Глава 19. ...что не озираюсь робко (1/1)

От стоявшего в комнате тяжелого запаха полыни хотелось чихать. Низкие потолки давили, а неприятная полутьма не позволяла разглядеть деталей. Более-менее светло было лишь у самого окна, чуть поодаль от тяжелого стола. Проводивший сюда Пушкина высокий парень в странной шляпе сам входить не стал. Двери тихо хлопнули, не позволяя задать внезапно возникший в голове вопрос. Пушкин вдруг подумал, что видел этого парнишку где-то в редакциях, но никак не мог вспомнить, в какой именно. ?Обозреватель? или ?Вестник?? Точно не в ?Ведомостях?. Хотя, конечно, было бы красиво: человек из Трущоб?— и в редакции карманной газеты Губернатора. Пока Пушкин собирался с мыслями и размышлял, с чего бы начать разговор, в комнате раздался голос: заметно хриплый и будто бы усталый.?— Я слышал, у вашего друга серьезные неприятности,?— невысокий седой мужчина, повернувшись к Пушкину неестественно прямой спиной, разливал по мутным стаканам крепко пахнущее спиртом пойло. —?Недопонимание, с позволения сказать. С господином Торжевским. Пушкин, медленно поворачиваясь, осмотрел комнату, дернул на себя дверь, проверяя замок, и, прислонив трость к стене, уселся в предложенное потрепанное кресло у самого окна. Шея вспотела: затхлая сырость и грязь Трущоб были в новинку для привыкшего к городскому комфорту Пушкина.?— Боюсь, они друг друга слишком хорошо поняли,?— с неохотой заметил он, потирая переносицу. От наполнявших комнату запахов спирта и полыни порядком мутило.?— Тоже не лучший из вариантов, вы правы,?— мужчина, все также не оборачиваясь, одним махом осушил один из стаканов и снова наполнил его на четверть. От быстрых движений шевельнулись приколотые к стене листы: разобрать, что на них изображено, никак не получалось. Не хватало света. —?А что Губернатор??— Прошу прощения? —?Пушкин решительно не понимал, к чему ведет его собеседник.?— Губернатор вашего друга верно понял? —?мужчина наконец повернулся, в два чеканных, как у военных, шага, преодолел разделявшее их расстояние и протянул Пушкину один из стаканов. Полы протяжно заскрипели, а за дверью послышались приглушенные голоса. В грязном окошке мелькнула неясная тень.?— Губернатор оказался на удивление прозорлив,?— едко заявил Пушкин и скривился, принюхиваясь к стакану. Вблизи запах приятнее не стал. —?Гадость.?— Согласен,?— равнодушно отозвался мужчина, машинально потер глубокий шрам на щеке и коротко отсалютовал стаканом, прежде чем выпить его одним махом. Гордо вскинув голову, Пушкин последовал примеру собеседника. Самогон (кажется, что-то подобное на окраинах продавали) ободрал горло, тотчас отзываясь приятным теплом.?— Я даже жалею, что не смог лично оценить представление. Только по рассказам слышал. Поздравьте своего друга с таким успехом. Даже нам в Трущобах не всегда удается наделать столько шума. И все-таки, почему пришли именно вы? Михаил Юрьевич отчаянно не хотел вас в это вмешивать,?— мужчина с грохотом придвинул к себе колченогий стул. Потянувшийся было к тяжелой трости Пушкин мгновенно себя одернул и выпрямился в кресле. Разговор как-то внезапно вернулся от непонятного к деловому, а самогон?— удивительно, выпил-то всего ничего,?— слишком уж быстро ударил в голову, мешая собраться. Зато неясная дурнота от местных запахов отступила.?— Кто кого впутывает еще,?— пробормотал он себе под нос и понял, что говорить этого не стоило. Пушкин откашлялся и заговорил преувеличенно-бодро:?— Не имеет значения. Это я, а не Лермонтов, должен был говорить с вами с самого начала. Если Михаил Васильевич вдруг чем-то недоволен… Я без пяти минут вице-губернатор. И своих друзей защитить сумею.?— Гуро такие пустяки не останавливали. Ни служившего Империи друга, ни собственную жену не пожалел,?— задумчиво протянул мужчина, опускаясь на стул. —?Казимир Станиславович свой пост не день и не два занимал, знаете ли. У Ольги за спиной и вовсе… Я-то все помню. Не одурел еще среди этих грязных нор и рыданий. Не боитесь? С огнем играете. Хотя… За дуэль же здесь оказались? И друг ваш?— тоже… Такую похожую дуэль, которой легко было избежать. Удивительное совпадение. Буйный темперамент. Под пристальным, пронизывающим взглядом собеседника Пушкин вскинулся: кровь к щекам прилила. Чужие попытки сунуть нос в их с Лермонтовым жизнь чертовски раздражали. Вдобавок ко всему, после проклятого вечера в ?Доме утопленниц? Пушкин не мог расслабиться не только из-за деятельной неприязни Торжевского. Его неравнодушный ко всему на свете друг-литератор хоть и говорил, что будет осторожен, явно затеял тайную переписку через собственных слуг. Ни одной записки перехватить не получилось: следы терялись даже не в Трущобах, а просто среди случайных людей. Зато один из служилых проговорился, что переписывается господин Лермонтов не по-русски. Вот что снова затеял? С кем связался? Как его из этой истории потом вытаскивать? Как тут с нервами совладаешь.?— Не ваше дело,?— огрызнулся Пушкин, забывая, с кем беседует и зачем вообще сюда пришел. —?Сами-то разве не так же здесь оказались? Не говорите, будто прошение добровольное. Тоже дуэль. Мужчина переменился в лице. Стиснул стакан?— костяшки пальцев побелели. У виска жилка запульсировала.?— Подготовились… От графа узнали, конечно,?— с паузами произнес он, поджав губы. —?Дуэль-то не моя, друг попросил… Глупо, теперь уж знаю. Я был из первых, кого сюда отправили. Выбор дали… За былые заслуги. Или сюда, или в глушь, сельским приставом. А здесь?— даже не разжаловали, место при Управе дали. Пока разобрался, что к чему, все в Городе слишком сложно стало. Запуталось, как нитки у дурной хозяйки.?— Ваш самогон всем язык развязывает? —?насмешливо спросил Пушкин, уставившись в пустой стакан. —?Вы, к слову, тоже не особенно боялись. Я слышал, что вы и покушение на жену Якова Петровича готовили.?— Готовил,?— с неожиданной злостью отчеканил мужчина, убирая за ухо седую прядь. —?И передумал. Мои планы Ольга Васильевна пережила, а вот интриги своего мужа?— сами знаете. Я-то думал… К черту. Торжевский, проклятый шакал, до сих пор живой… Наглая сволочь. Я думал, Гуро следующим к праотцам отправит именно его, только ошибся.?— Шакаленок лучше иного пса служит,?— Пушкин пожал плечами. —?Не хотел оскорбить. Слухи… Мужчина только скривился и махнул рукой.?— Всегда был плохим переговорщиком,?— искренне выдохнул Пушкин и опустил пустой стакан на пол. —?Я не за этим, в душу лезть тоже не хотел.?— Без этого разговор бы дальше не пошел. Не люблю все эти недомолвки,?— отозвался мужчина, повторяя жест Пушкина и сплетая пальцы в замок. —?Ну? Пушкин кивнул, собираясь с мыслями. Его собеседник, сидевший на кривоногом стуле в грязной комнатушке непонятной покосившейся избы, никак не выглядел грозным врагом Губернатора. Седой, всклокоченный, с многочисленными старыми шрамами на лице, с серыми кругами под глазами, словно от многодневной бессонницы… Только сияющий взгляд и гордая выправка выдавали его душу с потрохами. Человек, вот уже шестнадцать лет возглавлявший повстанцев. Тот, кто взял под опеку всех многочисленных беспризорников и бедняцких детей в Трущобах, не желая, чтобы те оказывались в губернаторских сиротских домах. Лишь его стараниями все противники Губернатора не сгнили на рудниках. Конечно, безумные идеи, отчаянная, почти слепая ненависть к Губернатору и непонятные многим идеи преобразования Города отталкивали многих. Но… Никого более влиятельного, к кому мог бы прийти каждый несогласный, в Городе не было. Такие просто не жили долго. Невозможно в одиночку воевать сразу против всех. Зато Александр Христофорович это очень быстро понял. Он вообще довольно быстро учился на собственных ошибках. Похоже, именно потому и выжил.?— Указ на меня уже подписан,?— негромко начал Пушкин, чуть придвинувшись. —?Граф недоволен происходящим в Городе и, полагаю, смена губернатора?— лишь вопрос времени.?— Но это время нужно еще пережить,?— понимающе кивнул Бинх.?— Скорее выйти из наших обстоятельств, не растеряв самого важного,?— Пушкин потер глаза. —?Губернатор не устраивает нас всех. Я предлагаю действовать вместе. Просто осторожнее. Эти нападения на него…?— Не моих рук дело,?— грубоватым тоном отрезал Бинх. —?В том, что происходило, я не замешан. Пушкин смешался:?— А кто тогда??— Неужели граф вам не рассказал? —?Бинх нахмурил брови. —?Вы же слышали о нашем Ревизоре??— У Ревизора другая работа,?— тотчас возразил Пушкин, внутренне холодея от неожиданной догадки.?— Ревизору в помощь послан гость,?— отрывисто бросил Бинх, поднимаясь на ноги и складывая руки за спиной. —?Гость, который сам не знает основной цели своего путешествия. Из тех аракчеевских, что в турецкую кампанию за одну ночь изменили ход всей войны. Не губернаторским собачонкам с такими тягаться. Посмеют слово сказать против?— и их прирежет, как мятежников. Особое разрешение…?— Господи помилуй,?— выдохнул Пушкин. —?Палач? Сколько он уже здесь??— С неделю, как я думаю,?— пожал плечами Бинх и снова уставился на Пушкина пристальным взглядом. —?Так что? Все еще желаете моей помощи? Что Аракчеев, что Бенкендорф?— в столице, рядом с Государем, что хотят?— то и нашептывают. Представляете, с какими силами хотите сражаться и своевольничать? Прикусив губу, Пушкин поднялся на ноги и решительно протянул Бинху руку:?— Да. По чью душу пришел Палач, похоже, даже Губернатор еще не знает. Всеми планами граф поделиться не удосужился. Я не хочу остаться в Городе один против своих возможных врагов. Я могу считать вас союзником? Бинх криво усмехнулся:?— Не побоитесь даже с безумцем связаться??— Я вам полезен,?— равнодушным тоном отозвался Пушкин, игнорируя вопрос и наконец вспоминая имя мальчишки в смешной шапке. Вот о ком с утра болтали темные мундиры, вот кто ухитрился разместить в утреннем ?Обозревателе? портрет их с Лермонтовым Катарины. —?Вы потеряли своего человека в редакции, так что ?Ведомости??— к вашим услугам. Не все ваши люди могут приходить сюда за инструкциями, я понимаю. Недовольно скривившись, Бинх кивнул и с готовностью пожал руку. Довольно улыбаясь, Пушкин подхватил трость, собираясь уходить. По краю сознания скользнула непрошенная мысль. Что-то странное почудилось во взгляде Бинха. Словно… Не особенно и нужен был ему выход на другое издание. Слишком просто, даже давить не пришлось или доказывать собственную искренность. Неужели в редакции Кузнеца у повстанцев оставался свой человек? Абсурдная идея о том, что таким человеком мог бы оказаться Гоголь, была тотчас отброшена. Губернаторский писатель?— из повстанцев? Нет, слишком уж крепкий у местных самогон.***—?И что же наш дорогой Михаил Юрьевич? —?скучающе отозвался Губернатор, продолжая вглядываться в книгу. Желтоватые страницы то и дело тихо хрустели: их трепал начинавшийся вечером ветер. Заметно холодало: до морозов, конечно, еще далеко, но утро обещало быть зябким. Вот только Губернатора, похоже, это мало беспокоило: за весь разговор он ни разу даже воротник пальто не поправил. Двое черных псов дремали у его ног, а третий не отводил взгляд от застывшего на месте подобно статуе Торжевского.Странная, если подумать, идея для такого занятого человека, как Губернатор: устроиться за столом прямо на террасе у Управы, в не самую прекрасную погоду. И чем, казалось бы, Сады не угодили или один из многочисленных кабинетов? Скоро совсем глубокая осень наступит, и так припозднилась природа. Первые заморозки, грязь… А там и зима не за горами. Болота в их краях не промерзали. Снег, дай бог, недели две лежит?— и тает, остальное ледяными дождями выпадало. Проклятое место. С другой стороны, мало ли, какая блажь в голову чиновнику иногда придет. Да и Губернатору ли, у которого чуть ли не в личном владении Башня с ее аптекарями, бояться простуды. Стоявший на столе чай давно остыл: к тончайшей фарфоровой чашке, казалось, вовсе никто и не притронулся. Обстоятельный доклад Торжевского по обеспечению безопасности Города, то есть обо всем, начиная с плутавшего где-то в Трущобах Палача и заканчивая именем мастера, у которого из-за Ворот Елизавета Андреевна Данишевская заказала отрез ткани для платья, Губернатора мало занимал. Информация?— вещь крайне полезная, но иногда некоторыми мелочами можно пренебречь. Особенно если вопросом занимался Торжевский: все неразрешимое и критичное было бы озвучено тотчас в кратчайших формулировках. А если Михаил Васильевич позволил себе рассуждать по поводу наглеющего с каждым днем Лермонтова, то важные вещи давным-давно закончились. Признаться, именно сейчас у Губернатора было слишком много забот, чтобы уделять достаточно времени текущим вопросам. Отчаянно важных забот. Потому вечерний чай с книгой вовсе не был каким-то приятным способом скоротать свободное время. Книгу проклятого безумного итальянца сюда прислали когда-то давно всего в двух экземплярах, по запросу Бинха, когда тот был еще одним из чиновников при Управе. О перешедшей незримую черту, установленную приказом, переписке своего служащего с Аракчеевым Губернатор узнал слишком поздно: Ковлейский до последнего считал, что большой опасности в таком нет. Дружба, будь она неладна. Бинху идеи города будущего понравились… Кто теперь точно скажет, кроме самого Александра Христофоровича, Аракчеев ли намекнул на схожесть своих поселений и идеального города, что описывался в книге, или же Бинх сам до такого дошел… А теперь всю эту ересь из Трущоб, недопонятую и переиначенную, так просто не вытравить. Еще и сам Бинх это именем Аракчеева прикрывает. Глупость невозможная. Разве Аракчееву бы пришло в голову звездочетов и армию смешать? Не во имя Солнца или еще какого светила Палачи проливали кровь. Во имя Бога?— и сила их веры аптекарскими эликсирами только подкреплялась. Именно это одновременно пугало и радовало Губернатора. С одной стороны?— безумные, готовые на все ради своего Графа фанатики, а с другой… Если поставки из Города прекратятся, то и сила этих фанатиков вскоре иссякнет. Разве за Ворота уходило достаточно эликсиров, чтобы делать объемные запасы? Да и опасно такое хранить. Перевозить-то опасно. А ну кто нападет? Жаль, что рядом с Графом у него своих людей не было. Шпионов вербовать из-за Ворот получалось плохо. Потому вся его необъявленная война с Аракчеевым шла вслепую. Все их дело?— один большой риск. Слишком много влиятельных противников. Но если не решиться, кто знает, когда эти враги нападут. Такие как Бенкендорф и Аракчеев даже если и не объединятся, до кого угодно доберутся и сожрут, со страниц истории вымарают. Счет давно уже на дни пошел. Сегодня?— последние часы, чтобы подготовиться, а завтра… А завтра он поставит на кон единственное, что у них осталось. Торжевский о задуманном еще не знал. Не потому что Губернатор его в чем-то подозревал. Хотя, конечно же, для Бенкендорфа именно Торжевского сделать Всадником-Ревизором было выгоднее всего. Но… Уж в чем, а в тонкой натуре и непростом характере своего названного сына Губернатор никогда не сомневался. Торжевский скорее бы сам себе горло перерезал или в Трущобы к Бинху послушником ушел, чем стал бы служить Бенкендорфу. Слишком хорошо с самого детства понимал, чего лишился из-за Его Светлости. Что заперт в Городе с рождения, что даже своего родного отца не знал никогда его стараниями, и вряд ли узнает. Хотя в том, что до последнего Торжевскому есть хоть какое-то дело, Губернатор все же немного сомневался. Причина была в самом замысле Губернатора. Да и планы Торжевского иногда заметно проигрывали его же импровизации на ходу. Играючи разобраться с собственными врагами?— куда более красивый жест. Кроме того, Губернатор лучше Торжевского понимал: уже пролитой крови за сделанное мало. Одной лишь смерти будет недостаточно для всех сторонников Бенкендорфа. Хотя, казалось бы, что легче, чем незаметно отравить врагов. Идея родилась внезапно: ровно в тот момент, когда Пушкин так бесстрашно намекал на свой особый статус. Все вокруг считают, что он, Губернатор, в Управе рехнулся, вцепился во власть, словно именно к этому сводились все его желания. И теперь, когда власть из рук начала уплывать, он пребывает в такой панике, что происходящего под своим носом не видит. Интриги они плетут… С кем-то за Воротами сговорились. Болваны, если сильнее не сказать. Нельзя противника недооценивать, нельзя упускать из виду ни одной фигуры. Вот как он сам того же Лермонтова, наглого юнца, всегда в своих планах учитывает. Как ни разу не забыл о крысоловах, проблемой которых когда-то занималась Ольга Васильевна, и которым о существовании власти Губернатора раз за разом теперь напоминал Торжевский. Как никогда не забывал, что обе его дочери тоже выросли далеко не послушными и бессловесными дамами, сияющими на балах. Как ни разу не забывал, что где-то за Воротами до сих пор разгуливают и Темный, и Решетов. Как за много лет не потерял связи с Доротеей и многими другими своими давними знакомыми, что в столице, что в Европе. Как не поленился раскопать прошлое совершенно случайного, казалось, писателя?— Гоголя, и найти там очень интересные подробности. Город, хоть и стоит особняком, хоть и варится в своем безумии за высокими Воротами, к Империи куда ближе, чем многим кажется. И связи с большим миром куда теснее, чем предполагают при Государевом Дворе. Губернатор жил в этом слишком много лет, чтобы совершать совсем уж глупые ошибки. И потому даже ставшие неприятным сюрпризом покушения не нарушили его планов. Все находилось под контролем. В этих местах он был хозяином. Он сам, а не Бенкендорф. Нельзя управлять такими землями извне, имей ты хоть десять тысяч шпионов. За всем не уследишь, меры принять не успеешь. А Всадник… Что Всадник. Неприятно, но справятся. Губернатор знал одно: или он сумеет Город защитить, или государевы люди от Города камня на камне не оставят. Как Святой Город зальют кровью, а землю смешают с солью, чтобы ничего здесь никогда боле не уродилось. Только последнего, покуда он жив, не случится. Негромко вздохнув?— Торжевский снова просил дозволения допросить Лермонтова, пока Пушкин официально не назначен,?— Губернатор медленно закрыл книгу и нетерпеливым взглядом уставился в сторону ворот Управы. Уже смеркалось, а ожидаемый гонец или, правильнее, посланник, все не возвращался. Неужели проблемы? Сердце от вполне логичного предположения невольно пропустило удар. Чай, не чужие люди… Никогда Губернатор не привыкнет, кто именно и как ему служит. Большей верностью Городу мог похвастаться разве что Торжевский. Но то?— Городу, а тут… Ему, Губернатору? Или его семье? Не такой уж и многочисленной, если подумать… Появившиеся вдалеке очертания облаченного в темное всадника заставили Губернатора забыть о разыгравшихся тревогах. Послышался лай псов, охранявших ворота, не столько грозный, сколько просто громкий. Всадник этот псов чуть ли не своими руками выхаживал, на псарни после любой отлучки первым делом заявлялся, так чего они будут на него рычать… Торжевский тотчас замолчал, машинально опуская руку на эфес сабли, повернулся на звук?— и прохладно улыбнулся. Разве что во взгляде промелькнул намек на веселье.?— Кажется, господа в синих мундирах и дальше будут спокойно сидеть на своем хуторе,?— ровным тоном произнес он, не особенно скрывая насмешку. Всадник, ненадолго остановившийся у ворот, чтобы то ли что-то выслушать, то ли что-то сказать одному из часовых, бросил взгляд на крыльцо Управы, пришпорил коня и помчался вперед. Мудрено повязанное вокруг головы всадника полотно, однако, даже не шевельнулось, не то чтобы сбиться. Плотная темная ткань на манер арабских кочевников закрывала лицо, оставляя открытыми лишь глаза. Ни украшений, ни даже иголки не видно было: оставалось разве что догадываться, на чем так крепко держалось полотно. Однако ни странный наряд, ни сероватая пыль, покрывавшая одежды и сапоги нисколько не мешали всаднику заставить остановиться коня буквально в нескольких шагах от Губернатора. Тяжелая скатерть от порыва ветра колыхнулась, а фарфор зазвенел. Торжевский чуть недовольно поджал губы, но склонил голову в знак приветствия.?— Чаю? —?легко спросил Губернатор, скользнув взглядом по упряжи. Из ножен выглядывала шашка, рукоять которой была заляпана чем-то потемневшим, напоминавшим кровь.?— Все прошло так, как задумано? —?от внимательного взгляда Торжевского тоже не ускользнуло нечищенное оружие. Всадник медленно кивнул и гордо вскинул голову, будто бы давая понять, что нет причин для беспокойства. Спешиваться он не спешил.?— Тебя не зацепили? —?глухо спросил Губернатор, но ответа тоже не получил. Повторять вопрос он не стал, словно в таком поведении не было никакого неуважения.Всадник, ненадолго выпуская поводья, стянул перчатки, демонстрируя белую кожу без единой царапины, разве что суховатую и мозолистую. С запястья из-под рукава сполз недлинный шнурок, дважды оборачивавший руку всадника. Мудреное плетение из темных, почти черных нитей, и какого-то другого материала?— блестящего, который слишком выбивался из общего полотна. Словно срезанная прядь волос, разве что выгоревшая до сероватого оттенка на солнце.?— Им повезло меньше? —?уже не скрывая веселья, спросил Торжевский. Из-под платка послышался глухой звук: всадник согласно хмыкнул.?— Как я уже говорил Якову Петровичу,?— продолжил Торжевский и заложил руки за спину,?— с этим отрядом мои люди готовы разобраться. Выйдем с минимальными потерями. Один-два раненных, не более. Полчаса у лекарей, и все.?— Твои люди понадобятся для другого, но этот вариант я не исключаю,?— почти мягко заметил Губернатор, вновь поднимая голову ко всаднику. —?В этом нет необходимости, верно? Всадник запустил руку в карман и бросил Торжевскому пустой зеленоватый флакон. Тот осторожно вытащил пробку, принюхался и снова улыбнулся, чуть кивнув:?— Эти тоже наши, значит. Красиво. Конь беспокойно переступил с ноги на ногу, когда всадник вдруг медленно, но уверенно мотнул головой и указал на флакон. Торжевский нахмурился:?— Данишевские у них бывали. Так и знал…?— Не страшно,?— Губернатор с силой ударил тростью о камни. —?Это из моих запасов. У Ульяны достаточно средств, о которых в Башне не слышали. Данишевский о составе не знает. Но глаз с него не спускать, ясно? И всадник, и Торжевский с готовностью кивнули.?— Прекрасно. Завтра с утра?— ко мне. К обеду у нас готовятся торжества в честь любезного Александра Сергеевича,?— Губернатор улыбнулся одними губами и, казалось, посерел лицом. —?Мы должны поздравить его… С учетом всех былых заслуг.?— Я вечером выставлю в караул у Ворот и у почтовых самых надежных людей,?— с готовностью начал Торжевский. —?Скольких в мундирах следует готовить к торжествам? Губернатор чуть отпустил трость, пальцами скользнув по рукояти в виде головы орла, и негромко, почти невесомо ответил:?— Всех, кто не занят более важными вещами, Михаил Васильевич. В парадной форме. Чтобы в глазах рябило от начищенных пуговиц. Чтобы все гремело и грохотало,?— он ненадолго замолчал, вскинул голову и выжидающе уставился на всадника. Тот, заметно дернувшись, вытащил из-за пазухи пухлый неподписанный конверт. Торжевский стоял неподвижно и молчал: словно пытался осознать прозвучавший приказ. Губернатор с готовностью вцепился в бумагу, чуть прищурился и с любопытством перевернул конверт, поднес к глазам, словно бы под особым углом подставляя его солнцу… Мгновение?— и на лице Губернатора появилось самое настоящее ликование.?— Михаил Васильевич? —?весело протянул он. Торжевский тотчас исправился: коротко кивнул, не пытаясь даже уточнить приказ. —?Чудесно. А что у нас с Тарасевичем??— Есть предположение, что еще одно покушение состоится завтра,?— осторожно ответил Торжевский. —?Парню скажут, когда можно выбраться из Трущоб.?— Еще бы, у меня времени-то до вечера… Ему никто не должен мешать, пусть приходит,?— Губернатор опустил конверт, снова воззрившись на всадника. —?Займешься? Случайные жертвы нам ни к чему. Не забывайте, все они?— горожане. Тот кивнул, снова не проронив ни единого звука. Торжевский щелкнул каблуками.?— Свободны,?— бросил Губернатор расслабленным тоном, поворачиваясь к крыльцу. Черный пес, тихо рыкнув на ударившего копытами коня, засеменил следом за хозяином.***?— Все очень просто, Николай Васильевич,?— негромко ответил ему Данишевский, лениво перебирая пузырьки в деревянном лотке. —?Особенно если он прочел вашу статью… Там же Лермонтов будет. А Лермонтов?— ставленник Пушкина. Даже если Губернатор ничего не затеял, лишний раз покажет, кто на самом деле главный писатель Города. И, насколько я могу судить, господин Губернатор в сложившихся обстоятельствах это не может не подчеркнуть. Понимавший Данишевского через фразу Гоголь невольно дернул плечами. В эту сторону политики он точно не рвался. Да и показывать всем, что поддерживает Губернатора, ему отчаянно не хотелось. Ему бы самому разобраться, что он о нем думает, а его уже на баррикады подталкивают со всех сторон. А как разобраться, если на деле оказывается, что все врут? Яков Петрович был прекрасным лжецом и актером, это бесспорно. Жестокости и смелости в нем тоже хоть отбавляй. А остальное… Нет, особой приязни и расположенности к Губернатору Гоголь точно не испытывал. Но понять, хотя бы отчасти понять то, что Губернатор делал на его глазах, Гоголь, к своему собственному удивлению, оказался вполне способен. И это, не совпадая с привычным образом тирана-правителя, здорово запутывало.?— Не хочу ко всей этой истории иметь никакого отношения,?— в сердцах бросил Гоголь, поднимая взгляд на стоявших рядом Якушина и Данишнвского. —?Я не вызывался. Это был заказ, и кто знал… Медленно поправив воротник мундира, Якушин скривился, даже не попытался удержать лицо. Проходивший мимо мужичок испугался и стянул шапку, низко кланяясь. Небольшая ярмарочная площадь, что находилась ровнехонько между Трущобами и основной частью Города, пустела на глазах: люди вовсе не спешили к развернутым аптекарскими лавочками. Торговки сворачивали мешки, складывали товар и исчезали в полутемных переулках Трущоб. Местные лавочники предпочитали закрыть ставни и убрать товар с прилавков.?— Вами крутят как хотят, Николай Васильевич, а вы и не замечаете,?— только и сказал Якушин, коротко кивнул и зашагал к самому краю площади, к одной из незакрывшихся лавочек.?— Неприятно такое говорить, но Петр Илларионович не слишком далек от истины,?— горестно вздохнул Данишевский, сочувственно глядя на Гоголя. —?В вас же изворотливости никакой. Вот, все на лице написано. Как думаете?— так и скажете. Хитрее надо быть, что ли, среди таких зверей вращаетесь… Простите, Николай Васильевич. Не хотел обидеть. Просто наивность эта ваша…?— Не ко двору, знаю,?— выдохнул Гоголь и попытался искренне улыбнуться замеревшей в нескольких шагах от них девушке в сарафане. Та закусила губу, но не подошла, как-то неожиданно развернулась, подбежала к закрытой будочке, постучалась и что-то торопливо заговорила высунувшейся женщине. Данишевский, проследив взглядом за девушкой, помрачнел еще сильнее.?— Вообще, Петр Илларионович не со зла. Они со Шпекиным давние друзья, а я слышал, вы дорогому нашему полицмейстеру большую услугу оказали,?— Данишевский замолчал, жестами показывая своим служащим, какие еще ящики следует выставить на прилавки.?— Да ничего я не сделал,?— в сердцах ответил Гоголь, чувствуя неприятный холод в груди. Вспомнилось, как Шпекин делал вид, будто бы вовсе с ним не знаком.?— Сделали. Перед Торжевским слово замолвили,?— Данишевский на свет посмотрел один из флаконов. —?Михаил Васильевич сам рассказал. При всех. Так что… Сами понимаете. Полицмейстеру быть обязанным писателю… Его ошибку скрыть даже не пытались. Девица в сарафане, набравшись смелости, все-таки подошла к одной из лавочек, попросила пузырек (что именно, Гоголь так и не услышал) и очень быстро убежала прочь, нервно озираясь. Данишевский, зашагавший было к ней, выругался себе под нос. Гоголь устало потер глаза. Бессонная ночь отзывалась неприятной болью в висках и затылке. Жизнь полицмейстеру спас, а честь… Немудрено, что говорить с ним не хотят.?— Вы, Николай Васильевич, слишком совестливы для Города, право,?— тихо заметил Данишевский, ищущим взглядом пробегая от одного переулка к другому. —?Нет, мы с Лизой сошлись, что это редкое достоинство. Вам такое положение дано, а вы не пользуетесь.?— Кажется, Михаил Юрьевич считает иначе,?— Гоголь ненадолго отвлекся, выслушивая чумазого мальчишку: тот все боялся даже на глаза Данишевскому показаться. И снова: один флакон, и прочь убежал. Словно и не было никого на площади.?— Кого волнует, что сказал Михаил Юрьевич? Пушкина разве… —?Данишевский повел рукой и прищурился, замечая троих подростков в одежде сиротского приюта, о чем-то говоривших с Якушиным. —?У Лермонтова в голове такое уживается, вам страшно станет. На обедах иногда как скажет, все кругом краснеют. Вы, Николай Васильевич, об этом поменьше думайте, а побольше… Ну вот как с лекарствами. Хорошая же затея. Сколько горожан от подделок травится, наши лекари в ужасе каждый раз. В заметках бы чего написали… Да что же такое. Хоть самому по Трущобам иди. От досады в голосе Данишевского Гоголю стало не по себе. Никто из Трущоб не рвался получать лекарства. Из недоверия ли? А ведь Данишевский говорил, будто через кого-то обо всем сообщил. Да и Бомгарт с Тесаком обещали. Может, из-за Тесака все и поменялось? Кто знает, насколько тесно в Трущобах живут. Еще чего дурного надумали, что поймают и допрашивать станут…—?Не понравится Губернатору, если у нас сегодня немного людей придет. Завтра уже Пушкина назначат, и все меры на его счет отнесут… Будто бы работа лучше его стараниями пошла. Что доверяют ему больше нашего,?— задумчиво заговорил Данишевский. —?Якушина своих людей попросить увести… Только что случись, головы полетят. Гоголь поежился: случись что с Данишевским, Лиза совсем без защиты останется. И ладно одна, а если ее в казематы уволокут… Оксану бы сюда. Ей бы больше поверили. Да и народ зазвать сумела бы, если нужно.?— Давайте еще подождем. Если также тихо будет, пошлем за Вакулой, в Трущобы пойдем,?— сказал Гоголь первое, что в голову пришло. —?Глядишь, в следующий раз… Может, завтра с утра снова прийти? Данишевский, поежившись от холодного ветра, застегнул верхнюю пуговицу пальто:?— Если только совсем ранним утром. Может, не побоятся… Доброго дня, Леопольд Леопольдович! Какими судьбами? Николай Васильевич, позвольте представить, мой давний друг, Леопольд Леопольдович Бомгарт.?— Мы знакомы,?— Гоголь, широко улыбнувшись, пожал руку Бомгарту. Тот казался вымотанным, под глазами залегли тени, а на щеках виднелась седая щетина. Руки дрожали, но в глазах читалось счастье. —?Как ваши дела??— Отравленной девушке намного лучше,?— нисколько не таясь, ответил Бомгарт и деловито поставил свой саквояж на прилавок. Гоголь обеспокоенно покосился на Данишевского, но тот то ли не расслышал, то ли сделал вид, что его это не касается, и с интересом разглядывал один из пузырьков.?— А что с теми детьми? —?шепотом переспросил Гоголь. Рассказ об оставшихся сиротами из-за Торжевского тоже не шел из головы. Наверное, всему виной и мысли, которые постоянно возвращались Оксане. Она таким бы сразу поинтересовалась, если бы не с помощью к детям помчалась.?— Сыты, одеты и обуты, не волнуйтесь,?— заверил его Бомгарт и грустно улыбнулся. —?Оксанушка у них была. Вы тоже заходите при случае. Гоголь смутился: где именно в Трущобах укрыли детей, спрашивать здесь явно не стоило, а об их непростой ситуации с Оксаной Бомгарт явно не знал.?— Алексей Алексеевич, вы при случае и супругу свою заверьте, что с Дашенькой все в порядке. Мы пока ее у себя оставим, чтобы снова кто ей дурного не учинил,?— Бомгарт повернулся к Данишевскому, и тот с готовностью кивнул.В который раз за день Гоголь удивился. Судя по всему, это чувство отразилось и на лице, потому что Данишевский коротко улыбнулся и заговорил:?— Леопольд Леопольдович еще матушку Лизы лечил. А то, что в Управе его не жалуют… Я, как глава Башни, имею право на собственные странности,?— он выставил на прилавок три полупрозрачных флакона. —?Губернатор этому не слишком рад, но предпочитает закрывать глаза.?— У Елизаветы Андреевны очень чуткий и отзывчивый характер. Удивительнейшая, чистейшая душа,?— неловко выпалил Гоголь, мысленно ругая себя за неаккуратные слова.?— Мне очень повезло, тут вы правы,?— Данишевский расплылся в искренней улыбке, которая немного померкла, когда он посмотрел на Гоголя. Тот окончательно смутился, и разговор внезапно сошел на нет. Бомгарт, однако, никуда не ушел. Спрятал в саквояж оставленные Данишевским пузырьки из мутного стекла и принялся радушно здороваться с каждым из прохожих. Дело пошло: люди стали чаще подходить к аптекарям, но все равно неохотно. Прошел почти час, а желающих получить нужные лекарства не набралось и десяти человек.?— Нам в самом деле придется идти в Трущобы самим? —?словно бы самому себе сказал Данишевский, и Бомгарт виновато поправил галстук.?— Он обещал поговорить. Там неспокойно. Не самое подходящее время,?— прошептал Бомгарт. —?Боятся, что кто-нибудь из мундиров решит показать, насколько меняются порядки.?— Лишь бы до Губернатора не дошло, он нам всем покажет изменившиеся порядки,?— Гоголю показалось, что Данишевский заскрипел зубами, глядя на людей, что собрались по переулкам и не решались выйти на площадь. Сам Гоголь уже готов был отправиться в эти переулки и лично поговорить с каждым, кто не испугается. Не хотелось, чтобы Управа отказалась от этой идеи: аптекарские средства были нужны Трущобам. Он должен был что-то сделать, а не стоять столбом, дожидаясь, пока на улице начнет темнеть. Похоже, Бомгарту пришло в голову что-то очень похожее, потому что в следующее мгновение, оставив саквояж на прилавке, он сделал несколько торопливых шагов к одному из переулков. И замер, обеспокоенно покосившись на все еще стоявшего у лавочек Якушина. Из самого крохотного переулка на площадь вышел невысокий крепкий мужчина в старомодном кафтане. Замечая, как ощутимо насторожился Данишевский, Гоголь прищурился, разглядывая незнакомца. Седые волосы, хмурый взгляд, грубый шрам на и без того бугристой щеке?— лицо показалось знакомым. Военная выправка, клинок на ремне, поношенная шляпа, наглухо застегнутый воротник… Мужчина ответил на пристальный взгляд Гоголя коротко ухмылкой, кивнул Бомгарту и подошел к лавке, за которой стоял и Данишевский. В воцарившейся тишине прекрасно было слышно, как среди домов завывает ветер. Мужчина, нарочито медленно выставил руки на уровень груди, также медленно приподнял шляпу и опустил ладони на стол. Данишевский, не отводя взгляда от мужчины, дважды мотнул головой. Только тогда Гоголь заметил, что Якушин шагает в их сторону с обнаженной саблей, а из той самой лавочки появилось еще несколько воспитанников сиротского дома, явно из выпускных классов. Интересно, но одного движения Данишевского оказалось достаточно: Якушин со своими сиротами вернулись туда же, где и стояли.?— Очень любезно с вашей стороны,?— скривил губы мужчина, не убирая ладони.?— Чего-то желаете, Александр Христофорович? —?любезно спросил Данишевский, не меняясь в лице. —?Средство от бессонницы? Тот, кого Данишевский назвал Александром Христофоровичем, опустил голову, постучал пальцами по прилавку, но на непонятную Гоголю шутку не ответил.?— Что-нибудь грудину подлечить. У нас сыро, темно?— все дружно кашляют. Найдется? —?равнодушно спросил Александр Христофорович. Данишевский кивнул и не глядя поставил перед собеседником небольшой пузырек из темного стекла с длинным горлышком.?— Нужно быть примером для своих людей,?— снова скривил губы Александр Христофорович, забирая пузырек. —?Идея Гуро или ваша??— Николая Васильевича,?— ответил Данишевский, не моргнув и глазом. Александр Христофорович с интересом уставился на Гоголя, перевел взгляд на подоспевшего Бомгарта, а затем, одобрительно кивнув, зашагал обратно к переулку.?— Храни нас всех Господь,?— тихо выдохнул Данишевский. —?Окажись здесь Торжевский, такое бы началось… Словно наконец-то понимая, что никакой опасности нет, люди из переулков в Трущобах повалили на площадь. Толпа загудела, зашумели голоса, зазвенели склянки.?— Кто это был? —?уже подозревая, что именно ему ответят, спросил Гоголь.?— Александр Христофорович Бинх,?— мрачно ответил Данишевский, избегая недовольного взгляда Якушина. —?Тот самый главный бунтовщик, который правит в Трущобах.