Глава 20. ...кто теперь поверит? (1/1)

Глухой, но настойчивый стук в дверь среди ночи (да и вообще затемно) никогда не предвещал для простого человека ничего хорошего. В Городе?— как и во всей Империи?— не было принято наносить визиты вежливости в третьем или четвертом часу, еще до восхода. Но разве возможно объяснить губернаторской охране саму идею неделикатности? Вежливость их начальника Торжевского заканчивалась ровно там, где начинались его должностные обязанности. Безопасность Города превыше всего. Будь ты хоть сотню раз добропорядочным, тебе было чего опасаться. Горожанин по определению преступник: для Империи или еще для кого, не слишком важно. По эту сторону Ворот по своей воле оказывались немногие. Те же, что пришли по доброй воле, так или иначе вскоре обретали совершенно особенный груз совести. Легко ли обычному человеку удержаться и не послать оставшимся в Империи близким что-то аптекарское? Благо господин Манилов, вот уже столько лет возглавлявший почтовую службу, смотрел на такие вещи сквозь пальцы?— не иначе как с дозволения самого Якова Петровича, как поговаривали в Трущобах. А может, кто-то ненароком сболтнул лишнего, не заметив лишних ушей? Да мало ли. А губернаторская охрана, между тем, очень редко оказывалась недостаточно внимательной. Так мало ли поводов было опасаться незваных ночных гостей у обыкновенного горожанина? Да и в голове возникало сразу множество тревожных вопросов. С чьих тяжелых сапог сейчас в коридоре осыпается пыль и грязь? Чей сильный кулак в форменной перчатке грохочет о дерево, наверняка ухитрившись перебудить не только этаж, но и половину дома. Вот только хозяева и квартиранты любопытствовать не спешили, а лишь молились про себя, чтобы в этот раз гости и к ним не пожаловали. Гоголю же в этом смысле повезло чуть больше. У писателей и редакторских всякое случалось. За те три года, что он здесь прожил, и Оксана его пугала, и Вакула пару раз заглядывал… Тогда, помнится, у Гоголя душа в пятки ушла: кулаки у Вакулы по пуду, так в дверь тарабанил, что казалось, будто та с петель слетит. Теперь же… Заслышав, как настойчиво повторяется стук в дверь, Яким поплелся открывать. Каждый шаг сопровождался неразборчивым ворчанием. Наверное, подумал, что барина, которого Губернатор лично принимает, никто не обидит, а дело и ночью срочное может возникнуть. Чего им господ в мундирах теперь бояться… Господам Лермонтову с Пушкиным, главным недоброжелателям, явно сейчас не до Николая Васильевича. И лишь шарканье и ворчание разбудило самого Гоголя. Заснуть тому удалось только далеко за полночь, и то лишь беспокойным сном. Из головы никак не шли слова Лизы о Трущобах и иссеченное шрамами лицо первейшего из бунтовщиков Города. Еще статья эта, которую в утреннем номере печатают… Волнения одни. Давно уже Гоголь нигде и ни с чем объемным не издавался. С тех самых пор, как Пушкин его работу разгромил.?— Там к вам мужик с запиской,?— неодобрительно буркнул Яким, замечая, что барин уже не спит. —?Ни слова не сказал, сверток какой-то мне в руки сунул. Я его расспрашивать, а он покраснел, в комнаты подпихивает… Спешит, видать. Безуспешно пытаясь пригладить растрепавшиеся волосы, Гоголь потянулся за свертком. Аккуратный платок, без кружев и вензеля: разве что ткань недешевая, приятная наощупь. В платке?— сложенная записка и крохотный образок Богоматери. На бумаге?— всего одно слово, тонкие буквы, без излишеств. ?Сегодня?. Молчаливый слуга, ночь, записки от неизвестных… Сон как рукой сняло. Елизавета Андреевна сдержала слово: видно, к Александру Христофоровичу в гости пора отправляться. Конечно же, сама она с ним пойти не может, где это видано, чтобы замужняя женщина, и в такую ночь по злачным местам расхаживала. Уже не слушая, о чем говорит Яким, Гоголь бросился собираться. Несколько минут, чтобы одеться, наскоро пригладить волосы, привести себя в порядок?— и бежать можно. Совсем уж торопиться не стоило. По слухам выходило, да и собственным глазам Гоголь предпочитал верить, что Александр Христофорович из бывших военных. Выправка совершенно особая. Не хотелось с первого же взгляда вызвать у такого человека неприязнь. Хватало и славы губернаторского писателя, уже о беспристрастности говорить не приходилось. А Гоголь хотел узнать от главного бунтовщика все, что только можно. Взять столько правды, сколько вообще тому известно. Пожалуй, рекомендации Елизаветы Андреевны могли сыграть в его пользу. Да и тот одобрительный взгляд вчера на площади… Определенно, шанс у Гоголя был, оставалось разве что воспользоваться им с умом. На ходу застегивая крючки на шинели, Гоголь глотнул воды, смочить пересохшее от волнения горло, отставил грубую глиняную чашку… И сунул в карман лежавшие на столе четки: те самые, что недавно обнаружил на дверной ручке. Спросит при случае, что бы это могло значить. Вдруг тот же Тесак оставил. Выходить пришлось через черный ход: Торжевский своих людей так и не отозвал. Правда, в предрассветный час господин в темном мундире преспокойно спал, привалившись к стене дома напротив. Не храпел, конечно: уже достижение. Жаль только, что за подобное Торжевский по голове не погладит. Гоголь, изо всех стараясь не шуметь и не выходить на свет фонарей, невольно размышлял, почему губернаторская охрана проявляет себя ничем не лучше тех же служащих полиции. После покушений на Якова Петровича, должно быть, с утра до вечера работают… Торжевский уж точно никому спуску не даст. Как только сам на ногах держится… Кто знает, может, караул у дома Гоголя для губернаторских?— единственная возможность отдохнуть? Только каким бы уставшим его охранник не был, разбудить его сейчас?— загубить все дело. Вдруг сон чуткий? Или второй кто в темноте прячется. В Городе за всеми так или иначе следят. Обо всех докладывают. Не те, кто в мундирах, так те, кто из-за штор выглядывает. Осторожность никому и никогда не мешала. Слуга Елизаветы Андреевны?— Гоголь всерьез начинал подозревать, что у мужичка просто нет языка,?— буквально шипел каждый раз, когда попавший под сапоги случайный камень чиркал о мостовую, или когда шаги становились совсем уж громкими. Дважды он заставлял Гоголя замереть, вжавшись в стену, нисколько при этом не церемонясь: ни сомнительные лужи, ни мокрый мох и склизкая грязь на старых досках его не смущали. Пару раз едва не столкнулись с какими-то пропойцами, только-только возвращавшимися домой, один раз?— в последний момент скрылись в густой тени, пропуская всего в нескольких шагах какого-то служащего полиции. Где-то вдалеке слышался лай, негромкие разговоры, шорохи… Любой звук казался обманчиво громким, а пути все не было конца. Невольно поддаваясь тревогам, Гоголь сжимал в руках образок, посланный Елизаветой Андреевной, и отчаянно молился о том, чтобы не столкнуться с губернаторскими псами. От тех в тени не скроешься: почуют. Да и теней становилось все меньше. Солнце подбиралось все ближе к горизонту, пусть еще и не осветило Город. Утро раннее, место неспокойное. Что уж о простых бедняках: мало ли желавших поживиться за счет заплутавшего и сонного пьяницы. Неудивительно, что почувствовав чьи-то крепкие пальцы на своем плече, Гоголь мысленно если и не попрощался с жизнью, то уж точно похоронил идею поговорить с Александром Христофоровичем. Кто и когда сумел их нагнать?— как разберешься. Мгновенно обернувшись, Гоголь невольно охнул. Перед ним стояла Елизавета Андреевна. В темном мужском костюме, грубоватом зеленом камзоле, кожаных перчатках… Даже роскошные волосы под мужицкую шапку спрятала. Елизавету Андреевну, однако, это нисколько не портило: скорее подчеркивало решимость на ее красивом лице. Рассматривая рукоять висевшей на ремнях сабли, Гоголь подумал, что Лиза без всяких сомнений умеет обращаться с оружием. Может, такой женщине и никакой защитник не нужен… Лиза мягко улыбнулась, и Гоголь забыл, как дышать. Мысли исчезли.?— Нас ждут,?— ее спокойный голос заставлял забыть о тревогах. Гоголь внутренне подобрался, вспоминая, зачем он здесь. Разглядывать изгиб запястья Лизы, пока она пыталась справиться с выбившейся прядью, так долго становилось попросту неприлично. —?Здесь совсем недалеко. И все же, оставлять вас одного я не хотела. Лиза быстро опустила взгляд. Пальцы ее скользнули по шее, нервным движением поправили воротник камзола. В полумраке казалось, что щеки ее стали чуть ярче, и Гоголь отчаянно заморгал. Наваждение, не иначе. Не к чему приписывать Елизавете Андреевне свои глупые, пошлые желания. Вся ее забота?— лишь дружеское участие, не более. Повинуясь всего одному жесту Елизаветы Андреевны, слуга исчез: почти растворился среди переулков дремлющего Города. Сон. Мечта. Все происходящее, с самого визита Губернатора в редакцию, просто не может быть реальностью. Все это слишком… Слишком много для него, простого писателя. Что уж и говорить о стоявшей в шаге от него Лизе, такой живой, такой свободной, такой решительной… Словно райская птица, которой нет места в клетке. Господь милосердный. Во что же он, Гоголь, впутался? Зачем сам себе жизнь усложняет. С другой стороны, о том, чтобы писать для Губернатора, Гоголь тоже никогда и мечтать не смел, верно? Вот и теперь?— слишком велико искушение. Нестерпимо, до боли в груди. Кажется, даже виски обручем сжимает. Дурак. Не для него все это. И Елизавета Андреевна?— не для него, хоть трижды он биографию Губернатора напишет. Трус и пьяница, вот он кто. И безразличие, с которым он все три года провел, тем более чести ему не делают. Узнает Елизавета Андреевна?— и никогда больше так с таким блеском в глазах на него смотреть не будет. Потому что мерзок он сам себе. Мелкий, ничтожный, нерешительный, почти мертвый… Душа во льду давно застыла. И все эти поиски истины?— такое же вранье. Или нет? Елизавета Андреевна бесстрашно вела его по Трущобам, не выпуская ни на минуту рукоять сабли. Гоголь что-то говорил, негромко и совершенно бессмысленно: сам потом не мог вспомнить, что именно. Впервые оказавшись так глубоко в Трущобах, он отчаянно всматривался в каждую мелочь и думал, что так или иначе все вокруг происходит с молчаливого разрешения Губернатора. Узкие кривые улочки, грязь на каждом шагу. Запах гнили и плесени. Почерневшие от времени доски с проржавевшими гвоздями. Немногочисленные местные, что встречались на пути, немногим лучше: худые и чумазые, в латанном тряпье. И Лиза. Чужая, что в Городе, в особняке начальника аптекарей, что среди этой грязи и нищеты. Гоголю как никогда казалось, что Лиза была из тех немногочисленных живых, что остались среди царства мертвых за Воротами. Тот же Лермонтов был жив, потому так яростно лез на рожон. Ганна и Вакула были живы, потому и находили силы бороться за свое издание. Даже Тесак со своей суетливостью и наивностью был живее многих уважаемых горожан. А остальные… Кто знает. Все они погрязли в ядовитом и душном Городском болоте. Путь их и правда закончился очень быстро. Елизавета Андреевна остановилась перед рядом каких-то особенно грязных досок, коротко постучала, не снимая перчаток… И невесть откуда взявшаяся калитка открылась, впуская гостей внутрь.?— Не волнуйтесь, Николай Васильевич,?— ровный тон Елизаветы Андреевны звучал приглушенно. —?К Александру Христофоровичу с вами я не пойду, но дождусь здесь. Не тревожьтесь. О вас здесь слышали достаточно хорошего. Им известно, что ваше положение при Губернаторе?— вовсе не ваш выбор. Гоголь кивнул, осторожно осматриваясь. Ничего необычного: грязь, сырость, темнота, невысокие потолки… Шагая к указанной Елизаветой Андреевной двери, он услышал разве что смутно знакомый мужской голос откуда-то из глубины коридоров. Кого-то уговаривали пойти отдохнуть, потому что нельзя столько времени работать безо всякого сна. Леопольд Леопольдович? Тесак? Кто разберет. И пойти выяснять никакой возможности. Неуважительно к местному хозяину. Не стоит заставлять бывшего военного ждать. Буквально на пороге Гоголь резко остановился, набирая в легкие воздуха и избавляясь от лишних мыслей. В каком качестве он здесь? Неравнодушный горожанин? Хороший знакомый той, кому доверяют в Трущобах? Губернаторский писатель, отправленный сюда хозяином? Чушь. Захотелось надавать самому себе по щекам. Тревоги, волнения?— личное. Он?— литератор, это так. Только не чей-то карманный писатель. Никакой Губернатор его душу пока не купил. Он отправился сюда в поисках истины, а на этом пути следовало оставаться беспристрастным. Профессионалом, а не юнцом, дрожавшим перед встречей с девицей. В конце-концов, в ?Обозревателе? он не за томные романтичные вздохи оказался. Когда Гоголь прикрывал за собой дверь, пальцы все еще плохо слушались, но привычное ощущение, что временами просыпалось на особенно тяжелых встречах, медленно крепло. Сумел же как-то найти подход к Губернатору, временами дерзить?— и ни разу в казематах не оказаться. А здесь?— тем более. Паническую мысль, что господин Заговорщик попытается запереть губернаторского писателя здесь просто из внутренних противоречий, Гоголь успешно проигнорировал. Услышав за дверью довольно громкий голос, принадлежавший, несомненно, Леопольду Леопольдовичу, и вовсе успокоился. В кабинете главного заговорщика Города царил странный полумрак. Откуда-то с улицы через мутные стекла в окнах сюда попадал зеленовато-синий свет, заставлявший все в комнате мерцать сильнее неба над болотами в неспокойные ночи. Откуда же на улице мог появляться такой свет, Гоголь, признаться, не мог даже предположить. В Трущобах, насколько он сумел понять, было по-настоящему темно. Слишком плотно друг к другу стояли дома, тут и там едва ли не соприкасаясь кривыми крышами. Небольшие полоски розовеющего рассветного неба?— все, на что могли рассчитывать местные, и что сумел разглядеть сам Гоголь, пока шел сюда. Слишком мало, чтобы высушить вечную грязь улочек и проулков, чтобы выжечь солнечными лучами плесень и мох, что разрастались в этой сырости. Голос Леопольда Леопольдовича за закрытой дверью превратился в шепот, а комнату наполнил странный шорох. Не до конца понимая, откуда слышен звук, Гоголь тряхнул головой, прекращая разглядывать полупустые полки на стене слева, и шагнул вперед. В комнате оказалось довольно душно: длинная прядь хлестнула по взмокшему лбу. Гоголь откашлялся, чтобы поздороваться, и, пытаясь отыскать взглядом хозяина кабинета, невольно вздрогнул. Разглядел наконец и тяжелый стол, будто бы утопающий во мраке, и плечистую фигуру, залитую тусклым зеленоватым светом. Только теперь Гоголь понял, что сияние вовсе не шло с улицы: оно лишь отражалось от стекла. Огонь танцевал в трех мудреных светильниках, наполовину закрытый сбоку тонким изогнутым металлическим листом.?— Обычные свечи слишком дороги, чтобы мятежники жгли их всю ночь напролет,?— грубовато заявил плечистый силуэт, словно проследив за взглядом Гоголя. —?Это остатки руды. Горючая отрава. Только все равно гниешь в Трущобах, глотком яда больше, глотком меньше?— один черт гнить. Гоголю в последней фразе почудился негромкий, тщательно скрываемый за горечью смешок. Почти сорвавшееся с губ приветствие вдруг стало абсолютно неуместным.?— Мы не представлены,?— говорить оказалось тяжело: воздуха не хватало. —?Николай Васильевич Гоголь. Писатель. Служу при ?Обозревателе?.?— Губернаторский писатель. Что же вы лжете с самого порога, господин литератор,?— равнодушный тон собеседника резанул по ушам. Снова шорох?— чуть более громкий и резкий. Шелест… Глухой стук: каблук о дерево ударил. —?Слышу, там наш Доктор о вас расспрашивает. Волнуется… Вечно ему покоя нет, совестливый слишком. Дурень. Спасает тех, кому это не нужно. Гоголь молчаливо вслушивался: очевиднейший намек на лояльность Губернатору его не задел. С этим он что-нибудь сделает, пока говорить будут. Только прозвучавшие слова о Леопольде Леопольдовиче Гоголя покоробили. Спокойствие и равнодушие на мгновение исчезли с лица. Может, этот заговорщик и знал Бомгарта дольше, но просто не имел никакого права того оскорблять. Никто в Городе не был святым, и уж точно не главному заговорщику рассуждать о совести и спасении.?— Леопольд Леопольдович?— прекрасный человек. Он нашел в себе силы осознать свои ошибки. И он… —?слова снова посыпались раньше, чем Гоголь успел взять себя в руки.Договорить ему не дали. Шорох снова прекратился, силуэт дернулся?— и Гоголь наконец увидел лицо собеседника. Тот самый человек, что вчера за лекарствами пришел, заставив переполошиться всю охрану аптекарей. Александр Христофорович, как назвал его Данишевский. Вчера у Гоголя рассмотреть его возможности не было, только образ в голове и остался, но сейчас… Глубокие, грубые отметины, что казались еще рельефнее от беспокойных отблесков, особенно старый уродливый шрам, пересекающий щеку, обрывающийся у самого глаза. Явно мастер зашивал: иначе бы совсем лицо перекосило. Словно зверь какой разодрать пытался… Непонятно: на лбу ни единой отметины. От зеленоватого сияния кожа казалась серой, как у нежити, ухмылка?— какой-то зловещей, но вот глаза светились поистине инфернальным огнем. Дьявол, не иначе. Столько силы в одном только взгляде, столько решимости и… Отчаяния. Еще один дьявол в Городе. У Губернатора это пламя спрятано за сотней масок, но все равно читается. А здесь… Вот, пожалуйста. Если и огонь, то ледяной и черный, а не яростный жар. Может, и не так уж далеки от истины слухи: безумец. Жизнь только во взгляде и осталось. Словно прожил он не тридцать, не сорок и не сотню лет, а многие тысячи, ужасов и мерзостей насмотрелся, а теперь мечтает лишь, чтобы это наконец закончилось. Одет и вовсе?— то ли на похороны, то ли на торжество какое собрался. Слишком уж не к месту в такой обстановке. В белой, пусть и порядком поношенной рубахе, с закатанными рукавами… Воротник разве что измят самую малость, но это от духоты. На расстегнутом темном жилете несколько ниток петлями вытянулось. По сравнению с тем, во что местные одеваются и как выглядят?— щегольский наряд. Строго, аккуратно… Военный и в отставке будет военным, не иначе. Крепкие, мозолистые руки опустились на крышку стола с невнятным стуком. Только сейчас Гоголь заметил, что в пальцах у Александра Христофоровича был остро заточенный карандаш.?— А я отрицать и не берусь. Для Города Леопольд Леопольдович?— хороший человек, только больно часто лезет, куда не следовало бы,?— Александр Христофорович поднял руку, убирая со лба слипшиеся тонкими короткими завитками волосы. —?Скорее о его пациентах речь. Достойных там немного. Они эти спасения оценить просто не способны, а впрочем… Да и сами знаете. Гоголь нервно сглотнул, невольно рассматривая бугры и рубцы от шрамов на предплечье. Сюда удар пришелся, не иначе: потому и глаза уцелели, что бы или кто Александра Христофоровича не било.?— Он вас тоже лечил? —?с трудом выдавил Гоголь, вспоминая обрывки историй Бомгарта.?— С того света вернул… Или, что вернее, пары последних шагов сделать не дал,?— послышался едкий смешок Александра Христофоровича, тут же сменившийся куда более мрачным тоном. —?Глупая затея. Так подставился, и ради кого? Об этом его не просили. Сдох бы в канаве, Губернатор бы сплясал от счастья, а вам, литераторам, жизнь еще проще была бы, верно? Александр Христофорович вдруг ударил кулаком по столу, впиваясь в Гоголя яростными взглядом. Столько льда и ненависти… Не вздрогнул Гоголь только по давней привычке: Вакула, бывало, и пострашнее своих служащих к порядку призывал.?— Не уверен, что Леопольд Леопольдович рассуждал подобным образом,?— сухо ответил Гоголь, не моргая. —?И, поверьте, я совершенно не в восторге от привилегий, которые мне дал этот статус губернаторского писателя.?— Потому что их нет,?— припечатал Александр Христофорович, вновь пряча кривую ухмылку и хватаясь за карандаш. —?Пристальное внимание и проблемы. Слава обманчива, господин Писатель. Город того не стоит. Жалеете, что не можете уехать? Еще лет десять назад можно было бы убраться. Бумаги извели бы… Не меньше, чем в своей редакции листов вымарали, но на свободу бы вернулись. Пожили бы год-другой под надзором жандармов?— и свободны. А вам славы захотелось. Жизненного опыта, да побогаче.?— Я приехал не за славой,?— отрезал Гоголь, внутренне подбираясь. Будто бы очевидные провокации от искренней грубости не отличит… Какой он литератор после такого??— Не за славой, так за выгодой,?— ленивым тоном отозвался Александр Христофорович, откуда-то сбоку придвигая к себе дощечку с пригвожденным исчерканным листом. —?Это Город. Все ищут что-то свое. Не вы первый поверили слухам о свободах и возможностях. Я бы пожалел, да как-то разучился в этих крысиных норах жалеть зазнавшихся юнцов, не обессудьте. Карандаш летал по бумаге: черный, путаный образ юноши с разделенным пополам лицом, становился все более заметен.?— Не за славой или выгодой для себя,?— мрачно возразил Гоголь, делая шаг вперед, но несмотря на духоту так и не сбрасывая с плеч крылатку. —?Я хотел помочь матери. А потом, когда увидел Город изнутри… Понял, что хочу найти истину.?— Искать правду в этих местах?— гиблое дело,?— отчеканил Александр Христофорович, вновь стиснув карандаш. —?Ко мне тоже?— за правдой? В Трущобы? К безумному мятежнику, который гниет здесь шестнадцать лет? Или все-таки за материалом для статьи? Чем лермонтовское изложение истины не устроило? Вспомнив злополучный балет, Гоголь невольно поморщился.?— Губернатору вы в качестве карманного писаря нужны, Николай Васильевич… Не более,?— хмыкнул Александр Христофорович, чуть поворачивая один из светильников. —?Напакостите, так он вас как дурного кота носом потыкает, отряхнет, и снова за перо посадит. Пишите, что разрешили. Не лезьте глубже. Там грязь, а вы… Вы испачкаться боитесь, хотя уже по локоть в этом. Во всем Городе никого чистого не найдется. Зря вас Лизавета привела. Послушайте доброго совета. Уходите отсюда. Давно забытое ощущение побежало по венам. Щеки горели: кровь приливала к лицу. Снова разговоры о том, что хитрый губернатор крутит глупым писателем, как пожелает. Что он, литератор, не посмеет и слова против веленного Управой сказать. Что он в Городе на правах не иначе как бессловесной и бесправной мыши, только уйти никуда не может. Еще и о Лизе напомнили… Черта с два. Все в одно сложилось. Гоголь чувствовал, как закипает. Нет. Все совсем не так. Он?— Писатель, и никому он не принадлежит. Богу разве что, не более. И служит не при государственном издании, как тот же Пушкин… Или Лермонтов, который своим положением кичится. При частной газете, при ?Обозревателе?, а у Вакулы Ефимовича все работы?— того и гляди, запретят и закроют. Он, Гоголь,?— свободный человек, а не чей-то слепой прислужник. Сюда он за правдой пришел. Не выслушивать нравоучения от бог ведает кого. С силой прикусив щеку, чтобы лишнего не сказать, Гоголь осмотрелся: в комнате и мебели-то толком не было, разве что тяжелый сундук и колченогий стул. Нисколько не обращая внимания на то, как у Александра Христофоровича от удивления брови на лоб поползли, Гоголь с грохотом придвинул стул, стянул с плеч крылатку и уселся. Красивого жеста не получилось: из-за кривых ножек стул покачнулся. Мысленно ругаясь, Гоголь гордо вскинул голову и ответил Александру Христофоровичу нагловатым взглядом: таким же, каким иногда приходилось встречать вместе с Вакулой почтенных, но зазнавшихся господ.?— Прочь гоните, значит,?— Гоголь позволил себе печально улыбнуться. —?А меня убеждали, будто в мятежники чуть ли не с порога вербуют. Особенно писателей. Особенно приближенных к самому Губернатору. Послышался громкий треск: карандаш в руках Александра Христофоровича сломался пополам и, кажется, впился обломками прямо в ладонь.?— Кто же вас в этом убедил? Сам Губернатор? —?процедил Александр Христофорович, шумно выдыхая и остервенело вытаскивая из-под кожи воткнувшиеся деревяшки. По ладони побежала кровь: в зеленоватом освещении она казалась похожей на чернила.?— За последнюю неделю я услышал много всего. О Городе и каждом, имеющем здесь хоть какую-то власть. Столько, сколько за три года жизни по эту сторону Ворот не удосужился разузнать,?— медленно, с паузами произнес Гоголь, одарив Александра Христофоровича участливым взглядом. —?И не понял, пожалуй, ничего. Где ложь и выдумки, а где правда. Я здесь не из-за Губернатора. Не из-за того, что пишу о нем. Я хочу разобраться. Хочу хотя бы немного понять, где прожил эти три года. Я ищу истину, но если вы полагаете, что это тоже ложь, которую мне велел сказать Губернатор… Гоголь замолчал, сплетая пальцы в замок.?— Что же вас, романтичных дурней, так в Трущобы тянет? —?с горечью прошелестел Александр Христофорович. —?Да еще и ко мне… Хоть бы вокруг посмотрели. Грязь одна.?— В Управе все сверкает,?— возразил Гоголь, не отводя взгляда. —?Грязи там не меньше, зато ложь на каждом шагу. Александр Христофорович усмехнулся, сжимая кулак: кровь не слишком охотно останавливалась.?— Бомгарт также говорил. Вы, господин Писатель, если за идеалами гонитесь, не лучший образец выбрали,?— наспех вытирая ладонь застиранной тряпкой, он продолжил. —?Доктор свое путешествие в эту грязь начал со спасения абсолютного мерзавца. Задавайте уже свои вопросы и проваливайте, не отстанете же. Хуже Лермонтова.?— Это вы Михаилу Юрьевичу рассказали… Ту историю, которую утопленницы ставили? —?тотчас спросил Гоголь. —?Вы и правда служили в Управе? По давней привычке, рассчитывая найти в карманах клочок бумаги и карандаш, Гоголь сунул руку в карман крылатки. Карандаш не нашел, зато нащупал узловатые четки с шлифованным теплым крестом. Мысленно поблагодарив случай за возможность занять руки, Гоголь принялся перебирать узлы: полированный до блеска крест то и дело ловил зеленоватые отблески светильника.?— Так не Торжевский же,?— наконец хмыкнул Александр Христофорович, бросив короткий взгляд на четки, и ощутимо переменился в лице, принимаясь что-то черкать на листе перед собой, то и дело оставляя на бумаге отпечатки невысохшей кровью. —?Занятная вещица. Такие дарят обычно. Откуда у вас??— Пару дней назад на дверной ручке нашлась,?— непонимающе отозвался Гоголь.?— Удивительно,?— буркнул Александр Христофорович себе под нос и тряхнул головой, возвращаясь к вопросам Гоголя. —?Что там про Лермонтова… Ну да. Все раскапывал, чем бы посильнее Губернатору по носу щелкнуть. Видимо, пьяница какой ему и сболтнул, что один мятежник когда-то важным чиновником был. Что в Трущобах оказался, когда попытался жену всесильного Губернатора убить.?— А это правда? —?хрипло уточнил Гоголь, поправляя воротник.?— Чистейшая,?— легко отозвался Александр Христофорович. —?Мятежник струсил, предпочел умереть где-то в грязи, но сам…?— И за это вас… За его жену? —?Гоголь сам не понимал, почему продолжал спрашивать очевидные вещи.?— Натравили псов,?— кивнул Александр Христофорович, заметно поморщившись: от воспоминаний и без того обезображенное лицо уродливо перекосилось.?— Почему ее? —?Гоголь продолжал сыпать вопросами. В коротких ответах Александра Христофоровича читалось больше правды, чем в самом обстоятельном рассказе Губернатора. Да и вот это презрение к самому себе, что слышалось в каждом слове, почему-то вызывало у Гоголя не пренебрежение, а неясное понимание.?— Вы же слыхали о Василии Семеновиче Решетове? Том самом, что Город создал? —?Александр Христофорович снова покосился на четки в руках Гоголя и принялся штриховать что-то обломком карандаша. —?Когда почти тридцать лет назад он из Города сбежал, Башней стала руководить Ольга Васильевна, жена Якова Петровича. Гоголь прищурился, вспоминая Лермонтовское представление, и невольно пожалел, что так много смотрел не на сцену, а в сторону ложи Данишевских:?— Почему она? В те годы, женщина?— и в учениках у такого мастера??— У Василия Семеновича не было сыновей, жена умерла вскоре после его отъезда из Города. Зато была любимая дочь Ольга,?— ровным тоном произнес Александр Христофорович. —?И был подающий надежды талантливый юноша, загоревшийся идеей Города ничуть не меньше самого Решетова.?— Гуро,?— полуутвердительно произнес Гоголь.?— Гуро Яков Петрович,?— согласился Александр Христофорович, сжимая обломки карандаша и откидываясь на спинку деревянного стула. —?Решетов предпочитал всю власть держать в семье. Как любой государь… Кажется, эта его идея и Гуро пришлась по вкусу. Только вот сыновей и у него не родилось. Гоголь кивнул, снова вспоминая представление, и вдруг понял, что ответа на свой вопрос еще не получил.?— Значит, дочь Решетова слушались и аптекари, и крысоловы,?— спокойно проговорил он, будто бы не замечая, как одобрительно кивнул Александр Христофорович. —?Город стоит на аптекарских снадобьях, и если разрушить Башню, падет и Город??— Теперь уже нет,?— с горечью ответил Александр Христофорович. —?Настоящая власть тогда была в руках Решетова, а Башня оставалась независимой от Управы. Теперь же… Скажу так. Господин Данишевский, при всех своих талантах, не контролирует и четвертой части происходящего в его ведомстве. Прикусив губу, Гоголь кивнул. Башня пошатнулась, но… Почти тридцать лет назад. Только Александр Христофорович сам обмолвился, что здесь гниет уже шестнадцать лет.?— Было не так. Тогда вы ничего не сделали,?— возразил Гоголь.?— Я другого и не говорил,?— с горечью ответил тот, сжимая кулаки. —?Поздно спохватился. Но Губернатор слишком уж опирался на Башню. Все-таки терпели его там большей частью по старой памяти… Сподвижник Решетова, муженек его дочери. Это сейчас тех, первых аптекарей, почти не осталось. Ульяна только… Да и из крысоловов кто. Руда?— яд. Хоть берегись, хоть нет… Эта отрава в воздухе, в воде, в земле, всюду. Не убежишь. Мне Ольга Васильевна ничего дурного не сделала, так… Обстоятельства. Александр Христофорович прикрыл глаза, снова шумно выдохнув. Гоголь помрачнел: в услышанном было столько холодного расчета, что становилось не по себе. Только та искренность, с которой рассказывал Александр Христофорович свою историю, почему-то подкупала. Что с ними со всеми сделал Город? Почему мерзавцу, планировавшему убийство, он едва ли не сочувствует??— Неприятно такое слышать, верно? Вы молоды еще. В Городе недолго жили,?— хрипло хохотнул Александр Христофорович, с горечью уставившись на Гоголя. —?Это у меня ничего святого, как водится. Вся жизнь такая. Служил императору, участвовал в дуэли?— оказался здесь. Испугался настоящего суда, как и многие. Служил еще первому губернатору?— и пальцем не пошевелил, когда господин Гуро с господином Мазовецким отправили того на покой. Служил Гуро, не в личной гвардии, но охранял его семью?— а в итоге пытался убить Ольгу Васильевну. Так что к первому мерзавцу Города за правдой пришли, Николай Васильевич.?— Почему вы хотели ее убить? Почему не получилось? —?шепотом вновь спросил Гоголь, замечая новые пятна на рисунке Александра Христофоровича.?— Не хотел, чтобы Яков получил еще больше власти. О Городе, будь он проклят, беспокоился,?— Александр Христофорович попытался пригладить волосы, но вышло только хуже: несколько прядей прилипли в засыхавшей на ладони крови. —?У Ольги Васильевны охраны было предостаточно, вот и не получилось. Хотя случайность, конечно…?— Или Провидение,?— тихо отозвался Гоголь. —?Нельзя оправдать убийство благими намерениями.?— Оставьте эту романтическую чушь,?— скривился Александр Христофорович. —?Жизнь одного человека и жизнь многих тысяч горожан несопоставима. Не желая выводить собеседника из себя, Гоголь промолчал: кто знает, когда еще доведется услышать что-то подобное, да еще и от очевидца тех событий.?— Ольгу я не убил, сам едва не помер… А потом решил, что оно и к лучшему. Как раз Мазовецкий начал заигрываться. На вторых ролях постоянно, а тут?— такой шанс,?— постучав пальцами по крышке стола, Александр Христофорович продолжил. —?Решетов… Ходят слухи, что он до сих пор жив, скользкий мерзавец, проклятый паук… Только тридцать лет прошло, а Решетов и в те годы молод не был. Живой и за Воротами… Чушь. А тогда в этом мало кто сомневался: его тут чуть ли не боготворили. Вот и Казимир Станиславович считал, что сможет потеснить Якова Петровича, если дотянется до Башни. А через кого это сделать удобнее всего? Вот именно, добраться до дочки Решетова. Вся власть в Городе, так или иначе, оставалась в одной семье. И пока Мазовецкий плел интриги против Гуро, мятежников все устраивало, я тоже решил не влезать. Тяжело закашлявшись, Александр Христофорович погасил один из зеленых светильников, поднялся на ноги и поставил на стол обычный подсвечник. Вскоре по комнате разлилось обыкновенный теплый свет, озаряя стену справа, что все это время утопала в глубокой тени. Гоголь смог рассмотреть несколько рисунков: черных, размазанных, но явно изображавших чьи-то лица.?— Вы сказали ?мятежников?. Я думал, что вы были первым в Трущобах,?— негромко спросил Гоголь, чтобы заполнить паузу. На стол, тем временем, опустились две глиняных сколотых по краям чашки и кувшин.?— Недовольные есть всегда, это человеческая природа,?— мрачно ответил Александр Христофорович, плеснув в чашки воды. —?Как думаете, когда первый губернатор умер, что случилось с его начальником охраны? Тут или такая же смерть, или… Александр Христофорович широким жестом обвел комнату и сделал пару глотков из чашки.?— И никто за Воротами не знает правды? —?тихо спросил Гоголь, не притронувшись к чашке.?— Знает, конечно же,?— отмахнулся Александр Христофорович. —?- Бенкендорф, думаю, сам это распоряжение отдал… По поводу прошлого губернатора. Семью только не тронули: тут Гуро проявил поразительное благородство. Говорят, внук первого губернатора теперь в темном мундире служит. Тарасевич Павел Семенович, слышали про такого? А вот начальник охраны?— тут и приказа не нужно. Убили бы, если дотянулись. Подробностей не знаю: тот сбежал и довольно долго еще здесь прожил. Когда я здесь оказался, он уже умирал… Руда его задушила. Так что был один Мятежник, стал другой… Разницы никто и не заметил. Не я первый, и не я последний. Все мы рано или поздно уйдем в эту ядовитую землю. Гоголь долго молчал, обдумывая сказанное, и наконец понял, что еще упустил. Самое важное.?— Губернатор хотел больше власти,?— вдумчиво произнес он. —?Что это значит? Ему и так все подчинялись. Он мог поставить на любой пост своих людей. Накопить силы, разобраться с заговорщиками в Трущобах, хоть сравнять это место с землей, а жителей выгнать к крестьянам. Какой власти он хотел? Александр Христофорович ответил не сразу. В пару глотков опустошил чашку, с грохотом опустил ее на стол, вернулся в кресло и сплел пальцы в замок. Дыхание казалось хриплым, хотя воздух без зеленоватых светильников стал намного свежее.?— Я думаю, это идея самого Решетова. Власть Губернатора за Воротами практически безгранична. С каждым годом связываться с Империей все сложнее. Уехать почти невозможно, через болота и горы не перебраться, все письма вскрываются и читаются… Город получает столько свободы, но остается частью Империи, верно? —?неторопливо начал Александр Христофорович: глаза его вдруг полыхнули неясным огнем. —?Губернатор обязан подчиняться Бенкендорфу. Формально именно тот остается начальником над Городом. Есть еще господин Аракчеев, который успешно управляет своими поселениями, не допуская своеволия, как у Якова Петровича. Но все они?— лишь подданные Государя. Император стоит над всеми. Его закон. И это в Городе медленно забывается. Внимательно слушая, Гоголь подался вперед. Не хотелось пропустить ни единого слова.?— Как думаете, человек, в руках которого десятилетиями собрана вся власть над такими землями, такими богатствами, захочет делиться? Или, быть может, подчиняться кому-то? Не забывайте, все здесь травятся рудой. И Губернатор. Так почему он должен подчиняться господину Бенкендорфу? —?Александр Христофорович улыбнулся одними губами: лицо снова перекосило. —?Империя уже помогла закрыть Город от внешнего мира. Аптекарскими снадобьями снабжают Аракчеевские поселения. Наверняка слышали, как пара отрядов аракчеевских ухитрилась за единственную ночь переломить ход войны с османами? Хитрые, бесстрашные и бездушные… Перебили охрану и обезглавили военачальников. Армия на утро погрузилась в хаос. Такие возможности… И этими снадобьями, Николай Васильевич, поят детей в сиротских домах. И юношей, и девушек. Не первое десятилетие, между прочим. Губернатор желает полной независимости. Собственное войско. Править в собственном государстве, не меньше. Гоголь облизнул пересохшие губы. В Город в последние годы перебирались военные, инженеры, да кто только не ехал. Все это легко было отыскать в архивах, и много раз перебиравший старые папки Гоголь прекрасно помнил многочисленные имена и профессии. Население все прибывало, даже в Башне стало больше служащих.?— Это какое-то безумие,?— мрачно отозвался Гоголь. —?Против всех сил Империи даже такие отряды… Невозможно.?— Все в Городе?— безумцы, но Яков Петрович?— самый главный из них,?— взгляд Александра Христофоровича вновь скользнул по четкам в руках Гоголя. —?Уверен, Решетов планировал устроить все во много раз раньше, но эти игры с Мазовецким всем спутали карты. Гуро отвлекся, опасаясь не только за себя, но и за семью. А теперь… Вы же не глупый, наверняка уже многое разузнали. И сюда пришли в последнюю очередь. Чувствуя, как рубашка прилипает к взмокшей спине, Гоголь снова зажмурился.?— Город не выстоит против Империи. Нас слишком мало,?— наконец выдохнул он. Верить в эту совершенно сумасшедшую теорию отчаянно не хотелось. —?Людей просто убьют.?— Это самоубийство,?— кивнул Александр Христофорович. —?Только Губернатора загнали в угол. Вот-вот Бенкендорф назначит своего человека вице-губернатором, должность которого пустовала почти десять лет. На место Мазовецкого, сильнее которого Яков ненавидел разве что самого Бенкендорфа. Почти под самым носом Губернатора обустроился отряд, лояльный графу: милейшие господа в синих мундирах. Ходят слухи, что сюда, за Ворота, послан Палач… Слышали о таком? Молодчик из Аракчеевских со смертным приговором, уже подписанным Императором. И у Губернатора нет даже шанса отказаться исполнять этот приговор. Любое имя. Друг, кто-то из семьи, преданный соратник… Думаю, Яков Петрович сейчас в бешенстве. Знает, что очень скоро могут прийти и по его душу. А во главе Города встанет… Да хоть тот же Пушкин.?— Этого просто не может быть,?— мрачно ответил Гоголь, тряхнув головой.?— Так проверьте. Я же безумный мерзавец, что мне стоит солгать,?— неожиданно развеселился Александр Христофорович. —?У Якова Петровича спросите. Смелости вам хватит, как я вижу.?— На лжеца вы совершенно не похожи,?— хрипло ответил Гоголь и глубоко вздохнул. —?Вы столько рассказали… Не знаю. Так вы вербуете сторонников? Александр Христофорович улыбнулся снова: широко и искренне. Мгновение?— и обломки карандаша снова шелестели по бумаге.?— Только тех, кто уже одной ногой в могиле. Таких же мертвецов, как и я сам,?— он грубо царапнул ногтями по плохо выбритой щеке. —?Я не проповедник и не зову вас в Трущобы, Николай Васильевич, скорее наоборот. Задавайте свои вопросы, если они еще не закончились, и уходите. Только если что сотворите, на меня вину не перекладывайте. Вон, Лермонтов девицу отравил, а мне муками совести за сказанное страдай? Невольно выпрямившись, Гоголь поежился.?— Эта девушка умирала,?— шепнул он, сам не веря своим словам. —?Я был тем вечером за сценой… С Губернатором. Слышал… Слышал, о чем говорили утопленницы. Она все равно умерла бы и знала, на что шла. Кто бы мог подумать, что он Лермонтова оправдывать станет. Ситуация от этого даже самую малость чище или приятнее не стала. Смерть?— всегда смерть.?— Глупо получилось,?— мрачно произнес Александр Христофорович, замирая, и прикрыл глаза. —?Жаль девушку. Знал бы, что Лермонтов настолько ненавидит Гуро… Промолчал бы. Гоголь чувствовал, как начинает гудеть голова от всего услышанного.?— Что в итоге случилось? Как она умерла? Ольга Васильевна, конечно же,?— промолчать все равно не получилось:?писательская натура требовала узнать ответы на все вопросы.?— Я тогда уже в Трущобах был, всего не знаю. Помню, весь Город на ушах стоял: объявили помолвку старшей дочери Губернатора и Мазовецкого. А слухи о самом Мазовецком и Ольге Васильевне какие только не ходили. Не все же о Губернаторе болтать, а тут такой повод. ?Вестник? писал, будто бы Ольга даже разрешения на брак дочери не давала,?с отцом Варфоломеем шепталась,?— Александр Христофорович скривился, словно увидел у себя под носом не меньше чем полусгнившую свинью. —?В общем, было, о чем посудачить. Губернатор уехал в окрестные поселения с инспекцией, а когда вернулся?— Ольга Васильевна уже на тот свет отправилась. Отравилась. Кто знает, что именно там случилось. Мазовецкий был в Городе, его Губернатор виновным выставил. Якобы недосмотрел. А потом эта случайность… Разбойники напали. На вице-губернатора. Через полгода Бенкендорф статую поставить велел на главной площади. Так что кто там яд выпил, по своей воле или нет?— точно никто не знает. Может, по указке Бенкендорфа дочку Решетова и отравили. Бенкендорф Решетова упустил?— и навряд ли этот побег сумел простить. А может, и сам Гуро решил от неверной жены избавиться. Очень уж вовремя уехал, словно следы какие скрывал. Александр Христофорович поморщился, уставившись куда-то сквозь стену. На виске билась жилка, ко лбу прилипали седые пряди, пальцы чуть заметно дрожали, когда он продолжил свой рассказ.?— Вы же о Губернаторе узнать хотели, Николай Васильевич? —?Александр Христофорович говорил негромко, выстукивая незатейливый марш обломком карандаша. —?Какой он человек? Мерзавец, как и все. Но мерзавец, в руках которого?— огромная власть над каждым из горожан. Мерзавец, так или иначе виновный в смерти собственной жены, которого родные дочери ненавидят… Ни одна в Управе не живет, вы знали? Безумец, способный из-за собственных амбиций отправить на плаху весь Город. Бенкендорф этому только поможет, если продолжит так очевидно вмешиваться. Думаю, в его окружении есть тот, кто доносит Гуро обо всех его планах. И вот эти благородные жесты, на которые получается уговорить Губернатора, бесплатные лекарства, сиротские дома, да что угодно… Все?— только средство, чтобы удержать власть. И в светлую его сторону я не верю. Стиснув в руках четки, Гоголь промолчал. Не будь версия Александра Христофоровича такой безумной и ужасной, он бы поверил: все, буквально все звучало вполне логично. Кроме совершенно потерявшего связь с реальностью Якова Петровича. Не мог такой человек не понимать, чем грозит открытая война с Империей.?— Губернатор говорил, что мятежники хотят превратить Город в аракчеевские поселения,?— безжизненно спросил Гоголь, перебирая узлы на четках. —?Он уверен, что тогда у горожан совсем свободы не останется. Александр Христофорович дернулся в кресле, осторожно опустил обломок карандаша и встал из-за стола, заставляя Гоголя поднять голову:?— То, как выстроены поселения, Городу не слишком подходит, но… —?он вдруг ненадолго замолчал, прикусив губу. —?Их можно сделать лучше. Я несколько раз писал Аракчееву, предлагал… Не важно. Важно только то, что Бенкендорф не справляется. Теряет контроль в Городе. И у горожан есть выбор: либо смерть, либо… Либо граф Аракчеев возьмет этот проект под свой контроль. Милейшая Лизавета со мной не согласна. Она уверена, что Бенкендорф справится, если по эту сторону Ворот окажутся преданные ему люди. Совершенно запутавшись, Гоголь потянулся к чашке. В воде ощущался неприятный металлический привкус.?— Александр Христофорович,?— раздался запоздалый стук в дверь. Гоголь обернулся?— и облегченно выдохнул, замечая в дверях Лизу,?— Нам пора. Уже почти рассвело, а нам по Городу добираться. Коротко кивнув, Александр Христофорович повернулся, взял со стола рисунок и протянул его Гоголю. Языки пламени на свечах чуть задрожали.?— На память. Послушайте доброго совета, Николай Васильевич. Не доверяйте никому и сюда больше никогда не приходите. Правду вы здесь не найдете,?— с горечью произнес Александр Христофорович.Стоявшая у двери Лиза чуть вздрогнула, глядя на то, как Гоголь сжимает в руках не только четки, но и рисунок. Портрет: те же темные волосы до подбородка, тот же внимательный взгляд… Только лицо на две части разделено: одна?— светлая, черепом прорисованная, а вторая?— вся в темной штриховке. Черные пятна тут и там, черты искажены, будто в дурном сне чье-то лицо в тумане привиделось.?— Я и вам на слово не поверю,?— кивнул Гоголь, почему-то увидевший в словах Александра Христофоровича какой-то намек. —?Благодарю за портрет. Теперь ясно, кто учил Тесака рисовать.?— Жаль, что в ближайшее время его карикатуры на страницах ?Обозревателя? вряд ли появятся,?— в тон ему отозвался Александр Христофорович. Мысли о том, чтобы узнать об Оксане, найти Леопольда Леопольдовича, выяснить, что там с детьми, которых спрятали в Трущобах после устроенной Торжевским казни, отошли на второй план. Гоголь даже не вспомнил, что вот-вот на прилавках появится свежеотпечатанный номер с его статьей о Губернаторе: слишком много всего нужно было обдумать. Закутавшаяся в темный платок Лиза?— она вообще успела переодеться и была похожа теперь на простую девицу, спешившую на рынок или за водой,?— не стала засыпать его вопросами. Наверное, все по лицу было понятно. Вывела Гоголя из Трущоб, поручила заботам дожидавшегося их слуги?— и буквально растворилась среди узеньких улочек Города. В Трущобах, в кабинете главного из мятежников, тем временем, погасла и вторая зеленоватая лампада. Александр Христофорович предпочел оставить двери открытыми и теперь некрупными глотками пил воду, пытаясь справиться с давящим кашлем. Доносившиеся из коридора голоса?— взрослые и детские?— лишь напоминали, насколько далекими от истины были его слова о живых мертвецах в Трущобах. Жизнь продолжалась и здесь. Мерзавец, добряк, мечтатель?— мало ли кого можно было встретить среди местной грязи. Для всех время не останавливалось. Для всех существовал и другой мир, помимо того непроходящего кошмара с Губернатором во главе. Мир, в котором ни на кого не спускали черных злобных псов, а темные мундиры не готовы были при первой же возможности схватить и перегрызть глотку ничуть не хуже, чем случайный зверь… Александр Христофорович стоял у стены и рассматривал уже четвертый из нарисованных за последнюю неделю портрет Якова Петровича. Гордый взгляд, надменно поджатые губы… Нельзя было ни на минуту забывать, кто оставался их главным врагом.?— СанХристофорыч, как прошло? —?в кабинете показался хмурый Тесак. Без лишних здравствуйте, доброе утро, отвлеченных разговоров… Знает, шельма, как лучше подойти, чтобы к чертям не отправили. —?Сняли бы вы эти рисунки. Только сами себе хуже делаете. Александр Христофорович поджал губы и отставил чашку:?— И не выпроводишь нашего писарчука, Тесак. Уже ничего не понимает, а все вопросами сыпет. А вот за Лизавету?— большое спасибо, ты же ее отвлек? Не хотелось, чтобы она под дверью мешалась.?— Не стоило ему всего рассказывать. Я вас знаю, умеете страху нагнать. Он бы пригодился. Человек-то хороший, уж я-то знаю,?— чуть ссутулившись, Тесак сильнее нахмурился и шагнул ближе. —?Он нам всем полезен мог быть. Сами говорили, не знаете, когда все начнется. А тут… Вы же его выставили. А ну как и правда больше не придет??— Придет, Тесак. Обязательно придет,?— отозвался Александр Христофорович и отвернулся от рисунков, заложив руки за спину. —?Особенно после того, как я попросил этого не делать. Пусть пока убедится, что не солгал… Лишь бы выжил. Не думаю, что эти четки ему по доброте душевной кто-то подарил. Ты мне лучше вот что скажи. Сколько людей согласилось нас поддержать? Думаю, у нас не больше пяти дней осталось. Мы успеваем?