как… Боги. Все равно что дань, жертвоприношение…?— А если отказаться? —?осторожно спросил Гоголь, уже догадываясь, какой ответ получит.?— Жертв будет больше, вот и все,?— взгляд Губернатора словно бы остекленел. —?Мы еще при Мазовецком пытались… При Решетове. Крови больше. Гоголь кивнул. Рассуждать о Палаче он просто не мог. Ни разу ни в архивах не натыкался, не слышал ни от кого. И каких-то возможностей избежать такой повинности для Города просто не видел. Как только Губернатор подобное терпит? Должно быть, для него так унизительно… Гоголь и правда не знал, что думать. И для Бенкендорфа, и для Губернатора горожане становились не более чем разменной монетой, способом продемонстрировать свою власть.?— Значит, Палач в Городе? —?спросил наконец Гоголь и прикусил губу, когда Губернатор кивнул. Спрашивать имя обреченного не рискнул: боялся правды.?— И я сейчас ничего с этим не могу сделать,?— Губернатор пристально смотрел на Гоголя. За очередной маской понять, что именно он чувствует и думает, было невозможно. Губернатор расписывался в собственном бессилии. Горожане?— как минимум один?— оставались в опасности. И вряд ли граф Бенкендорф в своих указаниях своему посланнику напоминал, что простые горожане пострадать не должны.?— Потому я вас и позвал, если быть честным,?— устало произнес Губернатор, поднимаясь на ноги, и заложил руки за спину. —?Помните того таинственного всадника на вороном коне, который увез пропавших детей из сиротского дома? Кажется, мы в Управе напали на след. Ждать, сами понимаете, в таких обстоятельствах просто нельзя. Я уезжаю сегодня и рассчитываю вернуться уже к вечеру, но случиться может всякое. Я прошу вас, Николай Васильевич, быть как можно осторожнее. Вы были в Трущобах. Больше ходить туда не стоит. На смену вежливым ноткам в голосе Губернатора пришла сталь.?— Я вовсе не… —?осторожно начал Гоголь, из-за столь явного запрета забывая о пропавших детях. Конечно, Губернатор знал о его походе в Трущобы: даже Ганна знала. Гоголю начинало казаться, что весь Город наслышан о каждом его шаге. Но чтобы вот так…?— Николай Васильевич, пожалуйста,?— раздраженно перебил его Губернатор. —?Я не осуждаю вашу тягу к истине. Просто предпочитаю, чтобы в таких условиях с вопросами вы шли ко мне. Пока по улицам разгуливает Палач, боюсь, мои враги могут попробовать дотянуться до вас?— и списать все на ошибочно понятую волю Бенкендорфа. Я прикажу своим людям за вами приглядывать, но прошу. Это ради вашей же безопасности. Не рискуйте. Гоголь прикрыл глаза и досчитал до пяти. Желание обсудить все услышанное и задать пару вопросов главному мятежнику в Трущобах с каждой секундой лишь усиливалось.?— Прекрасно,?— по-своему истолковал молчание Губернатор. —?Я больше вас не задерживаю. Надеюсь, что скоро мы можем спокойно продолжить работу, но пока времени нет совершенно. Домой вас отвезут, не волнуйтесь. Или предпочтете отправиться в редакцию??— Домой,?— отозвался Гоголь, чувствуя, как начинает гудеть в висках. Запреты. Контроль. Проблемы. Как среди всего этого писать? О цензуре и говорить не приходилось. В Управе он не задержался и лишнего мгновения: перехваченный очередным плечистым господином в темном мундире, Гоголь сел в коляску и пытался объяснить самому себе, что произошло. С Александром Христофоровичем говорить ему запретили. Сколько в этом необходимости, а сколько?— холодно расчета со стороны Губернатора? Помнится, еще пару дней назад против его таких походов Губернатор не возражал, а теперь… С Палачом тоже ничего не ясно: известны ли имена осужденных? Доказывает ли такой гость в Городе, что Бенкендорф и правда слишком сильно недоволен действиями Губернатора? Что угодно возможно. Он не видел картины целиком, ему все время не хватало связей с другими людьми и событиями. Что-то в Городе происходило, что-то очень серьезное, но у Гоголя не было никакой возможности все это предотвратить. Коляска вильнула?— и Гоголь вдруг понял, что домой его везут каким-то незнакомым путем. Опять.Гоголь уже раздумывал, как бы выпрыгнуть из коляски и сбежать, как лошади вдруг встали: из соседнего переулка вышла невысокая фигура в черном цилиндре. Незнакомец коротко приподнял цилиндр и подошел ближе, обозначая каждый шаг тяжелым ударом трости.?— Николай Васильевич,?— почти виновато произнес Пушкин, останавливаясь рядом с кареты. —?Простите, что пришлось вот так вас… Почти похитить. Но мне очень нужно с вами поговорить. Скорее. Мне нужен ваш совет.***?— Очень прошу, не нужно пытаться ударить меня чем-то сзади,?— почти втолкнув Ганну в свой кабинет, Торжевский повернулся к ней спиной и запер двери. Уже приметившая на столе подходящий канделябр Ганна неохотно шагнула в сторону и гордо выпрямилась. Кабинет начальника губернаторской охраны выглядел одновременно и обжитым, и словно бы опустевшим. После вынужденной отставки Ковлейского Торжевский то ли не стал особо менять убранство, то ли просто не успел. Роскошная мебель, заказанная из-за Ворот, так и осталась на своих местах, а вот ковры на полу, многочисленные безделушки на полках, когда-то развешенные на стенах золоченые клинки исчезли. Оно и понятно: Торжевский окружал себя только самым необходимым. Ковры, с его образом жизни, быстро бы пришли в негодность от несчищаемой грязи и, вероятно, от пятен крови. Услаждать взор или просто сентиментально привязываться ко всякой мелочевке тоже не было в характере Торжевского. Клинки… Хорошее оружие ржаветь не должно. Собственно, канделябр остался здесь только из-за своей относительной полезности. Темные пятна среди выгоревшего шелка на стенах, там, где когда-то висели такие любимые Ковлеским картины и оружие, совершенно не добавляли убранству уюта. Слишком уж явно ощущалось, как живого человека выдрали из этого кабинета?— и поставили сюда нового.?— Вам, Михаил Васильевич, и раньше было известно, что в редакциях говорят о вашем горячо любимом Губернаторе,?— равнодушно произнесла Ганна, старательно избегая взглядом пятен на стенах, и снова обхватила себя руками. Торжевский только отмахнулся и, заскрипев начищенными сапогами, неторопливо прошел к собственному столу, отодвигая от Ганны канделябр. До ее криков по поводу Данишевских, умственных способностей Якова Петровича, ровно как и до ее попыток превратить горе-писателя во что-то путнее ему не было никакого дела. Его занимало другое.?— Вы ведете себя крайне неосмотрительно,?— процедил он, перебирая лежавшую на столе стопку запечатанных писем. Реакция Ганны была вполне логичной для кого угодно, кроме самого Торжевского. Такие неосторожные слова о Якове Петровиче от нее действительно слышали не в первый раз. Но Ганне ли не знать, что такие пустяки в ее случае Торжевского абсолютно не беспокоили? Значит, и выдирать ее в свой кабинет для разговора он бы просто не стал. Следовательно, бояться ей особо нечего. Но Ганна боялась. Скрывая явный страх за показным равнодушием, за устроенной в кабинете Губернатора форменной истерикой, меняя одну маску на другую. Пыталась солгать. Но слишком часто моргала, дышала самую малость не так мерно, как обычно, даже ни разу не удосужилась поправить растрепавшиеся волосы… Торжевскому ли не знать: Ганне всегда мешали работать локоны. И раз даже это забыто, ему отчаянно пытаются солгать, подсовывая неверные мотивы. Очередная игра, если подумать. Но ему, Торжевскому, лишь интересно. Ганна же явно на пределе. Вот сама себя и выдаст: главное, не мешать ей додумать ужасов и сомнений. Воистину, разум человеческий?— тот еще ящик Пандоры. Ожидание и мысли о мучениях?— вот что привело на плаху куда больше людей, чем сами пытки. Потому иногда стоило всего лишь выдержать чуть более длинную паузу.?— Мне следует запереться в своей редакции навечно, чтобы не создавать вам новых проблем? —?с необыкновенной яростью спросила Ганна, отчего-то сильнее обхватывая руками саму себя. —?Или, вероятно, вовсе запереться и не издавать больше… Как там вы говорили. Наш жалкий листок с дикими домыслами безумцев??— Мы оба знаем, что речь сейчас вовсе не о судьбе ?Обозревателя?,?— легко отозвался Торжевский, не глядя выбрасывая одно из нераспечатанных писем. —?Если я правильно расслышал, то речь шла о Лизе. И при всем моем желании не подслушивать, не расслышать ваших криков я не мог. Как и вся Управа, пожалуй. Смотревшая в сторону Ганна напряглась всем телом, словно загнанный в угол зверь.?— Вот почему он так разозлился,?— прошептала Ганна, шагнув ближе. —?Ты… Ты ему все рассказал. Конечно. Ты же постоянно ошивался под окнами, твои соглядатаи, твои ищейки…?— Заботились лишь о том, чтобы вы, Ганна Андреевна, не натворили непоправимого,?— холодно оборвал ее Торжевский, словно бы и не замечая этого гневного ?ты?. —?Сядьте.?— Ты доносил ему о каждом моем шаге. Ты мог не называть имен, но так… Даже для тебя это подло,?— нарочно шагнув в сторону от кресла, продолжила Ганна и нервно облизнула губы. Неожиданно для себя Торжевский понял, что сатанеет. Глупо, конечно. Ему ли не знать, на чем каждый раз пытается сыграть эта женщина. Он еще ни разу не сделал ей ничего дурного. Бог свидетель, как часто хотелось ее даже не ударить, а придушить, чтобы поняла наконец, что именно ей грозит за такие выходки. За ворох статей, которые она с пеной у рта оправдывала, Бенкендорф не задумываясь прислал бы Палача по ее душу. Да и Губернатор множество раз спускал ?Обозревателю? невозможные вольности только по его, Торжевского, просьбе.?— Яков Петрович до этого дня понятия не имел, что ты творишь и как развлекаешься,?— Торжевский до хруста сжал кулаки. Медленно, с долгими паузами он продолжил, словно пытался впечатать каждое произнесенное слово в сознание Ганны. Сам не заметил, как сорвался, забыл о привычной дистанции: ?ты? вырвалось само по себе. —?Я ему ничего не говорил. Знал, отрицать не вижу смысла, но молчал. Эта информация никакой пользы Городу не принесет. Но ты заявилась в Управу, потребовала, чтобы он тебя принял. Выбрала самое неподходящее время, чтобы тебя заподозрили в чем угодно. Я?— тот, которого ты так ненавидишь,?— пошел тебе навстречу. Помог. А ты сама обо всем рассказала так, что только полный идиот не поймет, еще и водой его окатила! Но виноват в итоге я? Торжевский резко замолчал, нащупывая под мундиром старый медальон. И половины сказанного произносить он не хотел: слишком эмоционально. Не к чему демонстрировать такую слабость. Будто бы он себя контролировать не способен… От заданного вопроса Торжевскому стало противно. Кто ему Ганна? Никто, абсолютно. Не жена, не подруга… Черт возьми, они даже врагами не были. Эта женщина всего лишь работала в газете, приносившей ему столько проблем на службе. Не более. Еще одна из многочисленных горожан, что обвиняли во всех своих бедах исключительно Губернатора и его охрану. Такая же слепая, как и все. Так какого же дьявола такая ее несправедливость к нему выводила из привычного равновесия? Шумно выдохнув, Ганна повела плечами:?— Вы не слышали, кого именно дражайший Губернатор приговорил? —?холодно отчеканила она. Наверняка скрывает самодовольство: вывела из себя самого бездушного человека в Городе. —?Кого решил отправить на тот свет? Это… Это вы, Михаил Васильевич, оставляете просто так?Торжевского словно по голове огрели: мысли на мгновение из головы совсем пропали. А потом вдруг перед глазами полыхнул новый образ: Губернатор, рассказывающий о подписанном указе и приговоренных.?— Поэтому вы в Управу примчались. Ко мне. Она уже рассказала, конечно… —?скрипнул зубами Торжевский и выпрямил спину, словно бы отрешившись от происходящего. Из голоса окончательно пропали любые эмоции: остался лишь сухой незаинтересованный тон. —?Да, это я оставлю просто так. Для Города это не имеет значения. Ганна побледнела: пожалуй, впервые за вечер позволила себе искренне отреагировать на происходящее. Конечно. Вот, что ее всегда занимало. Единственный человек, способный занять весь ее разум, хозяйничать там, сколько вздумается, способный убедить Ганну буквально в чем угодно…?— Ты?— проклятое чудовище,?— пусто выдохнула Ганна, шире распахивая глаза и нарочито медленно отступая. Локоть ее чуть дернулся, выдавая, как на самом деле ей хотелось отреагировать на слова Торжевского. Сотню раз видел что-то подобное… И желанию этому на его памяти последовала лишь одна женщина: жена Ковлейского, когда услышала о смерти мужа. Щека тогда с полчаса еще пылала. Все-то у тебя, Михаил Васильевич, впереди, как поговаривал Яков Петрович.?— У меня нет времени на истерики, вот и все,?— равнодушно произнес Торжевский, размышляя, каких усилий Ганне стоило не отвесить ему пощечину. —?Но вы ошибаетесь, если думаете, что мне все равно. Я не желаю этой смерти.?— Но тебе плевать,?— брезгливо поморщилась Ганна.Не попытка задеть: всего лишь очередная бессмысленная фраза. Просто чтобы оставить за собой последнее слово? Нет, на Ганну не похоже. Торжевский молча смотрел на нее, будто бы пытался запомнить каждую черту, и вдруг произнес:?— Это я из нас двоих?— лжец, да? —?теперь голос его дрожал от плохо сдерживаемого гнева. Озарение. Последний кусочек загадки встал на свое место. —?Она тебе все рассказала. Ты уже знаешь, что никто не умрет. Зачем только тогда рассказывать Якову… Конечно. Сорвавшееся с губ ?ты? не казалось неуместным. Он шагнул ближе, крепко хватая прикусившую губу Ганну за плечи и хорошенько встряхивая. Не причинить боль: только дать понять, что не шутит. Растрепанные кудри посыпались прямо на лоб, закрывая испуганные глаза.?— Что ты искала? —?проговорил Торжевский почти по слогам, раздумывая, останутся ли на плечах Ганны синяки.?— Ульяна тоже приговорена, так? Она тоже бесполезна для Города? —?нагло спросила Ганна, поднимая подбородок выше и пытаясь одним движением головы убрать мешающие волосы. Жакет сбился набок, воротник перекосило, ткань затрещала. Странно, но руки высвободить она так и не пыталась: продолжала обхватывать саму себя за талию. Страха больше не было. Глупый ход: цепляться за очевидные вещи. Неужели было настолько нечего терять? Если Торжевского в этот раз и задели слова Ганны, виду он не подал. С непроницаемым выражением лица рванул на себя одну из пуговиц жакета и беспардонно скользнул рукой под ткань. Ганна даже охнуть не успела, когда он вытащил из-под ее одежды аккуратно сложенный лист бумаги. Торжевский еще с пару мгновений потемневшими глазами рассматривал лицо Ганны, а потом, яростно отшвырнув оторванную пуговицу, отвернулся. Говорить не хотелось. Зато старое желание добраться до Бенкендорфа и если не прирезать, так придушить этого выродка, возомнившего себя мастером над сидевшими по эту сторону Ворот марионетками, полыхнуло с новой силой.?— Яков Петрович приказал не вмешиваться, вот оно что,?— презрительно бросила Ганна, не сводя глаз с того листа, что отобрал Торжевский. Она проиграла, вот и пытается уколоть побольнее. Такое чутье?— и в другое русло бы… —?Как смеет верный пес ослушаться своего Губернатора. Все эти слова о благе Города?— очередной красивый вздор… Торжевскому не хотелось признавать, но Ганна, сама того не осознавая, выбрала самые очевидные слова?— и угадала очень уж точно. Именно сейчас такие рассуждения его задевали. По-настоящему. Пожалуй, даже сильнее выродка Лермонтова, развешавшего на сцене грязное белье его семьи. Посмевшего не раз и не два оскорбить Ольгу, которая…?— Ты понимаешь, что вот за этот документ я могу тебя хоть на рудники отправить? —?негромко сказал вдруг Торжевский, заставляя Ганну замолчать. В этот раз фамильярное ?ты? было совершенно обдуманным.?— Не посмеете,?— она гордо вскинула голову и, опустив наконец руки, нервно закусила губу.?— На рудники?— нет. А вот прийти в редакцию и всех там разогнать?— вполне. Или… Пожалуй, могу запереть где-нибудь подальше, пока все не закончится. Целую редакцию. Разом,?— он стремительно повернулся, заставляя Ганну отшатнуться и нервно вцепиться длинными ногтями в собственное предплечье. —?Таскать документы из-под носа Губернатора. И какие… Вы Гоголя отчитывали, Ганна Андреевна? Да он у вас светоч разума по сравнению с этим.?— Отдай. Прошу тебя,?— тихо произнесла Ганна и, кажется, сама испугалась собственных слов. Торжевский прищурился: даже в кроткой просьбе слышалось все то презрение, что Ганна не уставала к нему демонстрировать.?— Нет,?— легко ответил он и отошел дальше. —?Ты в самом деле не замечаешь, когда она к тебе приходит? Хотя бы раз она пришла именно к тебе? Что толку объяснять этой дурехе, для кого в итоге предназначалась эта бумага? Все уйдет через Ворота в составе официального отчета. Рано или поздно о настоящем воре узнают, и даже он, Торжевский, ничего не сможет сделать. Глупо. Почему все вокруг предпочитали вести себя как слепые идиоты? Заметно притихшая Ганна побледнела и сильно стиснула предплечье:?— Она, по крайней мере, раз за разом не угрожает разрушить дело всей моей жизни. Торжевскому показалось, что у него весь воздух выбили из легких. Лицо его посерело. Хрустнули кулаки, скрипнули зубы. Мгновение?— и Торжевский медленно обошел стол, спокойно усаживаясь в кресло.?— Будьте осторожны, Ганна Андреевна,?— отрешенно произнес он, скрывая любые эмоции. —?Больше вас не задерживаю.?— Лживый выродок,?— холодно бросила Ганна, поправляя жакет и поворачиваясь к дверям. Торжевский медленно опустил злосчастный документ на стол, то и дело поглядывая на выброшенную пуговицу. Та, словно бы специально, никуда не закатилась, а так и лежала на самом видном месте. Половицы перед дверью скрипнули…?— Осуждены трое, если она вам не рассказала. Защищать всех от Палача я не стану, не просите. Моя работа?— Город. Считайте меня выродком и дальше, но Ульяна под моей защитой,?— тихо, почти по слогам произнес вдруг Торжевский, разворачивая документ. —?И я сделаю все, что в моих силах, чтобы эта аракчеевская падаль ее не тронула. Ганна не ответила, только хлопнула дверью. Сильно нахмурившись, Торжевский смотрел в развернутую бумагу. Тонкие буквы, строки, исписанные кривым почерком, похожим на торопливые вытянутые по длине каракули. ?Василий Гоголь-Яновский, Полтавская губерния. Младенец мужеского полу…? О Темном ему когда-то давно рассказывала Ольга. Тогда все ее истории звучали как сказки, придуманные отчаявшимся человеком. Даже немногочисленные тетради с редкими записями исследований, что вел Темный, казались чьей-то дурацкой шуткой. Но почерк Темного Торжевский не мог не узнать. И сейчас, глядя на бумагу, подтверждающую успех исследования, и год, которым она датирована, Торжевский впервые в жизни захотел оказаться за Воротами. Просто потому что и господин Темный, и господин Решетов, после всех своих многочисленных грехов, решили спрятаться ото всех именно там. Видит бог, ему было о чем с ними поговорить. И, пожалуй, разговор этот стал бы еще более обстоятельным, чем с Ковлейским.