Глава 24. ...мы все больны любовью (1/1)

Чуть больше десяти лет назад Металлические набойки каблуков глухо стучали о деревянные ступени. Звук тонул в густом тумане, привычно опустившемся этим вечером на Город. На резных перилах?— почти издевка, учитывая, куда вела винтовая лестница,?— уже собирались крохотные капли воды. Сердце билось, словно обезумев. Сырой холодный воздух душил: любой другой бы давно закашлялся. Нет, не так: приезжий бы закашлялся. А она выросла в этом проклятом Городе. Не к такому привыкла.?— Мария Яковлевна, нехорошее вы время для прогулок выбрали,?— ворчливо заметил одетый в черный мундир часовой у высокой каменной арки, уводящей куда-то в полутемные коридоры. —?Еще и не накинули ничего. Никого нового у нас… Спустившиеся следом за Марией два черных пса не зарычали, только недовольно фыркнули, принюхиваясь к одной из стен. Откуда-то из глубины коридоров послышался самый настоящий вой: не звериный, а человеческий.?— Я не за новым,?— равнодушно заметила Мария, словно и не замечая раздающихся время от времени криков, и поправила воротник старого отцовского черного мундира: специально по ее меркам перешили, только свободным оставили. Мужской костюм вообще оказался куда удобнее даже самого простого платья или приличной одежды для верховой езды. Никакой возни с тысячей юбок, которые ветру-то не особо мешают. —?Почему второй не на посту??— Так ненадолго отошел, Мария Яковлевна,?— с готовностью отозвался часовой и виновато опустил голову. —?Не гневайтесь, у нас же вся охрана…?— Знаю,?— кивнула Мария, на мгновение поджав губы, и все-таки неловко улыбнулась, прежде чем убрать со щеки прилипшую прядь. Короткие волосы не слушались, а лентой собрать не получалось: длина не позволяла. Поспешила, когда срезала косу. В следующий раз такой ошибки не сделает. —?Смена немаленькая. К шуму привыкнуть нужно. Якову Петровичу сейчас не до того, но чтобы в последний раз. Гектор, Гомер! Оба пса, повинуясь короткому приказу, побежали внутрь. Мария машинально сдвинула опоясывавший ее ремень набок и поспешила следом. Не хватало еще, чтобы о ее прогулке услышали. С часовыми позже разберется. Приказы для всех одинаковы. Даже за мелочи нужно наказывать, иначе совершенно на шею сядут. Сначала на несколько минут ушел, а потом что? На посту уснет? Порядок и дисциплина. И если господину Губернатору сейчас из-за других хлопот некогда с такими мелочами разбираться, он всегда может положиться на нее. Не хватало еще, чтобы сюда, воспользовавшись моментом, мятежники из Трущоб повалили. Бинх лабиринты этих коридоров в жизнь не забудет: рисковать по меньшей мере глупо. Все, кто занимал эти сырые камеры, должны здесь оставаться, даже если у дверей Управы будет стоять целый отряд из Палачей. Губернатор свою добычу из рук не выпускает. Готовить побег тем, кто здесь оказался?— дело пропащее. Благо, Мария была несколько умнее. До нужной двери от главного входа в казематы идти и идти. Несколько резких поворотов, неосвещенные коридоры, еще ступени вниз… Здесь даже камня-то под сапогами не ощущалось: грязь, местами щедро залитая сочившейся невесть откуда водой. Никому и в голову не пришло чистить катакомбы под Управой.?— Мария Яковлевна, при всем уважении,?— гулкий голос отдавался от стен: коридор, уводящий в небольшой тупик с нужной дверью, охранял еще один часовой. —?Губернатор ясно выразился. Сюда никого не пускать. Не то что вас, даже Михаилу Васильевичу нельзя. Здесь, в полумраке, он продолжал стоять навытяжку: даже не дернулся, заметив неожиданных гостей. Не рисовался, а именно что достойно нес караул: Яков Петрович знал, кого поставить на вахту. Суровое лицо, непреклонный вид, оружие?— явно не для красоты. Чуть дальше, у самой двери, дремали два черных пса. Мария прищурилась и гордо выпрямилась, ударив каблуком о каблук:?— Меня здесь и не было,?— прошипела она, покосившись на горящую на стене свечу. —?Я должна поговорить с… арестованным. Я это сделаю.?— Матушка ваша также поговаривала, по обыкновению,?— ровно отозвался часовой, перехватывая рукоять висевшего на поясе ножа. —?Приказы Губернатора через раз слушала. И вот как оно все обернулось… Вы простите, но мне и силу применить позволено. Скрипнув зубами, Мария машинально потянула вниз одну из пуговиц: металл приятно холодил вспотевшие руки.?— Забыли, с кем разговариваете? —?вкрадчивый голос так и затих среди каменных, поросших мхом стен. —?Воля Губернатора?— закон. Смысл приказа мне известен. С арестованным ничего не случится, вот вам мое слово.?— Мария Яковлевна,?— почти прорычал часовой,?— у меня приказ. Нужно будет, и ремнем руки скручу. Так и останетесь здесь, пока смена моя не закончится. Промокните, как мышь, простудитесь… Чихать станете. В Управе и доктора толкового не сыщется… Последнего в Трущобы выгнали. Молодец. Хорошо служит. Почти солдат. Приказ и есть приказ, и для случайного горожанина, и для губернаторской дочки. Разве что для последней можно тон помягче, объяснить попытаться, даже пошутить… Интересно, а сестрица уже слышала, где арестованного спрятали? Хотя кто ж знает. Все ее по Городу носит. Чем только занимается? Сестрица болела все детство, сколько Мария помнила. Сколько эликсиров не пила, а все одно: и недели осенью не пройдет, как снова с жаром в постели. Воздухом-то городским толком не дышала, больше с матерью в Саду в земле копалась. Хорошая попытка, конечно: порядочный служивый. Такого бы наградить при случае, к жалованью пару монет подбросить. Жаль, невовремя.?— В вашу смену с арестованным ничего не случится,?— повторила Мария, нисколько не смутившись, и щелкнула пальцами. Оба пса, что пришли вместе с ней, ощетинились. —?Я пройду. Мы могли бы посмотреть, кто тут более ловкий, но мне не до того. Гектор. Зубы. Один из псов -тот, что побольше,?— злобно зарычал и подошел ближе, безотрывно глядя куда-то на ремень часовому.?— Попробуете помешать?— Гектор вам в лучшем случае сразу горло перегрызет,?— холодно отчеканила Мария. —?В худшем… Тут уж как пойдет. Не хотелось бы, вы достойно служите. Вам бы губернаторские покои охранять. Будь такой на дверях у ее матери, ничего бы не случилось. Или случилось бы все равно? Господи. Как она во всем запуталась. Документы, чужие рассказы, подслушанные разговоры… Сестрица вон, из дома почти сразу сбежала, отца не стала даже слушать. А она сама?— вот, здесь, в мундире и при оружии. Потому что они семья. Одна кровь. И земля вся что вокруг, пусть и проклятая, тоже им принадлежать должна. Город этот чертов… А то, что сердце заходится, стоит лишь подумать о недавно арестованном?— дело десятое. Пройдет время?— и забудется. Все в памяти померкнет, только честь останется. Сюда и спускаться не стоило… Дьявол ведает, что на самом деле у этого человека на уме. С кем из ее семьи и что его связывает. Не зря же говорили: распутник страшный, и губернаторской дочке в женихи… И все же она здесь, часового запугивает. С другой стороны, угрозы вовсе не пустые. Помешать вздумает?— Гектор тотчас нападет. А крики… Тут все кричат, охрана не сбежится. Окровавленный труп наутро найдут, но на Марию никто указать не посмеет.?— Пускать вас особливо не велено,?— негромко произнес часовой, судорожно сглотнув: понял, что не шутки. Ключи, однако, все-таки протянул. —?Для вашего же блага…?— Гектор, следи,?— холодно отозвалась Мария: больше на часового даже не взглянула, в несколько широких шагов оказалась рядом с дверьми в камеру. Псы, что сторожили дверь, тотчас подскочили на лапы, оскалились, принюхались… И принялись тереться о руки Марии. Все верно. Она с ними возилась, когда те еще щенками были. Постоянно на псарне пропадала, позже и с маленьким Мишенькой вместе от учителей из Башни бегали. Два поворота ключа. Ни в замке лишнего скрежета, ни петли лишний раз не скрипнули: заключенного-то по-особому разместили. Несчастный случай. Мария, признаться, по началу вовсе подозревала, что арестованного давно прикопали где, а слухи?— так, для отвода глаз. Как-никак, бывший вице-губернатор. Хотя почему же бывший? Бенкендорфу пусть и послали весточку о безвременной кончине господина Мазовецкого, никто еще из списков Казимира Станиславовича исключить не успел. Пока письмо дойдет, особенно если почтовым дан приказ не спешить. А то, что сам Казимир Станиславович писем не шлет, удивления большого не вызовет. Никак, заработался. Не хватятся. Руки не дрожали, дыхание давно восстановилось. Разве что сердце билось отчаянно, кровь к вискам приливала… Марии казалось, что по затылку холодный пот течет, от взмокших и слипшихся в сосульки волос по шее, за ворот мундира попадает. Но… Душно здесь, вот и все объяснение.?— Яков? Не ждал так… —?лежавший на грубой скамье Казимир смотрел в потолок, не удосужившись даже повернуться на звук.?— Живой,?— выдохнула Мария и тут же мысленно выругалась.Слишком мягкий тон, еще и голос заметно дрогнул. Разве может дочь Губернатора к убийце своей матери вот таким голосом обращаться? Нельзя. Нельзя еще ближе подпускать этого человека. И без того столько ошибок по его милости… Сюда она отправилась по абсолютно разумной, как ей казалось, причине. Честь превыше всего. Честь не просто одного человека, но и всей семьи. А этот… Казимир вздрогнул и поспешил подняться на ноги. Сальная свеча?— еще одна поблажка высокопоставленному заключенному?— осветила лицо. Пара синяков на скуле, глаз красным залило… Пустяк, только выглядит страшно. Сосуд какой лопнул, за неделю пройдет. Усы отросли и щетина… Так кто к арестованному брадобрея пустит. Зато пальцы и кисти все в ссадинах и кровивших коростах: вот где охранники отыгрались, значит. Тоже разумно: оружие, если вдруг повезет, толком не ухватит, а при необходимости перчатки какие натянут. Стоит ровно. Да и лежал, словно ничего не болит, не мешает. Значит, не соврал отец.?— Целый,?— добавила Мария куда более сухим тоном, заложив руки за спину. Голову гордо вскинула, осматриваясь. Сердце никак не желало угомониться. Никакие доводы на него не действовали. Какая же глупость. Угораздило же…?— Косу обрезала… Красавица моя,?— по худому лицу Казимира пробежала тень. —?Неужели ко мне… Теперь и помереть не страшно. Или по мою душу? Скривившись от хриплого тона Казимира, Мария только невольно дернула плечами. На удивление сухой подвал, даже плесени почти нет. Темно и холодно, но…?— Яков Петрович сказал, что еще не решил, как с вами поступить. Идет следствие,?— суховато заявила она, повернувшись боком и заинтересованно разглядывая подсвечник. Как девчонка, ей богу. И сделать с этим ничего не получалось.?— Вам во всем признаюсь, невеста моя,?— такой знакомый шепот опалил ухо, и Мария рывком обернулась, натыкаясь на подошедшего вплотную Казимира. Дуреха, как есть дуреха. Даже о расстоянии забыла, что в крохотной темнице заперлась, это не какие-нибудь просторные бальные залы, не огромные комнаты в Управе. Сказано же: служит Бенкендорфу, счастлив будет, когда всю их семью изведет. И сама в руки этому ублюдку пришла… Что ему стоит сейчас шею ей сломать? Что ему терять тут, в казематах??— Я и так знаю. Вы своими руками мою мать отравили,?— отчеканила Мария, пытаясь отодвинуться: не получилось. Казимир переменился в лице: словно душу его уже сейчас в аду терзали. Глаза потемнели, и Мария поняла вдруг, что не может шевельнуться: за талию ее обхватила крепкая рука. Без доспехов корсета слишком уж отчетливо все ощущается. Как пальцы к себе через плотное сукно почти прижимают, как мышцы шевелятся… Дьявол. Это Решетова колдуном называли? Вот он, нечистый, дьявол, безбожник… Душа черная, что угли в адском пламени. Все продолжалось лишь какое-то мгновение. Хватка вдруг ослабла, и Казимир им рухнул перед ней на колени, обнимая за бедра обнимая и утыкаясь в живот щекой. Стыд какой. Да где же… Как же…?— Красавица моя, только тебе свою судьбу и доверю,?— торопливо зашептал Казимир, словно бы и не замечая слабых попыток Марии освободиться. —?У тебя же лицо ее, душа ее… Сердце такое же. А мундир Якова я узнал. Это он для меня такие страдания выдумал, знаю… Ты?— хуже самого страшного судьи, у меня душа леденеет. Прости, помилуй, счастье мое… Прости, и умирать не страшно.?— Отец не знает, что я здесь,?— Мария заставила Казимира убрать руки: на ноги он, однако, так и не встал. Продолжил снизу на нее смотреть. —?Запретил приходить. Я здесь… Посмотреть в глаза тому, кто всю мою семью предал.?— Всем святым тебе клянусь, красавица,?— хрипло заговорил Казимир, потянувшись к ее высоким сапогам. —?Я никому из вас ничего дурного не желал. Там, за Воротами, Бенкендорф был недоволен, все вы были в опасности, если бы не я… В считанные мгновения сердце словно сменило ритм. Удары отдавались в ушах набатом. Такое вранье, здесь и сейчас, будто бы она идиотка последняя…?— Это и есть предательство,?— холодно проговорила Мария, почти отцовским жестом одергивая полы мундира. Казимир облизнул пересохшие губы: усы шевельнулись.?— Я любил всех. Разве я бы допустил смерть… —?сипло начал он, склонив голову.?— Моего отца вы тоже любили, как молва поговаривает,?— рвано выдохнула Мария: знала, что такое говорить не стоит, но слова сами собой вырываоись. Слишком больно было от слухов, что ходили по Городу. От незаданных вопросов, от невысказанных фраз, от всех этих неясных взглядов и жестов. —?Это не помешало вам покушаться на его жизнь, пытаться отобрать должность. Мою мать вы и вовсе особенно любили. Так, что ядом напоили. Уж не знаю, что за отношения вас связывали, мне омерзительно. Моя мать?— и так безропотно, даже сопротивляться не стала, ни синяка, ни слезинки… Что вы ей наговорили? Чудовище. Она за вас бы… Господи. Медленно моргнув, Казимир потянулся к ее ладони. Мария отшатнулась и повернулась в сторону, глядя перед собой. Нужно было успокоиться. Она здесь не для этого. Все его россказни, домыслы… Какая, по большому счету, разница. Солжет ли, правду скажет… Его участь Губернатору решать. Отцу, не ей. А слезы… Это так жалко, опускаться до слез. Если и может она плакать, то по матери: никак не по этому предателю.?— Клянусь, что в моем сердце были только вы. День, когда ваш отец о нашей помолвке объявил, был счастливейшим… —?гулко заговорил Казимир, продолжая стоять на коленях. —?Все?— ложь. И ваша мать… Был бы иной выход… Я молил ее подождать. Она видела письмо графа. В Город хотели отправить Палача по ее душу. Разве… Разве не достойнее уйти вот так, чем от руки кого-то из аракчеевских? Разве Ольга Васильевна не заслужила? Разве вы, Мария Яковлевна, могли бы жить с такой мыслью? Что приговор, лживый приговор тех, что за Воротами, и грязная рука какого-то мужика…?— Довольно,?— неожиданно крепким даже для самой себя голосом произнесла Мария и тотчас повторила. —?Довольно. Не хочу слышать оправданий. Казимир опустил плечи и сильнее стиснул кулаки. Кожа натянулась, разрывая коросты. По коже побежала жидкая светлая кровь.?— Воистину, вы?— дочь своих родителей,?— казалось, взгляд Казимира затуманился. —?Они бы не умерли. Они бы смогли уехать…?— Туда, где их тотчас бы казнили? —?с яростью бросила Мария и тяжело выдохнула, прикрыв глаза. Ей понадобилось с полминуты, чтобы совладать с собой. —?Я не знаю, что было на самом деле. И, пожалуй, знать не хочу. Мне показали и ваши записки, и письма… До сих пор в глазах стоит. Я пришла сообщить, что наша помолвка расторгнута. Не думаю, что отец о таких мелочах говорил…?— Нельзя венчаться с покойником. А я?— мертвец, так было объявлено? —?горько произнес Казимир. Мария одарила его полным гнева взглядом.?— Это дурной тон?— перебивать женщину. Тем более собственную невесту,?— в тоне ее теперь явно слышался холод. —?Отец дал мне право решать в этот раз. Наша свадьба не состоится. Замуж я не выйду. Совсем. Ни за кого.?— Сердце мое… Мария Яковлевна, что… —?брови Казимира поползли вверх. Только теперь, казалось, он разглядел ее одежды: черный мужской костюм, тяжелые сапоги, намотанный вокруг шеи плотный темный платок.?— Я запомнила одну вашу историю, Казимир Станиславович,?— отчеканила Мария, по-военному выпрямившись. —?Уж не знаю, как оно там, у тех горцев… Но для меня честь куда важнее. Кровь, семья?— вот что имеет ценность в этом проклятом Городе.?— Мы могли уехать, если бы вы… —?зашептал Казимир, тяжело поднимаясь на ноги. Мария тотчас выставила руки вперед, не позволяя приблизиться. Хватило и прошлого раза. Второй раз она такого не допустит. Нельзя терять голову. В безрассудстве ее никто не посмеет обвинить.?— Нет. Вы не слышали? Мое место здесь. С семьей. Даже не будь всей этой истории… Я бы не уехала,?— торопливо заговорила она и на мгновение остановилась, пытаясь успокоить дыхание. —?Вы… Вы почти стали частью нашей семьи. И я не могу оставить все как есть. Короткое движение?— и в руках Марии появился дуэльный пистолет. Под широким мундиром и не увидишь.?— Стало быть, все-таки по мою душу? —?горько спросил Казимир, глядя на оружие. —?Исповедаться вы не позволили, покаяться…?— Перестаньте. Вы много сказали таких громких фраз. Я от них устала.?— Я абсолютно честен…?— А я вам не могу больше верить,?— равнодушно отозвалась Мария и тряхнула головой. —?Вас не казнят. Я буду просить отца сохранить вам жизнь. Поклянусь ему в чем угодно… Это единственная моя просьба как дочери, он ее исполнит. А я буду служить ему и Городу до конца своих дней. Усмехнувшись в усы, Казимир повернулся к ней боком и поднес испачканные кровью ладони к свече.?— Вы уверены, что он сдержит слово? —?мягко, словно ребенка, спросил он. —?Он хочет отомстить. Если он и согласиться, эта жизнь станет невыносимой…?— Я буду говорить об этом,?— согласно кивнула Мария, стискивая рукоять пистолета. —?В Башне достаточно самых разных средств… Думаю, если отец пожелает, сможет вас выслать из Города, просто под другим именем. Хотя вряд ли вы многое вспомните… Но будете живы.?— Мари, если вы так верите в благородство своего отца, зачем все это? —?отрешенно спросил Казимир, поворачиваясь. Мария ответила не сразу. Прикрыла глаза, перекрестилась, прикусила губу?— и медленно повернулась. Небольшой шаг?— каблук ударил о дощатые полы?— и вот она уже положила на стол старый пистолет. Тот самый, из которого стрелял господин Лермонтов в своей злополучной дуэли.?— Если я вдруг ошибаюсь… У вас будет выбор. Умереть под пыткой или вот так. Сохранить… —?голос Марии сорвался. Сейчас, возможно, она совершила самую большую ошибку в жизни, но иначе поступить не могла. —?Сохранить честь незапятнанной.?— Не хотите, чтобы ваш отец испачкал руки еще и в моей крови? —?Казимир не поднял головы, только потянулся вперед, будто бы к пистолету.Мария вздрогнула, когда его холодные пальцы коснулись ее запястья, оставляя липкие отметины на коже. Кровь еще высохла.?— Не хочу, чтобы ваша кровь проливалась зря,?— тихо ответила Мария, даже не вырываясь. —?Если вы солгали?— то не пожалеете о сделанном. Ваши страдания мою мать к жизни не вернут. Если же нет… Вы такого не заслуживаете. Мы оба знаем, что способна сделать с человеком губернаторская охрана. Не ответив ни слова, Казимир прижал запястье Марии к губам.?— Порох… Не отсыреет. Я говорила с крысоловами. Спрячьте,?— потеряно продолжила Мария, отвернувшись. Уши горели, как у малолетней девчонки.?— Я мог вас убить,?— шепнул Казимир, не сводя с нее взгляда.?— Не убили же,?— безжизненно отозвалась Мария, на мгновение прикрыв глаза: большой палец очерчивал ее скулу, заставляя гореть еще и щеки. Нет. Помогать Казимиру сбежать отсюда она не станет. И без того пала слишком низко.?— Мари, прошу… —?выдохнул Казимир, снова пытаясь притянуть ее к себе за талию.?— Этот пистолет?— единственное, что я могу для тебя сделать,?— разум наконец прояснился. Все, все вокруг?— то ли невозможная ложь, то ли наваждение. Любовь? Какая, к черту, любовь? Этот человек убил ее мать, пытался убить отца, угрожал даже Мишеньке. Если ее и мучают какие-то чувства, его это никак не касается. И знать ему об этом не следует. —?Советую не делать глупостей. Сбежать не получится. Отец не позволит. Словно и не было всего этого тягостного безумия. Она выросла с мечом в руках, что ей еще один воин… Хватка крепкая, а драться ее и не с такими учили. Легко сбросив с себя руку Казимира, Мария поправила воротник мундира, набросила на голову черный платок и, даже не обернувшись, вышла. Будь ты проклят, Казимир Мазовецкий. Пусть жизнь твоя будет пустой и бессмысленной. Пусть даже Бенкендорф о тебе больше не вспомнит. Ты будешь жить. А она, Мария Яковлевна Гуро, всю жизнь будет носить траур.*** -…за час обернусь. А вы тут сидите. Гоголь, не вздумай по трактирам разгуливать. И ты, девочка, тоже,?— уже на пороге кабинета бросил Вакула, набрасывая потрепанного вида пальто с облезлым воротником. Девочкой он назвал сидевшую в его кресле Оксану: та вскинула голову и задрала нос, будто бы оскорбившись. —?Знаю я вас обоих. Поговорили бы хоть. А то дуются, как мыши на крупу… Молодо-зелено.?— Вакула Ефимович, вы сами-то дома когда последний раз были? —?недовольно спросила Ганна. Гоголь с Оксаной непонимающе переглянулись. Ганна только глаза закатила и пробормотала что-то про ?себя не бережешь, о ребенке бы подумал, без матери и отца растет?.?— Василинку одну не брошу, не волнуйся. С ней Марфа Павловна посидит. К полуночи уж вернусь,?— махнул широкой ладонью Вакула. Беспечно, казалось бы, а брови-то нахмурил. На лбу морщины заметнее стали.?— В Городе всем небезопасно,?— выразительно склонила голову Ганна, с силой сжимая в руках кружевной платок, которым так не к месту пыталась стереть чернильное пятно с пальцев. Увлеченный идеей Вакула ее будто бы и не слышал. Двери уже хлопнули: только поистертый подол мелькнул. Оно, конечно, правильно: на окраинах если и не узнают, так господин Кузнец сам любого обидчика кулаком в лоб встретит. Зато слухов наберется, что в Городе намечается, точно выяснит. Чем тот же Пушкин занимался, куда Лермонтов запропастился… С утопленницами его заперли, что ли? Да и весть Гоголя о Палаче Вакулу буквально взбудоражила. За плечи встряхнул, заставил дословно вспомнить, что именно Губернатор сказал… На все разумные вопросы после этого Вакула реагировать перестал. Рванул к столу, залпом полную чашку воды выпил… Гоголь даже ненароком подумал, что в чашке и вовсе горилка: так громко Вакула выдохнул, глаза загорелись. Ганна молчала, словно бы нарочно глаза не поднимала: все пятна от чернил стереть пыталась. Подскочившую на ноги Оксану Вакула без всяких слов заставил сесть в собственное кресло и пару раз прошел от стены до стены: словно кабинет шагами мерял. А потом просто хмыкнул, одарил Гоголя пристальным взглядом и, выудив из шкафа запылившееся пальто с воротником да дырявую шапку, рванул прочь из кабинета, обещая узнать последние новости. Остановишь такого, как же. Нет, насколько Гоголю было известно, маленькую дочь Вакула любил больше жизни. Жена его, мать Василины, лет пять назад умерла: девочке и двух лет не исполнилось. Почему, что случилось?— даже сплетники молчали. Вроде бы хорошо все было, а потом вдруг в лечебнице оказалось. Три дня?— и вот уже Вакула Ефимович жену свою схоронил. О Василине тогда Марфа Павловна, родная бабка, заботилась. Вакула же с работы вообще не уходил: дневал и ночевал в кабинете. Не пил, даже стопки не опрокинул: трезвый, а злющий, как черт. И глаза красные: то ли от бессонницы, то ли от слепого гнева. Даже Ганна морщилась, вспоминая те годы. Семь шкур с каждого служащего спустил: зато ?Обозреватель? популярнее Пушкинского ?Вестника? стал. А Василина… Гоголь в чужие дела не лез, но ему все казалось, что Вакула нарочно дома реже бывать старается. Больно ему, что ли, от воспоминаний. Или винит себя в чем… В суровом взгляде господина Кузнеца никаких чувств не прочитаешь, зато вот горечь в голосе временами проскальзывала. Вот и сейчас. На рожон лезет, голову невесть во что сунуть решил. Не домой, к дочери, а на ночь глядя по злачным местам среди пьяниц разгуливать.?— Вакула, стой! Ее бы в поселения увезти, пока… —?устало крикнула Ганна и, открыто выругавшись, поспешила следом, на ходу обращаясь к Гоголю с Оксаной. —?Сбежать не вздумайте. Скоро вернусь. Двери снова хлопнули, и Гоголь, неловко озираясь, сел на край одного из стульев. Оксана молчала, пустым взглядом рассматривая чистый лист перед собой: чуть желтоватый, заметно помятый с уголка. Стоило что-нибудь сказать, но Гоголь не мог и рта раскрыть. С той самой ночи после Лермонтовского представления они с Оксаной и десятком слов не обменялись: только какими-то натянутыми улыбками. Пытаясь хоть чем-то занять руки, Гоголь вытащил из кармана четки и привычно вцепился в деревянный крест. Во внутреннем кармане к груди прижимался подаренный Лизой образок.?— Я говорил с Леопольдом Леопольдовичем. Та отравленная девушка… Ей лучше,?— чуть сипло заговорил Гоголь. —?Пару дней назад, когда мы с Данишевским…?— Я знаю,?— оборвала его Оксана. В тоне ее почувствовалось легкое недовольство.?— Я не думал, что Александр Христофорович сам придет… Это смело,?— попытался продолжить Гоголь, привычно выдавая чистую правду.От Оксаны он и правда не хотел ничего скрывать, а тем более такое. Все-таки она к Трущобам как-то по-особенному относилась, а тут… И без разговоров с глазу на глаз, даже позабыв о тех странных портретах, что рисовал господин Мятежник, получался очень интересный образ. Достойный, как минимум, уважения. Забытые всеми Трущобы, никому особенно не нужные?— и такое проявление заботы от бывшего Губернаторского чиновника. Могли бы схватить и казнить, пойди все не так. Огромный риск.?— Александр Христофорович?— человек чести,?— гордо проговорила Оксана, посуровев. Серьезность, однако, слетела с нее в одно мгновение, сменившись теплой искренней улыбкой.?— Это Леопольд Леопольдович его спас, верно? Когда… Вот эти шрамы на лице… —?совсем смешался Гоголь, коротко обозначив пальцами три полосы на щеке. Оксана кивнула и заметно поежилась.?— Ты его давно знаешь? —?попытался перевести тему Гоголь и понял, что снова ошибся. Оксана помрачнела, со щек схлынули все краски.?— Давно,?— кивнула она и нехотя продолжила:?— Только благодаря ему я не оказалась среди утопленниц или где похуже. То есть… Я бывала там, но не… Не как лермонтовские танцовщицы. Гоголь почувствовал, как краснеет. Нашел, о чем спросить. От ответа не просто неловко стало: стыдно. Оксана еще так… Господь милостивый. Да он бы ничего такого и подумать не смел! Разве без ее объяснений он посмел хотя бы предположить что-то неприличное? Это же его Оксана… Девушек она еще по сиротскому дому знала, откуда еще.?— Почему… Почему Палачу велено прийти за тобой? Он… Губернатор что-нибудь об этом сказал? —?Оксана прикусила губу и опустила голову, принимаясь рассматривать собственные пальцы. —?Кузнец спрашивать не стал. Видимо, решил, что и так понятно. Заказ этот. Но… Ты же и пары недель с этим не работаешь! Гоголь вздрогнул: слишком уж неожиданным оказался вопрос Оксаны.?— Что? —?сорвалось с языка. —?Яков Петрович только сказал, что этим шансом могут воспользоваться его недоброжелатели… Намекнул скорее. Оксана рывком вскинула голову. Пышные кудри хлестнули по щекам, а глаза потемнели.?— Не нужно меня беречь, чай, не кисейная барышня,?— недовольно бросила она, хмурясь. —?Хоть бы придумал что получше. Думаешь, я аракчеевские четки не узнаю??— Какие четки? —?ошарашенно переспросил Гоголь, невольно стискивая крест сильнее. —?Я думал… Подожди. Это просто оставили на дверях…?— Такие четки не дарят просто так,?— продолжая хмуриться, начала объяснять Оксана. Пальцы ее нервно дрогнули, глаза будто бы посветлели. —?Это что-то вроде… Не знаю. В Трущобах рассказывали, что палачи их приносили к намеченным жертвам. Чтобы… Чтобы у тех было время подумать о грехах. Какая-то глупая шутка. Кто угодно мог сплести эту чепуху и оставить на дверях. Хоть Лермонтов, с того станется. Да и Губернатор бы о таком прямо должен был сказать… Хотя, если подумать, Яков Петрович вообще ничего на этот счет не сказал.?— Не понимаю, зачем ты Бенкендорфу,?— прошептала Оксана, видимо, поверив его словам. —?Перед Империей каждый в чем-то повинен. Работы твои… Такое за Ворота не пускают. Донес кто? Нет, глупости. Если бы счеты свести хотели, Губернатору бы писали. Оксана прикусила губу, уставившись перед собой. Лермонтов удружил? Нет, пожалуй, тот бы не стал чужими руками, да еще и так глупо. Да и… Нет, не может быть. Дурацкая шутка.?— Что за кошмары рассказываете, на обоих лица нет,?— чуть резковато заявила с порога Ганна и поморщилась, глядя на четки в руках Гоголя. —?Николай Васильевич, вам Яков Петрович сказал эту мерзость при каждом удобном случае показывать? Вас же половина города приговоренным считает, небось, после Пушкинских торжеств.?— Он не знал,?— потерянно обронила Оксана, обхватывая себя за плечи.?— В смысле ?не знал?? —?изящные брови взлетели вверх. —?Николай Васильевич, как… Ну конечно. Я уже думала, что Губернатор внимание от кого-то еще отвлекает, а тут…?— Ганна Андреевна, его бы спрятать где,?— умоляюще проговорила Оксана.?— Вакула Ефимович с новостями вернется, там и будем думать,?— Ганна одарила Гоголя непонятным взглядом. То ли с осуждением, то ли с неприязнью, то ли с сочувствием. Гоголь почувствовал, что закипает.?— Это повесили мне на двери три дня назад,?— отчеканил он, даже не скрывая недовольства. —?Это тоже в порядке вещей? Или ваш палач ждет, пока я на исповедь схожу? За мной половина города следит. Темные мундиры… Мне их пуговицы уже снятся. Скоро ослепнут. Что со мной случится??— Гоголь, уймитесь,?— раздраженно махнула рукой Ганна, опускаясь на стул. —?Дайте подумать. Что же вас в центр событий так тянет…?— Палачи?— лучшие воины. Их… Их с самого детства убивать учат,?— устало, словно ребенку принялась объяснять Оксана. —?Тренируют. В этом смысл их существования. Аракчеевские поселения для этого созданы. Как наш Город ради эликсиров и Башни. Почему, думаешь, Империя в которой войне побеждает? Да отряды этих существ… Оксана замолчала под выразительным взглядом Ганны. Тягостная тишина давила на плечи. Воздух словно бы выгорел из-за пылающих свечей: дышать было решительно нечем.?— Ладно. Предположим, что он просто отвлекает внимание. Домой вам, конечно, возвращаться сейчас не стоит,?— медленно начала Ганна.?— О, убийца, которого с детства на это натаскивали, не сможет найти меня на службе? —?едко оборвал ее Гоголь. Зря, конечно: и Оксана, и Ганна о нем беспокоились, а он вот так сорвался. Только от всех этих рассказов и мыслей стало по-настоящему страшно. Оксана поднялась на ноги и принялась застегивать еще минуту назад закатанные рукава блузы:?— Я попробую узнать в Трущобах, поговорю со Степушк… С Тесаком, может, он что-то слышал,?— негромко произнесла она. Гоголь уже вскинулся было, чтобы остановить Оксану?— ее ночные прогулки до добра не доводили, как вдруг двери кабинета со стуком распахнулись. Ганна обернулась на звук?— и переменилась в лице, растеряв все свои привычные маски. В глазах остался лишь самый настоящий страх. В дверях, явно с трудом держась на ногах, стояла Елизавета Андреевна Данишевская.?— Это чудовище снова в Городе,?— прошептала она, глядя на одну лишь Ганну. —?Его впустили. Приговор утвержден. Ульяна мертва. Торжевский убит. Прямо в Башне…?— Тише. Тише, прошу,?— Ганна успокаивающе выставила руки, коротко посмотрела куда-то над головой Лизы. —?Ты одна приехала? Никто не следил? Редакция к вечеру оказалась на удивление пустой: похоже, Вакула всех по домам разогнал, когда уходил. Не удивительно: если работа какая и есть, то разве что в типографии. Никого нет, оно и к лучшему: никто вопросов лишних задавать не станет.?— Елизавета Андреевна? —?выдохнул Гоголь, словно не веря собственным глазам. Стоявшая в стороне Оксана заметно нахмурилась.?— Не стойте столбом, налейте воды,?— прорычала Ганна, подходя к мертвенно бледной Лизе, обнимая ту за плечи. —?Все хорошо. Торжевский мертв, больше не станет нас донимать…?— Ты не понимаешь,?— зашептала Лиза, даже не пытаясь освободиться. Лицо ее казалось каменной маской, взгляд и вовсе блуждал, ни на чем не останавливаясь. —?Палач. Он даже Торжевского убил. С ним никто и ничего не сделает. А у него приказ, подписанный Губернатором, Бенкендорфом, Императором, кем угодно…?— Вот, Елизавета Андреевна,?— поспешил протянуть чашку с водой Гоголь.?— Николай Васильевич,?— благодарно выдохнула Лиза. На ее лице промелькнула неясная тень: удивление и… Узнавание. Ресницы дрогнули, взгляд наконец-то сфокусировался. Прищурившись, Оксана вихрем вылетела из кабинета.?— Я не знал, что вы с Ганной Андреевной так хорошо знакомы,?— осторожно произнес Гоголь.С Оксаной он позже поговорит: здесь он нужнее. Сколько раз Оксана по Городу ночами гуляла, а тут вечер… Да и Тесак о ней позаботиться, Гоголь даже не сомневался. А здесь, в редакции… Ганна уже усаживала Лизу в кресло, насильно вкладывая ей в руки чашку. Столько заботы, такие привычные жесты. И Лиза как должное все воспринимала: послушно все сносила, только почти не моргала. Не иначе как слезы сдержать пыталась. От слов Гоголя Ганна недовольно поморщилась, но ничего не сказала.?— Я ехала к Леше. Не хотела идти через главный вход, чтобы не привлекать внимание. А там… В Башне… Тарасевич как раз тела приказал выносить,?— зашептала Лиза и прижала пальцы к губам. Ганна медленно выдохнула, успокаивая сознание.?— Что именно тебя так напугало? —?прохладно спросила она, прожигая Лизу взглядом. —?С Данишевским все в порядке? Гоголь не решался ни вмешаться, ни выйти. Жадно ловил обрывки разговора, чувствуя себя последним сплетником, подслушивающим у двери, но ничего не мог с собой сделать. Хватал каждый случайный взгляд насмерть перепуганной Лизы и чувствовал, как чаще бьется сердце: он должен… Нет, он обязан был ей помочь.?— Тогда в чем дело? —?спросила Ганна, когда Лиза неохотно кивнула. —?Ты же видела приговор? Весь, подписанный? Гоголь почувствовал, что совершенно ничего не понимает. Кому угрожали смертью? Самой Лизе? Данишевскому? Кому-то еще? Потому утром Лизе стало дурно? Из-за этого Данишевские приезжали к Губернатору? Почему тогда Палач не пошел сразу в другой кабинет Башни? В чем смысл? Какой-то особый порядок? Господь милостивый. Он слишком мало знал об этих проклятых палачах, чтобы строить предположения. Лиза снова не ответила. Ее взгляд остановился на брошенных на столе четках.?— Вы третий, Николай Васильевич,?— потерянно выдохнула она, больше не сдерживая слезы. Ганна вдруг выпрямилась и расправила плечи. Вцепилась ногтями в собственное запястье. Тихо выдохнула, вернула за ухо выбившуюся прядь?— под задравшимся рукавом на коже четко отпечатались красноватые полумесяцы?— и прикрыла глаза.?— Николай Васильевич, значит,?— в отрешенном голосе ее явно читалась ярость. —?Прости. Мне нужно подышать воздухом. Чеканя шаг ничуть не хуже Торжевского, Ганна вышла, хлопнув дверью. Впервые за весь вечер Гоголь вдруг подумал, что отношения редактора ?Обозревателя? и Елизаветы Андреевны несколько ближе, чем те, что можно обсуждать в приличном обществе.?— Прошу простить, я вовсе не хотел мешать,?— в конец смутился Гоголь, порываясь выйти и вернуть Ганну. Если все было так, как он предположил, то ничем он сейчас не поможет. Лизе нужен был близкий человек, а не…?— Стойте, Николай Васильевич,?— Лиза пыталась говорить спокойно, но голос срывался. —?Останьтесь, прошу. Я… Я боялась, что не могу вот так к вам прийти…?— Я всегда к вашим услугам, Елизавета Андреевна,?— суховато ответил Гоголь, застыв на месте. Дурак. Надумал бог весть чего. Такая женщина… Все правильно Ганна сказала. Он и десятой доли всего о Лизе не знал. А те их несколько разговоров… Вежливость, не более. А он уже о родстве душ рассуждать принялся, литератор… Впечатлительная натура. Как же глупо, какой стыд, и во что он только полез? Лиза ему никогда бы таких секретов не доверила, а уж тем более…?— Я этого не заслуживаю, Николай Васильевич,?— Лиза поднялась на ноги. —?Это по моей вине вы в таком ужасном положении. Как они говорили, Губернатор утверждает приговор? Значит, он его имя и вписал, чего тут рассуждать. Даже сказать не удосужился. Не нужен писатель стал? Что-то масштабное задумал, а не в меру наглый литератор, дорвавшийся до правды,?— лишний??— Не вините себя, Елизавета Андреевна,?— отрешенно улыбнулся Гоголь, делая шаг назад. —?Наш с вами поход Александру Христофоровичу не мог мне навредить. Думаю, Яков Петрович давно уже для себя все решил. Лиза смахнула со щек слезы и порывисто прошла ближе, стремительно сокращая расстояние. Взгляд ее горел решимостью.?— Вы не понимаете. Мне следовало сразу рассказать. Вы честный, достойный человек, а я… Мне поручено следить за происходящим в Городе. Граф Бенкендорф ждал мой отчет. Но с полгода назад пришел особый приказ,?— она нервно закусила губу и достала откуда-то из складок платья смятый листок с оборванный краем. —?Граф хотел удостовериться, что городские аптекари получили эликсир бессмертия. Я… Мы с Лешей искали всюду, а потом… Потом наткнулись на старые записи. Что господин Темный опробовал этот эликсир на ребенке за Воротами. Мальчике, который родился мертвым. Александру Христофоровичу Бенкендорфу. Человеку, который из-за Ворот руководил Городом, пытаясь дергать за ниточки марионеток. Человек, которому, конечно же, доносили о творимых здесь ужасах, о смертях… Человек, который пытался выжать из Города, его жителей и местной руды все, что только можно, ни с кем не считаясь. Человек, который мог бы разобраться с Губернатором без лишней крови, но вот уже почти сорок лет лишь демонстрировал легкое недовольство. Главный благодетель Города в Империи?— и главный палач. Именно по его воле отсюда никто не может уехать. Именно он, если возникнет необходимость, получит государеву подпись под любым указом, касающимся горожан… Этот страшный, ужасный человек?— и Лиза. Светлая, нездешняя Лиза…?— Вы служите Бенкендорфу? —?ошарашенно переспросил Гоголь. Мысль, что он с самого начала обманывался, казалась невыносимой. Но… Конечно. У Лизы хватало поводов ненавидеть Город. Если так случилось с ее матерью, если даже замужество, если даже глава Башни не мог гарантировать ее безопасность… Нет, не так. Видимо, этого было недостаточно. Да и чего уж рассуждать: наверняка Алексей Алексеевич тоже служил Бенкендорфу, как и жена. Разве получится от мужа скрыть такую работу? Бессмертие, Темный, эликсиры… Все слова сливались в глухое шипение. Признаться, Гоголь плохо понимал, к чему ведет Лиза. Потому когда она буквально всучила ему уже развернутый, порядочно измятый лист, он с минуту не мог разобрать и слова. Лишь потом, заметив такое родное имя и знакомый почерк, он побледнел от ставшей очевидной догадки.?— Этот документ из личных архивов Решетова,?— виновато смотрела на него Лиза, стискивая оборки платья. —?Его нашли совсем недавно, и Губернатору известно… Известно его содержание. Леша отдал его мне, чтобы Палач не добрался. Его отец. Написанное Темным имя его отца. Младенец… Чуть больше тридцати лет назад.?— Палач выполняет приказ, подписанный и Бенкендорфом,?— пустым голосом произнес Гоголь. Слова, прочитанные в документе, не шли из головы. —?Значит, и служите вы одному господину… Он всю жизнь искал правду, сбежал в Город в поисках истины?— и вот она, награда. То, о чем он так грезил все эти годы. Значит, вот что так заинтересовало господина Губернатора. Удачный опыт с проклятым эликсиром. Живое доказательство. И для Лизы, стало быть, он тоже лишь… В груди расползалось какое-то омерзительное чувство. Не хватало воздуха, сердце словно стиснуло чем-то тягучим и липким. Какой же он доверчивый, романтичный дурак.?— Нет же! Николай Васильевич, послушайте, умоляю,?— пылко заговорила Лиза, пытаясь поймать его взгляд. —?Палач верен лишь Аракчееву. Он не будет размышлять. Он выполнит приказ формально. Он убьет вас, а документ отправит своему хозяину… Торопливые, путаные слова все звучали и звучали, а Гоголю отчаянно хотелось заткнуть уши. Еще ложь. Какая ей разница, умрет он теперь от руки Палача или нет? Что изменит эта жалкая бумажка? Аракчеев, Бенкендорф, Губернатор… Они делили власть, а он сам оставался лишь трофеем… Хотя какое там. Так, куском мяса, который пытаются разодрать волки. Лиза им лишь прислуживает. Вернее, одному из них. Бенкендорфу. И не желает, чтобы ее добыча попала в руки кому-то еще…?— Но вас это не устраивает? —?мысли все еще путались, но Гоголь невольно отступил от Лизы. —?Я должен был быть вашим доказательством? Чтобы о таком нарушении Государю отчитался ваш хозяин? Воскрешенный городскими зельями младенец, который дожил до такого возраста? Вы… Вы знали еще тогда, когда показывали мне документы, верно? Просто доказательства получили лишь сейчас. Вы с вашим мужем…?— Николай Васильевич, я… —?Лиза вздрогнула, когда он грубовато вложил ей в руки документ, писанный Темным.?— Я все равно мертвец, Елизавета Андреевна,?— ледяным тоном перебил ее Гоголь, выпрямив спину. —?Меня Губернатор приговорил… Не думаю, что граф Бенкендорф окажется намного милосерднее. Может, запрет, может, разрежет, как крысу какую… Жить спокойно мне не дадут. С бумагой этой делайте, что пожелаете.?— Я уничтожу ее. Никто не узнает,?— прошептала Лиза, потянувшись к нему. —?А Губернаторский приговор… Наверняка есть возможность… Я не могу допустить, чтобы вас убили, я не переживу этого…?— У Губернатора наверняка найдется и другой документ,?— резко бросил Гоголь, вскидывая голову. —?Раз уж приговор подписан, Яков Петрович принял решение. Не думаю, что он отступит. Все одно?— умирать. Здесь я не останусь ни на минуту. Берегите себя, Елизавета Андреевна. Я, право, восхищался вами. Какое право он имел требовать от нее искренности? Какое право имел он говорить ей все эти грубости? Собственно, разве Лиза его хоть в чем-то обманула? Да и… Разве Лиза была вольна выбирать, как ей поступать? Предательство… А в чем, собственно, оно заключается? От вспышки необъяснимого гнева какой-то части его души было невыносимо стыдно. Только куда большая часть буквально кричала от обиды. Обернувшись на пороге, Гоголь заметил лишь, как посеревшая лицом Лиза потерянно смотрит на пламя свечи, стискивая злосчастную бумагу. Оживший мертвец. Его воскресила аптекарская отрава. Губернатор знает… Отец никогда не упоминал ничего подобного. Да и мать всегда молчала. Даже когда он собрался в Город, ни единого намека… Чувствуя, что гнев лишь усиливается, Гоголь вышел из кабинета, насилу удержавшись, чтобы не хлопнуть дверью.*** Взгляд Пушкина становился все менее цепким и настороженным. Не такое уж и удивительное беспокойство: по своей воле оказаться одному, без охраны, со своим врагом и в неприятной компании широкоплечих хмурых господ при мундирах… Вдобавок ко всему, еще и на старых заброшенных рудниках. Нет, пост вице-губернатора, возможно, и гарантировал хоть какую-то безопасность: протекция графа Бенкендорфа, уважение, статус… Только все меркло, если вспомнить, что в Городе именно Губернатор?— царь и бог. А из-за Ворот сюда еще добраться нужно, надежных людей послать, подписать нужные приказы, согласовать все с Государем. Не то чтобы сложно, но довольно долго. Да и дойдет ли правда до Бенкендорфа? Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: отправляться на встречу с Губернатором в одиночку было по меньшей мере неосмотрительно. Возможно, всему виной та бумага: широкий росчерк, приговоривший Лермонтова. Настоящая угроза, которую дьявол ведает, когда в реальность попытаются воплотить. Тревога, если не страх, здорово подтачивали рассудок. И очень маловероятно, что Губернатор такого развития событий не предусмотрел. Забытое ущелье. Кто знает, может, здесь-то и сгинул прошлый губернатор. Уже разжалованный к тому моменту, конечно… Тело Мазовецкого, согласно бумагам, захоронили со всеми почестями. На деле же… Зная, какие обстоятельства тем событиям предшествовали, никто бы не удивился, если бы тело просто вышвырнули в болотах. Стать третьим высокопоставленным горожанином, сгинувшим подобным образом, Пушкину, конечно же, не хотелось. Сопровождавший Губернатора отряд?— люди, вооруженные до зубов, с военной выправкой и холодными глазами?— тоже не обещал своим видом ничего хорошего. Слишком уж похожие лица, никаких выдающихся черт: на такие смотришь и думаешь, что где-то уже видел человека. А где? Да где угодно. Хоть в казематах, хоть на рынке. Только в Городе подобные лица ничего хорошего не предвещали. Поживешь пару лет?— и опасаться начинаешь. То, как Пушкин сжимал кулаки за спиной, как раз за разом поворачивал голову в сторону самую малость пошевелившегося человека в мундире, как неловко поднимал левое плечо, лишь услышав шорох, прекрасно показывало, насколько пугающим было одно лишь присутствие этих хмурых господ. -…неужели узнали, Александр Сергеевич? Великолепно. Не думал, что у вас такая память на лица,?— со всем возможным вниманием проговорил Губернатор, обрывая сам себя. —?Эти бравые воины раньше синие мундиры носили. Пришлось быть довольно убедительным, и теперь… Полагаю, вы не меньше моего рады, что преданных графу людей в Городе все меньше.?— Вы уверены в том, что они снова не сменят сторону? —?неуверенно уточнил Пушкин, чуть нахмурившись. Похоже, еще не решил, как следует говорить с врагом. Вернее, не таким уж и врагом. Что им, собственно, делить, кроме власти? А если вице-губернатор интриг плести не станет, то и всем жить спокойнее будет. К тому же, там, за Воротами, оставался человек, который росчерком пера мог доставить множество проблем им обоим.?— Нет,?— медленно помотал головой Губернатор и обвел свой отряд пристальным взглядом. —?Эти?— нет. Тех, кто способен менять хозяина по щелчку пальцев, в городе хватает. Но в этих господах я абсолютно уверен.?— Людям свойственно менять свое мнение,?— холодно заметил Пушкин, кутаясь в пальто: ветер в ущелье был особенно холодным. —?Иногда обстоятельства к этому принуждают. И пока вы не задурите им головы так, что у них собственных мыслей не останется, не напоите их какой-нибудь невообразимой аптекарской гадостью… Пушкин внезапно замолчал, замечая снисходительную улыбку Губернатора. Вот кто был уверен, что абсолютно все?— под его контролем. Властитель дум, не иначе. Что это, невозможное самомнение? Или явно переоценивал собственные силы? Хотя… Именно Губернатор был здесь главным кукловодом, прибравшим к рукам все ниточки, которым должен был управлять Бенкендорф.?— Скажите, что такого эликсира нет,?— с нескрываемым ужасом попросил Пушкин. —?Кровь в жилах стынет.?— Конечно же, Александр Сергеевич, о чем речь,?— легко махнул рукой Губернатор, перекидывая трость поудобнее. Алый камень, украшавший резную рукоять, ярко блеснул в солнечных лучах. —?Возможности Башни вовсе не безграничны. Не верьте глупым слухам. Мы тут не порабощаем ничью волю, как какие-то колдуны.?— Тогда позвольте узнать, как… —?начал было Пушкин и смешался. Губернатор улыбнулся чуть шире, поднимая подбородок выше и подставляя щеки солнцу, как довольный кот. Казалось, ледяной ветер ему вообще не мешает.?— Вот и правильно, Александр Сергеевич. Пусть это моим секретом останется. Скажу лишь, что к каждому человеку свой ключик подобрать можно,?— Губернатор даже глаза прикрыл. Неосторожно, если подумать. Отряд отрядом, а ущелье?— место опасное. Камни, обрывы… Толкнуть, неудачное падение?— и нет человека. —?Все с нами исключительно по доброй воле. На чем я остановился… Ах да. Здесь очень путаные ходы, пришлось повозиться. Некоторые участки бы расширить, но грунтовые воды размыли породу. Того и гляди, снова что обрушится. Пушкин кивнул, давая понять, что внимательно слушает. Нить беседы он постоянно терял, и это замечательно читалось в его лице. Пустые глаза, чуть выше обычного поднятые брови… Губернатор хмурился и начинал чуть подробнее объяснять уже сказанное.?— Вы сами говорили, что там ядовитые испарения. И неизвестно еще, есть ли выход дальше,?— Пушкин задумчиво потер покрасневшее ухо: цилиндр от ветра не спасал совершенно.?— В том и дело. Выход есть, к нашей общей радости. Беда в том, что выйти без специального снаряжения не получится. И наш Ревизор вместо канареек в шахты спускал живых людей, мы несколько тел уже вынесли,?— улыбка Губернатор вдруг погасла, а черты лица заострились. Трость ударила о камни чуть сильнее, чем обычно.?— Почему-то я уверен, что Ревизор еще не сидит в ваших камерах в подвале под Управой,?— едко заметил Пушкин. Губернатор кивнул и отвернулся, позволяя видеть лишь напряженно выпрямленную спину.?— Это вопрос времени,?— наконец произнес он. —?Дня через три все снаряжение и карты будут у нас.?— И вы знаете, кто вас предал? —?грубовато спросил Пушкин, старательно пряча улыбку. Похоже, сама мысль о том, что кто-то из окружения Губернатора сумел обвести своего хозяина вокруг пальца, здорово поднимала настроение. —?Все-таки такие дела в обход вас, переписка с Бенкендорфом, поиск ваших ошибок, доказательств… Может, и послужит благу Города, но лично вам?— точно нет. Один из господ в мундирах резко дернулся, но тотчас застыл, повинуясь короткому жесту Губернатора.?— У меня есть несколько предположений. И я их проверяю даже вот в эту минуту,?— Губернатор медленно повернулся и, склонив голову, уставился на Пушкина. —?Способ относительно безопасен. И это лучшая возможность для Михаила Юрьевича.?— Почему вы вообще… Нет, я, право, не понимаю,?— выдохнул Пушкин, взмахивая руками. —?Особенно после того балета. Разве вам этот приговор не удобен? Разве… Разве вы не желаете отомстить? Я, право, думал, что Торжевский ему шею на месте свернет. Или чуть позже. Заявит потом, что Миш… Что Михаил Юрьевич перебрал, споткнулся… Несчастный случай.?— Иногда жить?— тоже мучение, вы не думали? —?ледяным тоном спросил Губернатор и шагнул ближе. —?Ваш Лермонтов сюда, в Город, явился исключительно из-за вас. И по-своему полюбил Город, это я признаю. В своей эксцентричной манере, конечно же. Лишить его разом этого, как мне кажется, достаточно коварно.?— Он будет свободен. А все мы останемся здесь, безо всяких шансов,?— настаивал Пушкин. Особенно сильный порыв ветра растрепал Губернатору волосы. Тот, однако, словно ничего и не заметил.?— Зная Михаила Юрьевича, он уже неделю спустя влипнет в какую-нибудь неприятную историю,?— с презрением проговорил Губернатор, стукнув тростью. —?Зато для вас его свобода важна. Его право выбирать свободу, если быть точнее. Он будет там, а вы?— здесь. Меня это абсолютно устраивает. Ненадолго остановившись, Губернатор обернулся куда-то к сваленным у входа в шахты гнилым доскам.?— Если я соглашусь… —?попытался спросить Пушкин, но не успел.?— Когда вы согласитесь, Александр Сергеевич. Я видел, как у вас глаза загорелись,?— равнодушно заметил Губернатор, поворачиваясь обратно. —?Если вашему Лермонтову не составит труда не высовываться, когда он выберется на свободу, все с ним будет хорошо. И ваше не такое уж и юное дарование может уехать хоть во Францию, хоть за океан. Документы для него подготовят, я ручаюсь.?— А взамен?.. —?протянул Пушкин, пытаясь разглядеть что-то в лице Губернатора. Знак какой, который подтвердил бы: все ложь. Или истина. Или…?— Во-первых, вы-то здесь останетесь. И дел у нас будет множество. Я рассчитываю на вашу лояльность,?— с лукавой улыбкой начал Губернатор и немного нахмурился, глядя куда-то поверх плеча Пушкина. Вид его стал рассеянным и будто бы недоумевающим. —?А во-вторых, с господином Лермонтовым отправится моя дочь.?— Одна? —?Пушкин удивленно вскинул брови. —?Я полагал, их у вас двое. Старшая или младшая??— Это имеет такое значение, Александр Сергеевич? —?прищурился Губернатор. —?Вы даже их имен не знаете. И, дорогой вы мой, не нужно лезть мне в душу.?— Даже вы не стали бы обрекать дочь на смерть в этих шахтах,?— пожал плечами Пушкин. Двое из стоявших истуканами господ переглянулись и сошли со своих мест. Пушкин этому большого значения не придал. Не вздрогнул: привык к ним, что ли. Да и разговор близился к завершению, похоже.?— О, благодарю покорно за такую высокую оценку моих нравственных качеств,?— скривился Губернатор. —?Прошу простить. Уверенным движением Губернатор заставил Пушкина отойти. Словно обойти его не мог, вот с дороги убрал. Под сапогами камушки разве что заскрипели. Гудящий в ущелье ветер на мгновение утих?— и до ушей всех присутствующих донесся стук копыт. К Губернатору и Пушкину приближался всадник на вороном коне. Темный камзол, кожаные перчатки?— и плотный черный платок, скрывавший лицо. Пришпорив коня, всадник в считанные мгновения оказался рядом с Губернатором и протянул ему свернутую записку. Ни печати, ни подписи, только чуть заметная грифельная отметина. Пара ловких движений?— и вот уже взгляд Губернатора пробежал по строкам. Всадник удерживал лошадь на месте: та лишь беспокойно перебирала копытами. Однако ответа на записку он так и не получил.?— Полагаю, вы согласны на мое предложение, Александр Сергеевич. Выбора у вас все равно нет,?— сминая бумагу, отчеканил Губернатор и, не давая Пушкину возразить, указал на собственную карету. —?События в Городе требуют нашего присутствия. Вашей коляской будут править мои люди, а вы составите мне компанию. Не хватало еще, чтобы вы простудились. Аптекари такое лечат на раз, но как неприятно. Прошу.?— Что-то серьезное? —?перехватывая трость поудобнее, попытался узнать Пушкин, уже шагая к карете. Спорить он не стал, чем явно обрадовал Губернатора.?— В Башне объявился Палач,?— сухо ответил тот и повернулся к всаднику. —?Возвращайся и займись своей работой. Кроме тебя мне больше некому довериться. В Башне же… Нечего тебе там делать. Сам туда отправлюсь.***?— Видишь? Там, третий дом, если от фонаря считать. Уже третий час сидит как окаменевший,?— безжизненно заметил Гоголь, даже не пошевелившись: плечо упиралось в тяжелый платяной шкаф, стоявший в самом углу у окна.?— Опять всю ночь глаз не сомкнули, барин,?— проворчал Яким, меняя свечи. К разложенным в кабинете бумагам он притронуться не посмел, разве что одарил непросохшие чернильные строки недовольным взглядом. —?То-то вам всякие тени и мерещатся. Нет там никого.?— Три часа назад этот человек туда пришел, я видел в свете фонаря. Сменил какого-то старичка,?— замотал головой Гоголь. —?И платок этот еще… Я почти уверен, это один из губернаторских служащих. Он еще с Торжевским знается. Или она… Яким тяжело вздохнул и, поджав губы, продолжил работу:?— Не моего ума дело, конечно. Только зря вы в губернаторские дела полезли,?— он почесал затылок, взъерошивая редкие волосы, и подошел к столу с кувшином. —?Опасно все это. Жили бы себе, да и все. Писать не мешают, цензоры не мучают… А вам снова страдания какие-то, тайны подавай. Не надобно оно вам совсем. Пойду, чаю вам горячего принесу. Вы как мертвый там стоите, совсем лица нет… Тени на стенах задрожали: так резко повернулся Гоголь, будто забывая о незнакомце за окном. Прищурился, поправил расстегнутый ворот рубахи, словно тот его душил, и вернулся за стол, одаривая Якима пристальным взглядом. Потому-то и не заметил, как тот самый незнакомец вдруг скрылся в глубокой тени, словно заслышав какой-то шорох. На улице, меж тем, появилась еще одна фигура в просторном грязном балахоне, напоминавшем монашескую рясу: удивительно людно для предрассветного часа. Одежда на боку словно бы задубела: кажется, всему виной?— что-то высохшее, пропитавшее ткань и теперь засохшее коркой. Шел монах медленно, время от времени останавливаясь, продолжая неторопливо скользить внимательным взглядом по темным окнам спящих домов. В полутьме подворья особенно острый глаз смог бы разглядеть мелькнувшее острие сабли?— точно там, где спрятался привлекший внимание Гоголя незнакомец. Монах, сжимавший в руках лишь четки, снова остановился, склонил голову, но не обернулся: следившего за кем-то человека с саблей он словно бы игнорировал. Где-то вдали, на окраине Города залаяли собаки, послышались недовольные крики. Среди низких облаков плясали багряные огни: то ли приближавшееся к горизонту восходящее солнце напоминало о себе, то ли фонари так ярко светили, то ли пожар какой… Монах сложил руки в молитвенном жесте, приложил к губам четки?— и направился к воротам дома, комнаты в котором занимал Гоголь. Из полутьмы на дорогу снова вышел все тот же незнакомец, скрывавший лицо платком, и с пару мгновений смотрел вслед монаху. Клинок замер: в ход его так и не пустили. Еще немного?— и оружие вернулось на место. Звякнула пряжка ремня. Незнакомец коротко поглядел на слабо освещенное окно на верхних этажах дома, расправил плечи и решительно двинулся прочь. В самом же доме ничего этого не видели: пожалуй, возможные гости занимали Гоголя сейчас меньше всего.?— Ты знал, что меня в самом детстве вылечили местными аптекарскими эликсирами? —?хрипло спросил он Якима, покручивая в пальцах пышное перо. Тот застыл, едва не уронив кувшин с водой.?— Эти средства отсюда куда только не везут. Чего русскому мужику запреты,?— нехотя буркнул Яким, отворачиваясь. —?Вы не первый, барин.?— Ты знал, что меня лечил лично один из местных? Какой-то Темный,?— словно бы и не заметив ответа, продолжил Гоголь. Лицо его побледнело, а черты ожесточились. Продолжая сверлить Якима тяжелым взглядом, Гоголь нервно заправил за ухо наползшую на глаза прядь. Пламя свечей беспокойно задрожало, но не погасло.?— Отсюда же не выпускают,?— отозвался Яким, чуть помедлив. Кулаки сжал, пальцы скрючил и продолжил уже беззаботнее:?— Одно дело?— склянки рассылать, но чтобы уж человека…?— Яким, крымским татарам продать не могу, так крысоловам отдам. Они тебе язык отрежут и в банку засунут. А ты мне врать больше не сможешь,?— холодно перебил его Гоголь. —?Потому со мной сюда вызвался??— Да я же вас вот этими руками убаюкивал, Николай Васильевич! —?шмыгнул носом Яким, явно опешив от такой грубости. —?Вам такое знать и не надо было. Тот черный человек сразу сказал: никому. Незаконно это. Всю семью казнят. А кого не казнят, на каторгу. Вы же мертвый совсем родились. Мы уж думали?— все. Конец. А этот мужичок… Лекарствами какими-то вас пообтер, я и не видел толком. Вы к вечеру уже и дышать начали… Люди шептались, колдун, мол. А он с месяц в имении вашего батюшки прожил. Странный такой… Носа будто вовсе не было.Гоголь опустил голову и прикрыл глаза.?— Матушка-то ваша как узнала, что вы сюда ехать собрались, перепугалась, вот совсем и слегла,?— продолжил Яким, виновато пряча взгляд. —?Я ее только тем и успокоил, что за сыном ее буду приглядывать. Вы же никого не слушаете, если что-то в голову себе вбили, Николай Васильевич.?— Она могла мне все рассказать,?— отчеканил Гоголь, доставая из-под многочисленных бумаг четки.?— Тогда бы вы тем более сюда поехали,?— мрачно заявил Яким. —?Еще бы искать этого Темного стали. А кто ж знает, что он за человек такой. Нужна вам такая правда? Неужели легче стало? Гоголь не ответил. Он уже и сам не знал, стоило ли оно того. Еще вчера днем мир казался ему намного проще. Яким замолчал, сокрушенно тряхнул головой и пошел к окну задернуть шторы. Спина его сгорбилась еще сильнее обычного: похоже, весь этот разговор сильно его расстроил.?— Правда?— величайшая из добродетелей,?— послышался незнакомый голос от дверей, и Гоголь рывком вскинул голову. В кабинете стоял незнакомый Гоголю худощавый мужичок в темной рясе, подпоясанной витым шнуром. Цвет одежды, однако, не слишком хорошо скрывал грязь, и оттого явно свежие пятна в отблесках свечи были прекрасно видны. Волосы мужичка, какого-то мышиного оттенка, редкими сальными прядями падали прямо на глаза. Кривой нос?— будто бы множество раз ломанный, пристальный взгляд, осанка, которая скорее подошла бы военному, чем монаху… Мужичок производил странное впечатление. Казалось, вложи ему в руки что нож, что крест?— и то, и другое окажется очень к месту.?— Мое имя?— Хома Брут,?— негромко продолжил монах, обращаясь к Гоголю. —?Здесь я по поручению графа Бенкендорфа…?— Но служите вы лишь графу… Его светлости Алексею Андреевичу Аракчееву,?— исправился Гоголь. —?Я знаю, кто вы. Вы?— Палач. Яким, выйди.?— Да как же так, барин… —?с жаром возразил Яким, но Гоголь ответил яростным взглядом.?— Выйди и не мешай, помочь все равно нечем,?— чуть раздраженно бросил он.?— Никуда я не пойду. Ежели что-то с барином сделать решили, то и со мной тоже! —?возмутился Яким, шагая наперерез монаху. Тот чуть удивленно поднял бровь. Мгновение, неуловимое движение?— только широкие рукава рясы взметнулись?— и в воздухе перед Якимом появилось зеленоватое облачко. А еще через несколько мгновений Яким грузно повалился на пол.?— Ваш слуга проснется через несколько часов, с ним все будет в порядке,?— все тем же негромким голосом заметил монах, замечая ошарашенный взгляд Гоголя. —?Вы совершенно правы. Похоже, почему я здесь, вы тоже знаете??— Есть приговор на мое имя,?— чуть дрогнувшим голосом произнес Гоголь и поднялся на ноги, словно пытаясь воскресить остатки мужества. —?Как это произойдет? На мгновение замешкавшись, монах поставил на стол перед Гоголем плотно закрытый пузырек.?— Вы уснете,?— равнодушно проговорил монах. —?Это не яд. Только снотворное. Самоубийство?— грех, и заставлять вас пить яд?— неоправданно жестоко. Вы уснете, а потом перестанете дышать. Я знаю свое дело. Вы не проснетесь и ничего не почувствуете.?— Вы меня повесите? —?тихо переспросил Гоголь, невольно потирая шею.?— Именно так,?— кивнул монах. Тон его вдруг изменился, словно стал человечнее. —?Я рад, что вы не противитесь. Это всегда осложняет дело. Гоголь сильнее стиснул пальцы, и зажатое в руке перо с треском сломалось. Потухший взгляд его словно ожил. Гордо вскинув голову, Гоголь откашлялся и заговорил:?— Я могу увидеть приговор??— Не вижу препятствий,?— откликнулся монах. Слова его звучали ровно, без интонаций: словно речь шла не о человеческой жизни, а о каких-то накладных и вещах на складе. На ходу выуживая откуда-то из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги, монах шагнул к столу. Похоже, неожиданно прозвучавший позади скрип показался ему странным. Заметно насторожившись, монах медленно положил бумагу перед Гоголем… И, неожиданно для всех, схватил со стола чернильницу. Молниеносно развернулся?— вернее, отступил в сторону, избегая возможного удара и едва не наступая на развалившегося на полу Якима. Еще одно скупое движение?— и чернильница полетела в еще мгновение назад стоявшего за спиной монаха невысокого человека в темном мундире, сжимавшего в руках кочергу. Реакцией аракчеевского палача тот похвастаться явно не мог. Чернильница с размаху впечаталась ему в нос. Человек в мундире поморщился, но стирать с губ и подбородка чернила не стал. Не тратя ни секунды, он замахнулся?— воспользовался тем, что монаху отступать было некуда,?— и с размаху приложил того кочергой прямо по ребрам. Монах сложился пополам и заскрипел зубами. Одарив гневным взглядом присутствующих, он хотел было выпрямиться?— и не успел. Подоспевший вовремя человек в мундире ухватил того за волосы и ударил лбом о стол. Монах?— или, вернее, палач?— зашипел, оседая на пол и слепо щурясь.?— Не стойте столбом, Николай Васильевич,?— весело заявил человек в мундире, выпуская сальные волосы. —?Считайте, отсрочку получили. Живее, ну! Повторять не пришлось: Гоголь поспешил обогнуть стол, хватая с кресла сюртук и крылатку.?— Павел Семенович, я не могу… —?он покосился на лежащего на полу Якима, обращаясь к Тарасевичу. Не узнать помощника Торжевского было просто невозможно, пусть такая привычная его улыбка теперь и окрасилась в жутковатый черный от попавших в рот чернил.?— Этот за вами пришел, ничего он вашему слуге не сделает,?— уже на ходу ответил Тарасевич и, ухватив за рукав, поволок Гоголя к выходу. Швы неприятно затрещали.?— Откуда вы… —?сбивчиво начал Гоголь, стоило им выйти в коридор, и замолчал. Не удивительно, что мысли путались: еще пару минут назад он искренне полагал, что сегодня умрет. И, кажется, совершенно смирился со своей участью. Тарасевич хмыкнул, улыбнувшись еще шире, сплюнул часть чернил и подтолкнул Гоголя вниз по лестнице. Сам торопливо обернулся, негромко выругался и поспешил следом, грохоча сапогами?— теми самыми, что своим скрипом и выдали Палачу его присутствие.?— Птичка напела. Вас должны были люди Губернатора охранять, но что-то никого не видно,?— бодро произнес он, продолжая подталкивать Гоголя к выходу. —?Пришлось самому пойти. Живее, Николай Васильевич. Нам безумно повезло, что палача уже ранили. Даже у Торжевского, да смилуется над ним Всевышний, не получилось разобраться с этим выродком, а я так, несколько минут нам выиграл. Сейчас оклемается…?— Люди Губернатора? А разве вы не… —?зацепился за слова Тарасевича Гоголь и охнул, налетев на приоткрытые ворота.?— Позже, все позже. В карету,?— улыбка Тарасевича стала напоминать оскал, а глаз заметно дернулся. Подавив желание продолжить расспросы и стараясь унять дрожь в руках, Гоголь спешно забрался внутрь подоспевшего экипажа. Тарасевич нырнул следом?— и кучер, не дожидаясь команды, погнал лошадей вперед.?— Доброго утра, Николай Васильевич,?— раздался еще один знакомый мелодичный голос. Гоголь вздрогнул, замечая сидевшую напротив Елизавету Андреевну Данишевскую.*** -…не знаю, что вы сделали с Михаилом Юрьевичем, но прошу?— продолжайте,?— заявил Губернатор, когда карета остановилась. —?Проблем и без него хватает. Боюсь, на деликатные решения у меня не найдется времени.?— Обещаю, что он мешать не станет,?— сквозь зубы процедил Пушкин, всем своим видом давая понять, как тяжело далась ему такая простая фраза. Губернатор кивнул и выбрался наружу. Башня встретила его суматохой. Шумно перекрикивающиеся люди в мундирах, мрачные лица, скрип распахнутых настежь ворот, рычание псов, беспокойное ржание лошадей… Ночь и без того обещала быть тяжелой. Утро же… Не стоило загадывать, какие проблемы принесет утро. Хватало и того, что такие проблемы обязательно возникнут. И если он не поторопится, проблем будет лишь больше.?— Я бы хотел здесь помочь,?— высунулся из кареты Пушкин и наткнулся на недовольный взгляд Губернатора.?— Город?— наша общая проблема, Александр Сергеевич. Займитесь нашими газетами. Не хватало еще, чтобы о происходящем писали, а не просто шептались,?— приказал Губернатор, кивком приказывая кучеру трогаться, и повернулся к воротам. По двору Башни сюда уже спешил хмурый Якушин. Карета с Пушкиным довольно быстро скрылась за поворотом.?— Яков Петрович,?— неожиданно послышался нагловатый голос откуда-то сбоку.Из темноты, словно нечисть из сказки, появился широкоплечий мужик в волчьей шубе. Бородатый, рябой, все руки в белесых шрамах… Крысолов, не иначе. Губернатор медленно выдохнул, сильнее расправил плечи, ударил тростью о камни мостовой и повернулся, одаривая подошедшего внимательнейшим взглядом.?— Слушаю вас, милейший,?— лениво протянул он, чуть презрительно скривившись. —?Басаврюк, верно? У меня крайне мало времени, прошу поспешить. Басаврюк недобро оскалился.?— Мы получили то письмецо, но бумага без дела ничего не стоит,?— хрипло проговорил он. —?Вы отдадите нам тело.?— Да, я и не собирался возражать. Что-то еще? —?раздраженно спросил Губернатор.?— Мы недовольны. Ульяна?— из тех, кто жил здесь с самого основания Города. Еще до создания Башни. И кто-то смеет отдавать приказы о ее казни,?— не скрывая гнева начал Басаврюк, но внезапно сменил тон на абсолютно равнодушный. —?Мы это терпеть не станем.?— Моя задача?— обеспечивать порядок в Городе,?— Губернатор шагнул ближе и прищурился.?— Ваша задача, Яков Петрович,?— безопасность горожан. С ней вы справляетесь? —?насмешливо бросил Басаврюк, явно не заметив угрозы в голосе Губернатора. —?Лишь время покажет. Возможно, уже сегодня утром. Подоспевший Якушин нахмурился и заложил руки за спину, склонившись к Губернатору:?— Прикажете схватить? Басаврюк, театрально поклонившись, развернулся?— и побрел по дороге прочь.?— Нет,?— холодно ответил Губернатор. —?Пусть идет. Сколько времени мы уже потеряли? Где тело? Данишевский там? Якушин переменился в лице и выпрямился. Плечо его чуть дрогнуло, а плотные перчатки, натянувшись, заскрипели.?— Вам не понравится то, что я скажу,?— Якушин прикрыл глаза, собираясь с мыслями. —?Идемте. Пока еще никто не знает, даже Данишевский. Я сразу запер комнаты, на дверях мои люди. Михаил Васильевич был там, когда Палач явился за Ульяной… Мысленно проклиная всех?— от последнего из аракчеевских крестьян до Бенкендорфа?— Губернатор быстро зашагал к Башне, сильнее стискивая трость, и даже не думал перебивать Якушина.