Глава 21. ...не пощадив заслуг и судеб (1/1)

К площади перед домом Пушкина медленно стекалась многочисленная толпа. О праздновании, наверное, не знал только ленивый, да и то где-нибудь на окраинах, в селениях, где газеты не особо жаловали. Горожанам же о торжествах твердили отовсюду. Плакаты, вывески, статьи в изданиях, даже зазывалы?— и те работали уже не первую неделю. На площади за несколько дней сколотили широкую высокую сцену, развесили гирлянды и флажки… Местные, правда, полушепотом говорили про эшафот: все-таки и недели не прошло, как на фонарях разбойников повесили.Гоголю тоже от навязчивых ассоциаций было не по себе. Будь у него выбор?— в эту часть Города вовсе не заходил бы. Только куда денешься: издателям, литераторам, да и вообще всем редакторским не явиться сюда было нельзя. Давно уже гуляли слухи, что именно вице-губернатор станет контролировать прессу. Неразумно еще сильнее обострять и без того непростые отношения с Александром Сергеевичем. Наверняка Лермонтов теперь так развлекаться станет, что не только ?Обозревателю?, но и ?Ведомостям? мало не покажется. С другой стороны… Кто знает, рискнет ли Пушкин в новой должности открыто выступать против Губернатора. Как-никак, формально?— одну власть представляют. К тому же по всему выходило, что прошлая его с Лермонтовым шутка не закончилась. У ?Дома Утопленниц? постоянно дежурили темные мундиры. Двое-трое суровых, малоотличимых друг от друга господ с военной выправкой, казалось, вовсе от ворот не отходили. Черные кареты с наглухо закрытыми окошками постоянно ездили от Башни к Управе и обратно. Проверки в Городских учреждениях и правда не прекращались. Поговаривали, что даже главного казначея Города, Августа Гофмана, в казематы бросили. Был и другой повод сюда идти. Губернатор тоже настаивал, чтобы Гоголь на Пушкинском празднике присутствовал. Лично пригласил. Вот так не послушаешься, не придешь?— и всех разом оскорбить ухитришься. Заманчиво, если подумать. Поступок, конечно, в духе того самого писателя, что полгода по трактирам и кабакам не просыхал, с водки и самогона на эликсиры перебивался, разочаровавшись в собственных работах из-за единственной разгромной статьи. Но за одну только попытку сбежать Ганна Андреевна Гоголю голову бы оторвала, а уж Вакула… Литератор он, в конце концов, или пьянь своевольная? С силами Гоголь все же собрался: отвлечься помог еще и утренний разговор с Александром Христофоровичем. Воспоминания о казни померкли, уступая место размышлениям о Губернаторе и его планах. От безумной теории Александра Христофоровича Гоголя отчаянно тянуло выпить. Соблазну он все же поддался: две рюмки, просто нервы успокоить. Самогон?— не эликсир. Даже не захмелел, только кровь к щекам прилила. Оставалось вытерпеть несколько часов, довольную рожу Лермонтова, пышные поздравления, от которых было тошно,?— и домой. Или работать. Тут уж как карта ляжет. Всем известно: какой бы шум не царил за сценой, в зале зрители ничего подозревать не должны. Губернатор свои действия умело скрывал, а слухи… Слухи всегда ходят, к чему лишний раз паниковать. Вот и горожане продолжали жить привычной жизнью. Проверки, ночные визиты подчиненных Торжевского, обыски, допросы… Губернатор взялся только за собственных чиновников, да и вообще имеющих хоть какую-то власть. Простой горожанин если и боялся чего-то, то ничуть не сильнее обычного. Простой горожанин, ни о чем даже не подозревая, мог прийти на торжество?— и повеселиться. Пение, танцы, ярмарки… Толпа шумела и развлекалась, как умела. Толпе было что обсудить. Благородное расточительство самого Губернатора, раздавшего, по сути, мятежникам, бесплатные лекарства. Лермонтова, сияющего словно медный таз: вся работа темных мундиров ему что с гуся вода. Заодно и новый фрак, и нарочито длинные манжеты, и больно бледные щеки, и красные, будто бы искусанные до крови губы?— злые языки все мелочи подмечали. Взъерошенного Пушкина, который метался от одного особого гостя к другому и так часто снимал цилиндр, что не только волосы растрепались, но и когда-то белоснежные перчатки (уже третья пара, между прочим) испачкались. Пожалуй, обсудить горожане хотели и вышедший утром номер ?Обозревателя?. Вакула под глоток самогона из кожаной фляжки?— повод отметить появился?— шепнул, что тираж допечатывают: даже в поселениях издание раскупали быстрее обычного. О Губернаторе?— вернее, о его жизни и прошлом, а не о подписанных им указах, открытых учреждениях или новых запретах, писали не часто. Сцена не пустовала: пока на переднем ее краю пели и танцевали музыканты в цветастых костюмах, чуть в стороне и в тени навеса туда-сюда расхаживала слуги с вином и шампанским, обслуживая все прибывающих важных гостей. Для чиновников Города на сцене даже места выделили: негоже важным господам с чернью у сцены толпиться. Не всем, конечно, но для редакторов газет, к примеру, место нашлось. По крутым ступеням на сцену поднимались начальники сиротских домов, лечебниц, аптекарских цехов… Среди беседующих с Пушкиным Гоголь заметил даже отца Варфоломея. Сцену будто разделила невидимая глазу линия, и гости никак не мешали музыкантам. Признаться, интересно было выяснить, многие ли из поющих сюда прямиком из Дома Утопленниц пришли. Если уж торжеством Лермонтов занимался, можно было не сомневаться, что народ развлекали его люди. Чиновникам, служащим и другим важным персонам оставалось разве что беседовать в ожидании начала, самую малость скучая. К Гоголю даже редактор ?Ведомостей? подошел с поздравлениями. Сказал, что еще никому не удавалось так изящно ни разу не соврать на страницах газеты, и при этом угодить всей Управе, особенно в столь щекотливой теме. Гоголь вежливо улыбался, пытаясь понять, искренне ли его поздравляют или пытаются нарочно поддеть. Раздумывал, правда, недолго: выпили по бокалу шампанского за будущее печати в Городе, и редактор ?Ведомостей? поспешил дальше. А Гоголь лишь улыбнулся: в статье и правда не было ни слова лжи. Да и домыслов каких: исключительно факты. Которые любой, что мятежник, что лояльный Управе горожанин мог трактовать по-своему. Разве что небольшие намеки… Удивительно, с каким восторгом избалованный самыми красивыми художественными образами читатель схватился за голые факты. Не статья?— скорее, хроника событий. Как преображался Город с годами и без того всем известно едва не по годам. А это?— возможность для думающего все сопоставить. Просто и со вкусом. Своего рода итоги службы Губернатора до Пушкина. Небось, даже Бенкендорф такой жест оценил бы. Если подумать, день выдался очень даже неплохим: Гоголю хотелось быть объективным. А еще понять, сделает ли еще один бокал шампанского менее приметной улыбку Лермонтова. Губы как в крови: накрасил он их, что ли, словно утопленницы. Вот так посмотришь, и невольно одна из встреч вспоминается. Мало он ему тогда по роже дал, ох мало… Теперь уж вряд ли случай представится. Словно прочитавший такие мысли во взгляде Гоголя Лермонтов расплылся в широкой улыбке, шепнул что-то стоявшему рядом Пушкину и провел голой, безо всяких перчаток, ладонью тому по плечу. Словно пыль какую стряхнул. Слов через сцену было не услышать: мешали пение и музыка. Продолжая смотреть на Гоголя, Лермонтов демонстративно вынул из кармана плотные перчатки, медленно надел их, шевельнул пальцами… Коротко окликнув одного из нескольких слуг, что сновали от гостя к гостю, ухватил с подноса бокал с шампанским, отсалютовал Гоголю и осушил бокал в пару глотков, только кадык дернулся. Гоголь заметно скривился, но не моргнул. Лермонтов, коротко облизав губы, гордо вскинул голову?— и разбил бокал о сцену, только осколки полетели. На звук тотчас обернулся Пушкин, но лишь поморщился, замечая, куда смотрит Лермонтов. Скользнув взглядом по выпрямившему спину Гоголю, он чинно кивнул и снова отвернулся. Похоже, решил и дальше игнорировать губернаторского писателя. Политика. Никто и ничего не говорит напрямую, даже если ненавидит. А вот унизить полунамеком… Медленно выдохнув, Гоголь на мгновение прикрыл глаза. Заметить ровную красную строчку по краю рукавов и воротнику Лермонтовского фрака оказалось довольно просто, а вот вышивку такого же цвета на перчатках рассмотрел он только сейчас. Кровь на светлой коже. Разбитый бокал. Очередное торжество в честь триумфа Пушкина… Намеки, будь они прокляты. Мельчайшие. Наверное, от такой вопиющей наглости перекосило бы и Губернатора, не то что Торжевского. Занятно, но по площади не расхаживало ни одного темного мундира. Немногочисленные господа в зеленом, подчиненные Якушину, ряженые в гражданские одежды плечистые мужики, служившие частной охраной при Пушкине, пара случайных людей с синими повязками… Шпекин расхаживал где-то по краю площади, Гоголь не раз замечал в толпе его лысоватый лоб. Уже и Данишевский с супругой пожаловали: вон, Лиза все на ту же сцену к гостям поднималась. Приятная улыбка, и в ответ?— искреннее радушие и от Лермонтова, и от Пушкина… Удивительно. Как только она их выносит? Гоголь нервно дернул подбородком, решив для себя, что таких непохожих людей вполне могла объединять искренняя нелюбовь к Губернатору. И Алексей Алексеевич ничего против будто бы не имел. Здоровался, как со старыми друзьями. Еще бы… Башня, формально, в политику никак не вмешивалась. Все аптекари оставались под властью Губернатора и его заместителя. Рядом с Данишевскими на мгновение появился Тарасевич в длинной шинели: словно из-под земли вырос. Что-то шепнул Алексею Алексеевичу, порывисто поцеловал пальцы Лизы?— та едва сдержалась, чтобы не отпрянуть,?— и снова исчез за спинами приглашенных чиновников и служащих. Супруги, тем временем, отошли в сторону, занимая место, отведенное на сцене для представителей Башни. Занятно. Время близилось к началу праздника, а Губернатора на площади все еще не было. Не к добру. Неужели решил, что и без него все пройдет? Или захотел показать неуважение к виновнику торжества? Лиза брезгливо поморщилась, поправила кружева на воротнике и неловко прижала пальцы к груди. Только заметив стоявшего на другом краю сцены Гоголя, она чуть заметно кивнула и виновато улыбнулась, отводя взгляд. Теплый ветер трепал подколотые шпильками пряди, укрытые невесомой светлой шляпкой. Гоголь снова вдохнул по глубже и ухватился за новый бокал с шампанским. В ушах загудело, а узел галстука показался слишком тугим. Не забывать дышать. Как мальчишка, ей богу. Неприлично же. Вдох?— выдох…?— Да послушайте же вы наконец! —?прошипела вдруг ему на ухо Ганна и крепко ухватила за плечо. Наваждение пропало. —?Это просто глупо. Вакула, может, и видит в этих ваших походах служебную необходимость, только у вас же на лице все написано. То, что вы снова пишете?— замечательно, но разве нельзя быть самую малость осмотрительнее? Данишевский, отвлекшийся было на разговор с незнакомым Гоголю человеком в синем сюртуке, повернулся к Лизе, неощутимо переменившись в лице. Губы его шевельнулись, пальцы сомкнулись на запястье жены: словно пытался на месте ее удержать. Лиза натянуто улыбнулась и чуть заметно кивнула. Взгляд ее, однако, перестал что-либо выражать.За громко звучащей музыкой голос Ганны казался приглушенным и неразборчивым, но вот крепкая хватка не по-женски сильных пальцев давала понять: госпожа редактор чертовски обеспокоена и даже недовольна. Только сейчас Гоголь понял, что за своими размышлениями о Лизе, Лермонтове, Губернаторе и шампанском он ухитрился пропустить начало гневной речи Ганны. Ничего хорошего это не сулило. Басаврюк нисколько не ошибался: в моменты особенной ярости Ганна Андреевна могла быть страшнее и разрушительнее Торжевского.?— Прекратите на нее так глазеть,?— нисколько не церемонясь, Ганна ущипнула Гоголя за плечо прямо через сюртук. —?И так весь Город невесть что судачит, не давайте лишнего повода для сплетен. Елизавета Андреевна замужем.?— Разве кто-то посмеет усомниться в честности жены главы Башни? —?выдохнул Гоголь, нехотя отворачиваясь. —?Да и зачем такой женщине какой-то писатель. Выпустившая его плечо Ганна нервным движением поправила рукава блузы и поджала губы, одарив собеседника выразительным взглядом. Гоголю показалось, что будь они одни, Ганна отвесила бы ему подзатыльник, как школяру.?— Вы неисправимый идиот, Гоголь. Я удивляюсь, как вы ухитряетесь быть настолько внимательным в своих работах и таким близоруким в своих дружеских проявлениях,?— Ганна оттеснила его к пустому краю сцены, даже от Вакулы подальше. —?Елизавета Андреевна?— жена Данишевского. Вы начальнику Башни дорогу пытаетесь перейти, вы отдаете себе отчет в том, что делаете? Такие должности просто так не занимают, запомните уже. Что будет, если дать Губернатору выбор между писателем, приносящим столько проблем, и главным аптекарем Города? Гоголь не ответил, изучая лицо Ганны. Та казалась не просто обеспокоенной, а рассерженной, словно фурия. На плече синяк останется, не меньше.?— Николай Васильевич, дорогой мой. Вы о Елизавете Андреевне ничего не знаете,?— медленно проговорила Ганна с каким-то невозможным отчаянием в тоне. —?Вы хоть понимаете, с кем именно отправились в Трущобы к заговорщикам? Конечно же нет… То вы, то Оксана… Как дети, право. Об осторожности вы вообще не слышали? Подобравшись, Гоголь сильнее стиснул бокал:?— Откуда вам известно, где и с кем я был? Стало по-настоящему страшно. Насколько он утром мог заметить, за ними с Лизой никто не следил. Кто-то прятался в тени? Или среди мятежников есть шпион? Если даже Ганна обо всем узнала, то и в Управу могли донести. А узнает Торжевский?— ничего хорошего не будет. Губернатор пусть и намекнул, что понимает, зачем Гоголю в Трущобы, но впутывать Елизавету Андреевну, приносить ей лишние проблемы казалось совершенно невыносимым. Данишевские, похоже, были в очень странных отношениях с темными мундирами, и кто знает, как именно на такие прогулки отреагирует Торжевский.?— Не имеет значения,?— отмахнулась Ганна. —?Не хватало еще, чтобы вы увлеклись этими безумными теориями. Я не говорю о том, какие проблемы ваше общение с мятежником сулит всей редакции… Певшие на переднем краю сцены музыканты уже заканчивали. Затихали инструменты, громче становился шум толпы… Пушкин что-то торопливо объяснял сосредоточенно хмурившемуся Лермонтову, то и дело поправляя воротник. Волнение, похоже, никого стороной не обходило. Лермонтов вдруг сделал широкий жест рукой, что-то коротко сказал и ненавязчиво поправил Пушкину шейный платок. Вторя высокому голосу певицы, звякнул бубен?— и затих. Лермонтов улыбнулся, поднял выше подбородок и, хлопая в ладоши, шагнул назад, словно уступая место кому-то более важному.?— Кто вам донес? —?спешно оборвал Ганну Гоголь, не замечая, как затихают гости вокруг и как сияющий Пушкин выходит на центр сцены.?— За вами только ленивый не следит, Николай Васильевич,?— яростно сверкнув глазами, бросила Ганна и поежилась: словно вспоминать своего информатора ей было неприятно. —?Рядом с вашим домом уже которую ночь кроме губернаторских какой-то мужичок с кривой рожей ошивается, черт знает, кому служит… Народец из Трущоб, доктор, которого выгнали из Управы… Да мало ли. Вы ненаблюдательны и неосторожны, ненамного лучше Оксаны. Считаете, что хитрее и умнее многих. Вы влезаете в такое, в чем совершенно не… Гоголь отчаянно пытался сообразить, о ком идет речь. Хотя. Мало ли, кто его пороги обивает. Будь это опасно, губернаторская охрана давно бы разобралась. А вот Ганна… Единственный человек, кто вызывал у нее похожую реакцию, ярость, смешанную с тщательно скрываемым даже от самой себя страхом,?— Торжевский. Только… Тогда выходило, что Управа о его разговоре с Александром Христофоровичем уже знала. Но почему-то молчала. Сообщили ли Губернатору? Почему не послали никого с разъяснениями? Нет. Все не так. Тут что-то другое…?— Вы народ увлекаете сильнее, чем виновник торжества,?— приглушенный голос Вакулы заставил их вздрогнуть. —?Не нужно раздражать Пушкина здесь и сейчас почем зря. Позже разберетесь. Вакула стоял в шаге от них, заложив руки за спину, и с выражением безраздельного внимания рассматривал раскланявшегося под аплодисменты Пушкина.?— Гоголя с утра видели в Трущобах,?— Ганна разве что зубами не скрипнула, пользуясь, что рядом никого больше нет. —?С Данишевской.?— Если у него еще одна статья в планах, не имею ничего против,?— ухнул Вакула, все также не глядя на Гоголя с Ганной. —?Лишь бы о работе не забывали… Пусть хоть о самой Лизавете пишет. Редакция снова работает, если вы оба еще не забыли. Расправив плечи, Гоголь медленно моргнул. Ганна казалась не столько обеспокоенной, сколько рассерженной. Оно и понятно: что ее писателю сделают, если сам Губернатор благоволит. Но проблемы с недовольным Торжевским все равно обеспечены. Толком не слушая, о чем радостно вещал Пушкин, Гоголь вдруг задумался. Честно говоря, было что-то в реакции Ганны непривычное: таких интонаций он от нее не слышал никогда. А ведь за три года всякое бывало, и из какого трактира она его не вытаскивала. А за одну заметку, которую он в обход ее и Вакулы в печать в спешке пустил, про Манилова, Ганна вовсе ему голову открутить грозилась. Ей тогда с Торжевским за закрытой дверью несколько часов пришлось объясняться, крик стоял… Даже тогда во взгляде не появилось ничего подобного. Что-то… Нет. Подобрать нужное слово Гоголь никак не мог. Словно речь шла о чем-то личном, что куда важнее работы… Признаться, Гоголю никогда не доводилось видеть, чтобы Ганна переживала так сильно о чем-то помимо газеты. Если отвлечься от всех ощущений, от неуловимых тонов и жестов, то картина вырисовывалась необычная. Ганну возмущало не столько общение Гоголя с мятежниками, сколько компания. Данишевская… Невольно вспомнились слова Александра Христофоровича, что пост главы Башни просто так не занимают. И Ганна о том же самом открыто рассказывает. Интересно, как Алексей Алексеевич такое высокое место получил? Что выдающегося он мог сделать для Губернатора? У самого края сцены из-за спин гостей снова появился Тарасевич: в этот раз шинели на нем не было, только идеально сидящий в плечах мундир. Гоголю вовсе показалось, что Тарасевич разгуливал где-то по площади, а теперь снова забрался на сцену, усердно игнорируя единственную ведущую наверх лестницу с крутыми ступенями. Во всяком случае, на подобные мысли наводили чуть взмокшие короткие волосы и когда-то начищенные до блеска, а теперь заметно запылившиеся сапоги. Стоило Тарасевичу выйти из-за гостей, Данишевский приложил ладонь к груди, склонил голову и чуть ссутулил плечи. Будто поклон обозначил. В следующее мгновение Данишевский махнул рукой, заставляя одного из слуг передать небольшой сверток Лермонтову, бережно обхватил побледневшую Елизавету Андреевну за талию и повел прочь со сцены. Ничего из этого люди вокруг не заметили: все внимание было приковано к Пушкину, благодарившему всех гостей и обещавшему скорые перемены к лучшему. Гоголь, с замиранием сердца следивший, как Лиза неловко спускается по крутым ступеням, едва не путаясь в юбках, вдруг подумал, что половине из воодушевленных лиц у сцены Лермонтов заплатил. За восторг, шумные аплодисменты и подбадривающие выкрики. Им ли, газетчикам, не знать, насколько равнодушно обычные горожане относились к обещаниям.?— Николай Васильевич,?— послышался вдруг глухой шепот Вакулы,?— вам, случайно, Яков Петрович по поводу праздника ничего не сказал??— Хотел, чтобы я обязательно был,?— в тон ему ответил Гоголь. —?Сразу после покушения подошел и сказал, что я обязан прийти. Прямо при вас и сказал. Ганна, смотревшая куда-то в толпу, нервно дернула рукав. Вакула беспокойно шмыгнул носом:?— Не к добру. Вон, Пушкин сам себя объявляет. По-хорошему, Губернатор указ зачитать должен, а у нас только литераторы… И Данишевские уходят. Вы-то Якову Петровичу ничем насолить не успели за ночь??— Статья его полностью устроила, если вы об этом,?— чуть громче произнес Гоголь, хватаясь на пуговицу на рукаве.?— Дай-то бог, Николай Васильевич,?— выдохнул Вакула, выходя чуть вперед и оттесняя Ганну к самому краю сцены. Чуть ли не за спину поставил, плечами заслонил. Нервно поглядывая на невозмутимого Тарасевича, Гоголь одним махом допил шампанское, осторожно поставил бокал прямо на дощатую сцену и машинально вытащил из кармана четки. Спокойствие и уверенность им всем не помешали бы. Безумная идея мятежников о готовящемся в Управе перевороте, о том недовольстве по поводу назначения Пушкина, что Губернатор даже не скрывал, как и то, что Торжевского почему-то в столь важный момент нет поблизости, собираясь в единую не слишком радостную картину, пугали. То, что в Управе что-то постоянно замышляют?— неоспоримо. То, что Торжевский без нужды не станет терпеть тех, кто ему дорогу перешел?— тоже. Так что мешало Управе обеспечить Пушкину с Лермонтовым смерть из-за неожиданного нападения тех же разбойников? Всякое бывает. Мятежники вышли из-под контроля. Вон, кто-то же несколько раз пытался убить Губернатора, так почему бы им не взяться за Пушкина? Объяснения для Бенкендорфа и Государя найдутся. Назначить виноватых?— и нет проблемы… Гоголь чувствовал, как по шее бежит холодный пот. Шум толпы неуловимо изменился. Кто-то захлопал: мерно, на мотив незамысловатого марша. Лермонтов вздрогнул и подошел к краю сцены, жестами показывая своим служащим, что следует сделать. Тише, однако, не стало: хлопало уже несколько человек, не меньше десяти, в самых разных местах площади. Пушкин, стихами говоривший о Государе и Бенкендорфе, вдруг остановился и приложил ладонь ко лбу козырьком: солнце било в глаза. Продолжавший неподвижно стоять среди гостей Тарасевич лишь широко улыбнулся. Вакула коротко посмотрел на Ганну и сжал кулаки. По площади, словно бы нарочно не приближаясь к собравшимся горожанам, опираясь на тяжелую трость с резной ручкой, шел человек в кроваво-красном пальто. Чуть впереди бежали два огромных черных пса в кожаных ошейниках с серебряными пряжками. С каждым шагом человека, каждым мерным стуком сапог о мостовую, вокруг становилось тише. Удары трости, казалось, звучали в такт тому же незатейливому маршу и погружали все вокруг в сонное марево. Словно сам воздух становился гуще, а солнечный свет?— тусклым, как в пасмурную погоду. Вскоре не стало слышно даже приглушенных голосов. Не было и удивленных взглядов: только бесшумное ожидание неизбежного. На площадь пожаловал сам Губернатор. На почтительном расстоянии от него, в парадной форме?— сияли не только пуговицы, но даже серебряное шитье на мундире,?— шел Торжевский, опустив руку на рукоять сабли. Сомнений в том, что клинок он взял с собой не красоты ради, у Гоголя не возникало. Больно уж мерзкая ухмылка не сходила с обычно непроницаемого лица Торжевского. С высоко поднятой головой, Губернатор шел к сцене, безо всякого интереса поглядывая поверх сползших на нос очков с синими линзами на всех вокруг. Торжевский же остановился в нескольких шагах от неподвижной толпы и низко поклонился, продолжая смотреть на сцену. Поклон явно адресовался застывшему в одной позе Пушкину: тот, похоже, забыл, как дышать. Лениво поправив и без того идеальный воротник, Торжевский хлопнул в ладоши, медленно посмотрел по сторонам и залихватски засвистел. Гоголь даже не сомневался, что у стоявших ближе горожан заложило уши. Сопровождавшие Губернатора псы недовольно зарычали. Повинуясь бессловесной команде Торжевского, отовсюду: из ворот дворов, из дверей случайных квартир, из крохотных переулков,?— на площадь повалила новая толпа. Черное сукно, сияющее серебро и золото. Синие, зеленые, красные нити на темных повязках, перехватывающих рукава. Суровые непроницаемые лица. Грохот тяжелых сапогов. Лязг металла: каждый из явившихся на площадь служилых людей был вооружен. Сабли, шашки, кинжалы… Холодное оружие всегда было в чести в Городе, в отличие от запрещенных по эту сторону Ворот пистолетов. Торжевский не сошел с места, не отдал ни одного приказа, даже рот не открыл. Еще раз кивнул?— и хаос исчез. Его подчиненные выстроились в колонны по двое и чеканным шагом направились к сцене, не оставляя никому даже шанса сбежать. Еще один пристальный взгляд на сцену, и Торжевский, словно заправский дирижер, резко поднял и тут же опустил обе руки. Словно отмашку дал. На площади загрохотали барабаны: на площади появилась еще одна колонна господ в темных мундирах. Торжевский зашагал следом, нисколько не замечая, как ножны то и дело бьются о грубые сапоги. Наперерез ему из малозаметного переулка шел такой же вооруженный высокий человек в черном кожаном камзоле. Лица было не разглядеть: голову человека укрывали платки из грубой материи, повязанные как у арабских кочевников. Гоголь снова вспомнил того незнакомца, что привез вести Торжевскому в сиротский дом, где пытались отравить воспитанников. Тот же самый или кто-то другой? Так и не скажешь. Похож… В руках у незнакомца был невысокий резной ящик с гербом Империи. Ящик этот Торжевский быстро забрал, чуть отступил, по-военному повернулся и бок о бок с незнакомцем пошел к сцене. Губернатор, тем временем, ненадолго остановился в считанных шагах от сцены, раскланиваясь перед молчаливыми горожанами и пропуская вперед колонны вооруженной охраны. Те с грохотом прошли по ступеням, нисколько не замечая полных беспокойства взглядов гостей. Тарасевич, продолжая улыбаться одними губами, расставил подчиненных в одном ему известном порядке. Стоило признать, что в таком окружении сбежать со сцены было невозможно. Места стало ощутимо мало: барабанщики выстроились в два ряда по самым краям, потеснив и Гоголя с Вакулой и Ганной. Повинуясь отрывистой команде Губернатора, один из псов остался внизу, а второй поднялся по ступеням, недовольно принюхиваясь к собравшимся гостям. Гоголь поежился, рассматривая крупный медальон на ошейнике зверя: личный герб самого хозяина Города.?— А я и забыла, что Яков Петрович?— мастер эффектных появлений,?— негромко заметила Ганна, не слишком успешно скрывая нервозность. Судя по едва различимым шорохам, она раз за разом поправляла оборки на блузе. Хоть чем-то руки занять. Незнакомец в платках и черном камзоле, одним привычным движением обнажив тяжелую саблю, остановился рядом с псом у самых ступеней. Солнце светило прямо в лицо, и Гоголь невольно подумал, как должно быть жарко под столькими слоями плотной ткани. Незнакомец, однако, ни единым движением не продемонстрировал неудобства: продолжал стоять навытяжку, как солдат почетного караула. Ни одна из складок ткани не сползла. Торжевский же двинулся дальше и, всучив ящик одному из солдат, зашагал к гостям. Лермонтов нервно дернулся, явно намереваясь подойти к молчавшему Пушкину, но под пристальным взглядом Тарасевича застыл и побледнел еще сильнее. Подбитые металлом каблуки сапог Торжевского чеканно громыхнули о доски… Снизу толпе наверняка ничего не было видно: гости укрывались в тени от навеса. Зато стоявший чуть сбоку Гоголь прекрасно видел, как блеснул в воздухе простой клинок и как на плечо Лермонтова опустилась крепкая рука в плотной кожаной перчатке. Если Торжевский что-то и сказал, услышать это мог только сам Лермонтов. Как бы то ни было, отвечать он не стал: алые губы не шевельнулись. Оно и понятно: вряд ли, ощущая спиной острие кинжала, станешь шутить над своим положением. Особенно в окружении не меньше чем личной гвардии Губернатора. На площади черным-черно, ни одного понимающего лица: только одинаковые непроницаемые маски. Пожалуй, только сейчас многие присутствующие осознали: когда-то небольшой отряд темных мундиров за несколько лет незаметно для всех превратился в собственное войско Губернатора. Сомневаться же в выдающихся способностях этих господ никому бы в голову не пришло. Вот и Лермонтов, с опаской поглядывая на далеко не потешные сабли, не стал обострять ситуацию своими приказами. Единственное, на что хватило Пушкина?— бросить испуганный взгляд туда, к гостям. Не иначе, чтобы удостовериться, рядом с кем остановился Торжевский. Нервное движение?— чтобы поправить белоснежный шейный платок?— выдало Пушкина с головой.?— Эх, каков… —?буркнул себе под нос Вакула. —?Народ-то ничерта не разглядит, солнце слепит. А верхушка Города… Хорошо придумано. Губернатор снова снисходительно улыбнулся и неспешно поднялся на сцену, ненадолго остановившись, чтобы из открытого солдатом ящика вытащить скрученный лист плотной желтоватой бумаги с разломанной пополам красно-бурой печатью. Три отрывистых удара тростью?— и барабаны тотчас замолчали. В толпе не раздалось ни единого звука. Все с той же улыбкой Губернатор медленно кивнул Лермонтову, подошел ближе к Пушкину и, словно бы не замечая полного ненависти от невысказанных угроз лица новоявленного вице-губернатора, поклонился. Не в пояс и не в ноги, но очень уж явно обозначил поклон плечами, даже алая ткань натянулась. Послышались и негромкие?— ровно такие, чтобы смогли разобрать первые ряды у самой сцены,?— слова поздравлений. Сил, чтобы достойно ответить, Пушкин не нашел. Губернатор же легко выпрямился, поправил очки и перехватил поудобнее трость, но снять цилиндр не удосужился. Медленно, словно в попытке запомнить лицо каждого из собравшихся, скользил его взгляд. Пауза затягивалась, но народ молчал: то ли настороженно, то ли выжидающе.?— Господа! Все мы пришли сюда, чтобы поздравить Александра Сергеевича. Я не стану долго рассуждать и тратить ваше время,?— прогремел наконец Губернатор, выше поднимая скрученную бумагу. Половина печати, висевшая на бечевке, качнулась, коротко прикоснувшись к рукаву. Сущий пустяк, только Пушкин вздрогнул, словно его самого внезапно ударили. —?Место вице-губернатора пустовало долгих десять лет. Я долго не был уверен, есть ли в Городе человек, достойный этой должности. Человек, достойный славы Казимира Станиславовича. Александр Сергеевич прожил здесь больше тридцати лет, подарил нам совершенно особенный взгляд на мир вокруг. Все мы с удовольствием читаем ваш ?Вестник?. Что уж и говорить о том покровительстве, что вы оказываете молодым писателям. Нарочито медленно Губернатор повернулся к Лермонтову и улыбнулся: тот кривовато поклонился. Гоголю с его места прекрасно было видно, что жест оказался вовсе не добровольным: рука начальника губернаторской охраны… Губернаторской гвардии грубо толкнула Лермонтова в спину. А толпе-то ничего и не видно…?— Александр Сергеевич, как никто другой, знает и любит этот Город,?— после паузы, которую так и не заполнили аплодисменты, продолжил Губернатор. —?В моих руках?— указ самого Государя. С этого момента и впредь господин Пушкин назначается вице-губернатором нашего с вами Города. Легко шагнув вперед, он буквально вложил в руки Пушкину документ и ненадолго наклонился: похоже, что-то на ухо шепнул.?— Высокая должность, как известно?— огромная ответственность. Вы, дорогой наш Александр Сергеевич, теперь такой же слуга наших горожан, как и я,?— Губернатор чуть склонил голову и с жадным выражением лица смотрел, как Пушкин разворачивает документ непослушными пальцами. —?И все, что я хочу теперь сказать… Докажите же свою преданность Городу. Своему народу. Прошу. Губернатор замолчал, гордо вскинул голову, хлопнул в ладоши и, с достоинством поправив полы сюртука, повернулся к смертельно побелевшему Пушкину, чей взгляд быстро скользил по строкам распечатанного документа. Отчаяние противника, казалось, можно было руками потрогать: так уж явно оно читалось в каждом жесте самого Пушкина, в каждом рваном выдохе Лермонтова. Никто не смел вмешаться. Никто. Все явно шло по четко задуманному в Управе плану. Как по команде загрохотали барабаны. Губернатор позволил себе новую снисходительную улыбку, ленивым взглядом скользнул по идеально сидящему фраку Пушкина и почти игриво ударил тяжелой тростью в такт барабанам. Гоголь невольно поежился, машинально цепляясь за узлы четок: и без того дрожавшие под ногами доски заходили ходуном. Крохотный деревянный крест среди узлов быстро стал теплым, но впиваясь в кожу, отчетливо напоминал: происходящее?— не дурной сон.?— С одной стороны, заглянуть бы в эти проклятые бумаги,?— прохрипел Вакула,?— чтобы узнать, чем таким Пушкина осадили. А с другой… Жаль мужика. Бенкендорф вон где, а в Городе один только царь и бог… Да и мальчишку его тоже жаль. Дурень же, только наглый шибко. С тихими словами Вакулы даже Гоголь согласился. Торжевский Лермонтова убьет не моргнув глазом. Хоть в казематах, хоть при горожанах, совесть не замучает. Один приказ?— и кровь на сцену польется. Нет, Гоголь Лермонтова, мягко говоря, не любил, но вот такой смерти и врагу не пожелаешь. Было в этом что-то омерзительное. Даже не за свои поступки, а просто из-за власти, как разменная монета… Губернатор не столько мстил за выставленную на всеобщее обозрение семейную историю: он мстил за попытку присвоить власть, принадлежавшую одному ему. А вот Торжевский… Один дьявол ведает, что в голове у этой бессердечной сволочи происходит. Выстроившиеся двумя рядами по краям помоста господа в темных мундирах громыхнули сапогами. Даже пожелай кто-нибудь из гостей и виновников праздника сбежать, не получилось бы: у подножья единственной лестницы, словно почетный караул, остался тот странный, скрывавший лицо под плотной материей, человек в темном камзоле. Внушительных размеров клинок в его руках и несколько черных псов у ног не позволяли сомневаться в его полномочиях. Сжимавший в руке кинжал Торжевский стоял чуть позади Лермонтова, скрытый в тени, и улыбался краешками губ, упиваясь чужой беспомощностью. Собравшиеся на площади люди не видели и половины происходящего. Начищенные сапоги, новехонькие парадные мундиры, черные с серебристым и золотистым шитьем, сияющие пуговицы, сверкающие клинки в руках губернаторской охраны затмевали им не только глаза, но и разум. Барабаны вновь замолчали. Толпа загудела в ожидании чего-то совершенно неясного.?— Вы блефуете,?— дрожащим голосом произнес Пушкин, отмечая краем глаза, как рука Торжевского снова опустилась на плечо вздрогнувшего Лермонтова. Только отсюда новоявленный вице-губернатор еще мог сохранять лицо в глазах собравшихся на площади. Каждому же из собравшихся на помосте его страх был очевиден. По щекам расползались некрасивые красные пятна, по вискам бежал пот, пальцы в посеревших перчатках судорожно сжимались… Но против губернаторской гвардии здесь и сейчас Пушкин не мог сделать ничего. И возможный гнев Бенкендорфа, когда за Воротами узнают о происходящем, не имел никакого значения. Губернатор снова улыбнулся, одарил застывшего рядом с Вакулой и Ганной Гоголя теплым взглядом и шагнул ближе к Пушкину. Картинным жестом он протянул руку, забирая бумаги, и тотчас откуда-то из тени возник Тарасевич. Поклонившись?— дважды, и Губернатору, и Пушкину,?— тот быстро забрал бумаги, на ходу складывая листы. Гоголь со своего места только и мог разглядеть размашистые подписи.?— С достойным противником интересно играть по крупному,?— медленно произнес Губернатор и снова громыхнул тростью о доски. —?С вами я был предельно честен. Этот экземпляр попал в руки моего человека при Государе… Подпись, как видите, подлинная. Так что же вы решите, Александр Сергеевич? Гоголь заметил, как в тот же момент незнакомец, прятавший лицо под платками, принялся подниматься по ступеням. Господа в мундирах тотчас расступились, и незнакомец забрал из рук подоспевшего Тарасевича подушку с лежащим на алом полотне серебристым клинком с символом аптекарской службы. Под непрекращающийся грохот барабанов незнакомец подошел к Губернатору и почтительно склонил голову. Чувствуя, как отчаянно бьется сердце, Гоголь думал, что Пушкин мог бы перехватить клинок первым и переиграть собственного врага. Или не мог бы: не оставил бы даже шанса выжить Лермонтову. Тот никак не успел бы увернуться от кинжала в руках Торжевского.?— Уже решили? У нас времени на раздумья нет, люди беспокоятся,?— с притворной мягкостью произнес Губернатор и, холодно улыбнувшись, сверкнул глазами. Голос его теперь звучал чуть слышно: словно только для присутствующих на сцене. —?Живее. На колени, Александр Сергеевич. Мне ли объяснять. Представляете же, какие ужасающие могут быть последствия… Выбор за вами. Со своего места Гоголь не мог увидеть лица Пушкина, когда тот на мгновение повернулся к Лермонтову. Зато сгорбленную спину, ссутуленные плечи когда-то яростного и гордого дуэлянта видел прекрасно. Страшно было даже представить, каким указом Губернатор ухитрился выбить из-под ног Пушкина почву. Если Александр Христофорович был прав, к чему все это представление? Что мешало Губернатору прямо сейчас одним ударом избавиться от Пушкина, который явно служил Бенкендорфу, и назойливого Лермонтова? Никаких заместителей, с которыми пришлось бы делить власть. Закрыть Ворота изнутри. Перебираться через горы армия не станет, в болота тоже не рискнет сунуться… Отчаянно, конечно, но сама идея о войне со всей Империей за независимость уже была невозможной. Так почему Пушкину дают выбор? Или это уловка, чтобы еще сильнее унизить обреченного? Гоголь и правда уже не знал, что думать. Единственное, что давно уже казалось ему неоспоримым?— то, что от Губернатора можно было ждать чего угодно. Или все это?— попытка заставить чужого шпиона работать на Управу? От нервного перенапряжения и тяжелых мыслей голова шла кругом. Весь алкоголь давно уже выветрился и мир под приступы головной боли начинал сужаться до одной проклятой сцены. Несколько действующих лиц. Торжевский и Лермонтов на заднем плане. Похожий, если бы не ледяной взгляд, на объевшегося сметаны кота Яков Петрович. Потерянный, отчаявшийся Пушкин. И чуть в стороне?— все тот же незнакомец с закрытым лицом.?— Проиграл,?— выдохнула вдруг Ганна, и Гоголь понял: не ошиблась. Руки Пушкина безвольно опустились. Он склонил голову и, даже не поправив полы фрака, согнул колени?— не иначе, чтобы опуститься на сцену. Губы Якова Петровича дрогнули в легкой ухмылке. Снова ударила трость?— и незнакомец с закрытым лицом опустил руки на плечи Пушкина. Из-под рукава камзола на мгновение выглянула узловатая нить неопределенного цвета, похожая на обвязанный вокруг запястья шнурок.?— Так не передо мной же, милейший,?— почти по слогам проговорил Губернатор. Достаточно громко, чтобы слышали все стоявшие рядом, и достаточно насмешливо, чтобы лицо Лермонтова перекосило от ярости. —?Перед горожанами. Без них и я, и вы?— никто. Довольно быстро шагнув в сторону, Губернатор кивнул?— и повалившегося на колени Пушкина развернули лицом к толпе. Люди захлопали, закричали… Праздник продолжался.?— Город! Здесь, за Воротами, все печали и радости для нас?— общие,?— Губернатор, ни на мгновение не остановившись, вдруг полоснул кинжалом по ладони, вскидывая кулак и позволяя нескольким каплям алого упасть на помост. —?Вступая в должность, каждый клянется этой земле в верности собственной кровью. Легко наклонившись, Губернатор ловко ухватил Пушкина за руку. Один короткий надрез?— и новые капли ударились о доски, пока все тот же незнакомец в платках уносил кинжал.?— Да будет же праздник! —?снова громыхнул губернатор, заставляя Пушкина подняться на ноги. Продолжения его слов народ уже не слышал: повинуясь чьему-то приказу, внизу заиграли музыканты. —?Александр Сергеевич, приходите в себя. Можете напиться… Но завтра?— чтобы как огурчик. Работы предстоит множество. Михаил Васильевич, оставьте. Уходим. По краю сцены, словно что-то заметив в толпе, торопливо прошел Тарасевич?— и вскоре затерялся среди расшумевшихся горожан. Оставшегося у сцены пса не было, а незнакомец в платках неторопливо вычищал кинжал от крови, прежде чем вернуть клинок в подготовленный ларец.?— Если кому-то из Управы придет в голову повеселиться этой ночью в доме утопленниц,?— тихо хмыкнул Вакула на ухо Гоголю,?— девочки его на куски разорвут, а кости принесут Лермонтову в качестве трофея. Губернатор, не дожидаясь, пока выполнят его указания, тихо присвистнул и начал спускаться со сцены.?— Если только по приказу Лермонтова,?— Ганна шагнула ближе, уступая дорогу медленно уходившим колоннам господ в мундирах. —?Пушкин ничего не станет предпринимать. В документе что-то очень серьезное.?— Выкрасть не получится,?— Вакула задумчиво почесал нос. —?Или напиться с Пушкиным, но вряд ли язык развяжется… Или узнать через Губернатора. Николай Васильевич, попытаетесь??— Напиться с Пушкиным? —?съязвил Гоголь, дернув плечами. Ход мыслей Вакулы ему абсолютно не нравился. Как и то, что в редакции его теперь тоже считают каким-то губернаторским фаворитом. Торжевский что-то очень неторопливо, но настойчиво говорил Лермонтову. Тот отвечал ему полным неприязни взглядом: казалось, вот-вот в лицо плюнет.?— Чтобы вас завтра по частям на окраинах Города нашли? —?рыкнула Ганна.?— Ничего ему не сделают. Ни ?Обозреватель?, ни его главного писателя тронуть не посмеют, если я хоть что-то смыслю,?— Вакула расплылся в довольной улыбке. —?Что, господа служивые, поздравим вице-губернатора? Гоголь нахмурился: даже сильно напившись, Вакула обычно становился мрачным и немногословным. Тут же… Видеть шальной взгляд Кузнеца, с такими-то габаритами, было чертовски странно. Конечно, для Вакулы всей жизнью была газета. Важнее, пожалуй, только маленькая дочь, но ее от городской жизни он берег с каким-то отчаянным упорством.?— Лучше вернемся в редакцию. Новый тираж, продажи… —?устало ответила Ганна и поморщилась, словно вспомнив что-то слишком неприятное. —?Николай Васильевич, я с вами еще договорить хочу. Можете думать, что хотите, но. Шум внизу, у сцены, неуловимо изменился. Послышался грозный лай, чьи-то крики… Громыхнул выстрел. В шуме этом потонул тихий треск дерева… А через мгновение по воздуху разлетелся отчаянный крик. Прежде, чем поспешить к краю сцены, краем глаза Гоголь заметил, как расплылся в широкой улыбке Лермонтов и как замахнулся на него Торжевский. По лицу, однако, не ударил: в последний момент сжал руку в кулак и поспешил вниз по ступеням. Пушкин заторможенно повернулся и теперь удивленно смотрел на подошедшего к нему Лермонтова. Точно и не узнал. Вряд ли вообще понимал, что произошло. Лермонтов, внезапно посуровев, хлопнул в ладоши, подзывая слугу, и принялся вливать в Пушкина шампанское, бокал за бокалом. Похоже, до царившей внизу суматохи ему больше не было никакого дела. Чуть в стороне от бурно веселившейся толпы рассеивалось облачко дыма: дуэльный пистолет, не иначе. Один патрон… Вещица, за одно только хранение которой можно остаток жизни провести на рудниках. Кто-то только что вновь покушался на Губернатора. Туда-сюда сновали господа в мундирах, оттесняя слишком любопытных. Вполне себе живой Губернатор стоял неподвижно: со сцены было не разглядеть, но Гоголь буквально чувствовал, как отрывисто бьется его сердце. Похоже, в этот раз враг подобрался слишком близко. Пуля, должно быть, прошла мимо: чудом никого не задело. Может, в доски сцены впилась, кто теперь знает. Чей-то крик перерос в глухой вой. Только теперь в мельтешении стали заметными еще две фигуры: крепкий мужик в простой одежде, прижимавший к груди руку, и все тот же незнакомец в платке с окровавленной саблей.?— Перевязать. Увести,?— крепким голосом вдруг отчеканил Губернатор и с отвращением пнул что-то темное, попавшее под ноги. —?И это тоже заберите. Может, аптекари чего придумают… Вынырнувший из толпы Тарасевич с готовностью подхватил что-то. Руки в белых перчатках тотчас окрасились красным. Дьявол. От очевидной догадки Гоголю стало дурно. Нападавшему просто отрубили руку.?— Отдайте это кому-нибудь, Павел Семенович, не пачкайтесь,?— холодно отчеканил Губернатор. Спокойный его голос летел над площадью. Каждый слог, каждый звук казался слишком отчетливым. —?Займитесь этим юношей. Мне право, даже интересно… Не смей! Короткий приказ Губернатор прокричал?— не иначе как напряжение дало о себе знать. Правильно, нужен был другой тон, побоялся, что еще одного спокойного указания не послушают, только… Гнева в голосе оказалось недостаточно. Никто не успел помешать. Отбросив саблю, незнакомец с закрытым лицом в пару шагов оказался рядом с нападавшим на Губернатора. Пальцы в кожаных перчатках вцепились в грязные волосы, заставляя поднять голову. Клинок?— даже не изящный кинжал, а обычный грубый нож с черной ручкой,?— в одно мгновение перерезал преступнику горло.