Глава 17. ...путь от этой стены к этой стене (1/1)

Что бы ни думали вокруг, Михаил Васильевич Торжевский очень любил Город. Тут, конечно, следует многое уточнить: любовь эта была ровно такой, на какую Торжевский только был способен. Беспокойная привязанность, причудливо сплетенная с ворохом мыслей о личной ответственности,?— вот как стоило описать это чувство. Возможно, что-то подобное испытывали к Поселениям и аракчеевские воспитанники. Хотя, пожалуй, о любви и преданности эти могли вспоминать где угодно: аракчеевских на их территории никто не запирал. Торжевский же… Он родился и вырос здесь, за Воротами, никогда не бывал в Империи?— потому все, что он знал о внешнем мире, почерпнул из книг и чьих-то рассказов. Старшей сестры, Якова Петровича, многочисленных учителей и воспитателей, которых приглашали в Город… Даже порядочно приукрашенные истории Казимира Мазовецкого, когда тот еще был жив, оказались ценнейшим источником информации. Торжевский научился лгать и изворачиваться, хитрить и недоговаривать, проворачивать такие интриги?— даже Яков Петрович отдавал должное многим его планам. Все это, вместе с огромнейшей работоспособностью и умением с головой погрузиться в проблему, делало Торжевского, которому не исполнилось и тридцати, лучшим в своем деле?— и одним из важнейших людей в Городе. Сестра бы им гордилась. И мать, наверное, тоже. А вот отец… Убедить себя, что мнение этого человека теперь не имело никакого значения, оказалось непросто. С другой стороны, Торжевский лет с семнадцати не искал чужого одобрения. Ровно как и перестал оценивать собственные поступки с точки зрения морали. Для него все полезное для Города в целом стало верным. А эмоции и личные взгляды виделись ему бессмысленной шелухой. Возможно, столько рациональности в его жизнь принесли именно эликсиры, которыми его поили с детства, но… Какое, в сущности, это имело значение? Прошлое следовало воспринимать как данность, не размышляя о всяческих ?если?. Торжевский слишком хорошо помнил, как говорил с Яковом Петровичем много лет назад: в тот вечер, когда на главной площади Города устанавливали статую покойного вице-Губернатора. Наверное, именно события тех дней и предшествующего года решили судьбу всего Города, просто не оставляя других вариантов. Все запуталось еще после отъезда Решетова, но выходки вице-губернатора стали сродни крючку, потянувшему петлю в середине плохо закрепленного на раме полотна. Столь тщательно выстраиваемый порядок нарушился?— и Губернатору пришлось спешно восстанавливать баланс. Заплатив при этом, если подумать, немаленькую цену. Погибшая жена. Окончательно испортившиеся отношения с дочерьми. Потерянная вера хоть в какие-то дружеские отношения… Присущие любому человеку слабости. Стоит ли говорить, каким уважением Торжевский проникся к Губернатору, когда тот не сломался, а лишь продолжил работать? Слишком тяжелый год?— для всех. Благо, слухи о посланных Палачах тогда оказались лишь слухами. И не менее тяжелый день, поставивший не такую уж и символическую точку в той истории.Торжевский помнил, каким счастливым в тот вечер казался Данишевский. Помнил каждую деталь, если подумать. Ботинки Данишевского были измазаны грязью, зато коричневый сюртук, белоснежная рубашка и туго повязанный на шее платок были идеальны. На бледной, почти сероватой коже сиял болезненный румянец. Плохо залеченное плечо давало о себе знать еще месяц. К тому же, выполняя важнейший из отданных Губернатором приказов, Данишевский сам травился ядами, неделями пропадал в сырых подвалах, но в итоге создал идеальное средство. Возможно, еще и потому Губернатор без колебаний отдал должность главы лекарей именно ему. Покуда мужики на площади работали мастерками, покуда устанавливали последние элементы статуи?— о, это никогда не был цельный кусок мрамора, какие бы слухи не ходили об удивительных находках Аракчеевских поселенцев,?— Данишевский молча смотрел. Да что уж там, все молчали: отрешенно-сосредоточенное выражение лица самого Губернатора тогда напугало многих. И причины на то были: присутствующим невольно вспоминалась давняя легенда об ослепленных Иоанном Грозным мастерах, построивших прекраснейший из храмов. Яков Петрович Иоанном Грозным не был. Да и статуя?— та, которую прислал Бенкендорф, не была такой уж особенной. Ничего прекрасного, с точки зрения морали и человечности, в происходящем не было тем более. А уж дополнение, которое сейчас творили по приказу Якова Петровича… Никто не произнес и слова против. Для всех присутствующих?— Губернатор собрал всех мало-мальски значимых людей Города?— статуя на площади перед управой стала прекрасным напоминанием, как наказывают за предательство. Наверняка половине из них еще долго снились кошмары. Торжевский помнил, как беспокойно мял перчатки Ковлейский. Пытался придумать, наверное, как избавиться от рабочих, пока те не стали болтать лишнего. И как позже?— стоило представлению закончиться?— едва дождавшись разрешения Губернатора, убежал прочь. Не иначе как испугался, что услышит голос… Ковлейский всегда был нерешительным трусом. Даже странно, как столько лет в должности продержался. Хотя… Видимо, его персона показалась всем удобной, не более. Торжевский помнил и то, как свободнее расправлял плечи донельзя довольный Данишевский, когда Губернатор наконец удостоил его слов?— и не только слов?— благодарности. И как уже пару минут спустя переменился в лице сам Губернатор: похоже, награда, на которой настаивал Данишевский, его разочаровала. Признаться, Торжевский и сам считал эту просьбу глупой блажью. Сентиментально и неразумно. С другой стороны, для Управы такая просьба оказалась даже удобной: чем не решение возникшей проблемы? Потому тот взгляд Якова Петровича в спину нарочито-медленно уходившему Данишевскому?— не презрительный, а лишь снисходительный,?— Торжевский тоже прекрасно помнил. Как и собственный разговор с Губернатором. Негромкий, прерываемый лишь негромким шорохом прутьев: приведенные Ковлейским мужики торопливо разметали площадь. Шелест камней: крупных и мелких кусочков мрамора, случайных обломков постамента, выбившихся из полотна частичек мостовой. Спокойные и взвешенные слова. Никаких пустых уговоров: Торжевский для себя все решил намного раньше. Полный молчаливого недовольства взгляд Губернатора?— и холодное понимание в этих же глазах.Уже сейчас, много лет спустя, Торжевский понял: ничего неожиданного для Якова Петровича он тогда не сказал. В конце концов, с самого детства он прекрасно знал, чего хочет. Оружие, служба, порядок… А вот место Губернатора?— даже после смерти Якова Петровича?— к его желаниям никогда не относилось. Ни в семнадцать, ни в двадцать восемь лет. Человеческая натура?— вещица крайне занимательная. Некоторые вещи разум будет отрицать, покуда в мертвой тишине, подобно набату, не прозвучит приговор. Вот и Яков Петрович, один из самых рассудительных людей, которых знал Торжевский, почему-то предпочитал оставлять себе крохотную надежду на самый удобный из возможных вариантов. Назвать однажды преемником на месте Губернатора Города собственного воспитанника. Формально, такую должность никто из столицы Империи не позволил бы передать по наследству. Вот только Яков Петрович на этот счет имел собственное мнение и особые планы. Сыновей у него не было, а дочери… С ними всегда было непросто. Да и удержат ли они власть, если возникнут серьезные проблемы? Торжевский прекрасно понимал, что своим упрямством рушит очередные планы самого могущественного человека из живущих в Городе, но согласиться не мог. Занятно, но что именно в тот момент подумал сам Яков Петрович, Торжевский так и не понял.Никакого недовольства в словах или действиях. Только тот самый взгляд. Наверное, его можно было посчитать даже одобрительным, будь на месте Якова Петровича кто другой. Торжевский хотел не власти как таковой: должности, почести он воспринимал лишь как средство, а не цель. Его устраивали вторые роли. Он был согласен служить Губернатору, всю свою жизнь посвятить благополучию всего Города… По улице промчалась роскошная карета: чудом под копытами вороной тройки не оказались случайные прохожие. Кучер что-то недовольно крикнул зевакам, и никто не посмел ответить тем же. Не узнать карету мог бы разве что крестьянин из окрестных земель: горожане, пожалуй, по одному только красноглазому гербовому орлу все поняли. Кони?— лощеные, холеные, шерсть переливается. Кучер с нагловатым лицом?— будто бы случайно темный мундир оставил да в кафтан, украшенный золотым шитьем, вырядился. Губернаторская карета. Кто же под колеса местному хозяину полезет? Повозка промчалась, поднимая в воздух облако пыли. Из-под лошадиных копыт во все стороны полетели камни: один, чуть светлее остальных, вскользь отскочил к начищенному сапогу Торжевского.?— Никак случилось чего,?— послышался откуда-то приглушенный женский голос.?— Да что случиться может,?— донесся до Торжевского недовольный шепот. —?Говорят, Его превосходительство вчера с представления возвращались, так на карету какие-то разбойники напали. Не узнали ночью. А карета?— пустая, на счастье.?— Бог с тобой,?— суеверно забормотал первый голос, и Торжевский краем взгляда заметил двух женщин в цветастых платках: небогатые, но и не из Трущоб, должно быть. —?Небось, в Башню спешит. Снова после дождей люди мрут. Торжевский деловито хмыкнул, заставляя женщин опомниться, и предельно вежливо склонил голову. Разговор тотчас оборвался: похоже, начальник темных мундиров не слишком-то способствовал беседе. Горожане давно перестали его удивлять, зато разочаровывать не уставали. Всем слухам верят: будто бы за одно неосторожное слово в казематах да шахтах запирают. Словно его людям заняться больше нечем. Уже направляясь к собственной карете, Торжевский думал сразу обо всем. О том, что за десять лет желание мести?— пусть Мазовецкий теперь уж точно спит мертвым сном, а Ковлейского, должно быть, крысы доедают,?— почти не ослабело. О том, что Лермонтов, должно быть, слаб умом по некоторой части?— или все никак с детством совладать не может. О том, что Тарасевич в последнее время радует своей работой все сильнее и, пожалуй, заслуживает повышения. О том, что Ганне следовало бы послать то ли цветы, то ли книги?— в качестве небольших извинений за его мелкую выходку в редакции. Пожалуй, так он и сделает, как только с их художниками поговорит. О Данишевских, Ульяне, Бинхе, Палаче, Якове Петровиче и грядущих событиях… В конце концов, нежелание править самому не равно нежеланию решать, кто будет править. Краем глаза замечая высокого парня в спрятавшей лицо странной шляпе, что привалился к воротам дома напротив, Торжевский потянул на себя дверцу кареты. Петли чуть слышно скрипнули: в шуме улицы не каждый разберет. Уже забираясь внутрь, Торжевский ненадолго нахмурился. От своих людей он требовал идеальной работы в любых условиях. И даже катастрофа хоть городских, хоть имперских масштабов не была уважительной причиной эту работу не выполнять, пусть и в мелочах.?— Ты не спешил,?— суровый голос заставил Торжевского ненадолго забыть про рябого паренька, которого недавно поставили следить за повозками темных мундиров и ржавеющими от влажного воздуха петлями. Послышался тихий шелест, сменившийся коротким стуком. —?Всех писателей Города запугал. Скольким грозит арест? Гордо вскинув голову, Торжевский равнодушно уставился на Губернатора, сидевшего все это время в карете и, судя по всему, читавшего книгу в потрепанной обложке.?— Все пока свободны. Отдам их Тарасевичу,?— Торжевский резким движением поправил мундир и машинально прикоснулся к пуговицам. —?Допросит художника. Неприятная ситуация, но все остается под нашим контролем. О девице все забудут. У Лермонтова не найдется времени раздувать этот скандал, обещаю.?— Что с Бинхом? —?Губернатор отбил пальцами по обложке книги незамысловатый мотив. Торжевский, разглядевший заголовок ?La città del Sole?, лишь скривил губы, но привычному показному спокойствию не изменил.?— Думаю, дражайший Александр Христофорович тоже будет вынужден отвлечься,?— Торжевский сжал кулаки. —?Слухи живут недолго, а если мы перебьем их слухом новым и куда более важным…?— Если? —?недовольно оборвал его Губернатор. —?У нас и трех дней нет.?— Покорнейше прошу прощения,?— отрешенно прошелестел Торжевский, не отводя взгляд. Неспокойная ночь и не менее неспокойное утро давали о себе знать. —?Оговорился. Все уже в работе.?— Прекрасно,?— сухо ответил Губернатор и недовольно уставился на плотную шторку на окне. —?Мне еще долго играть в прятки? Сколько еще будет этих разбойников? В моем городе, Миша. В моем. И даже Палач меня предупреждает. Трущобы, братья всяких девиц из балетной школы, писатели… Разве раньше моей смерти желали хоть немногим меньше? Торжевский поджал губы: его недоработка. Очень уж ловко Бинх вывел на чистую воду его давних агентов в Трущобах, в аккурат к подоспевшей заварушке. Будто бы донес кто: столько лет через них вся информация шла, а тут… Новые агенты, конечно, еще не заслужили доверия главного бунтовщик. Все их сведения оказались поверхностными. А покушения на Губернатора явно готовились в Трущобах, или, как минимум, при поддержке Бинха. Только кто осмелится? Неужели кто-то из своих? Суток не прошло, как о планах?— только примерных?— стало известно, Тарасевич проверил многих, уже тянул за ниточки?— но самых важных деталей не выяснил. Кто зачинщик, сколько еще акций запланировано, откуда средства… Пистолеты здесь, в Городе, под строжайшим запретом: значит, либо кто-то ввез, либо из Управы умыкнули. Запалы тоже из болотной воды и камней с мостовой не сделаешь. И снова вопрос: то ли ввезли?— в обход или с попустительства охраны Ворот и почтовых, то ли?— что куда вероятнее?— в Башенных мастерских похозяйничали. А еще этот Лермонтов так несвоевременно… Нападение после премьеры предотвратили?— вот и все, чем могли похвастаться.?— Хочешь насолить этому юнцу?— подожди. Я не меньше твоего хочу разобраться с Пушкиным. Не спеши с этим и не разрывайся,?— Губернатор стянул перчатки. —?Пошли к нему своих людей, из тех что поглупее. Без рукоприкладства. Девушек, конечно же, не трогать… А бумаги можно и пожечь. Мне ли тебя учить.?— Я понял,?— Торжевский едва удержался, чтобы не заскрипеть зубами. —?Займусь Трущобами и… Слова застряли где-то в горле.?— Если верить Ульяне, у нее готов эликсир,?— как ни в чем не бывало произнес Губернатор. —?Сейчас она в безопасности. В Башню наш Палач не сунется, по крайней мере пока. Нарушать волю своих сиятельных хозяев не станет. Но через три дня…?— Я понял,?— с готовностью кивнул Торжевский и тут же напоролся на недовольный взгляд Губернатора.?— Нет. Не понял. Через два дня ты вывезешь все ее наработки. Так, чтобы Данишевские ничего даже не узнали. Приставишь к ней пару своих людей, и все. Они перевезут Ульяну, куда она скажет. Сам туда не полезешь,?— отчеканил тот, рваными движениями принимаясь натягивать перчатки. —?Все остальные указания?— позже. Что за глупости? Ульяна почти закончила с эликсиром бессмертия, может, уже сейчас его проверяет. Если Палач до нее доберется?— кто продолжит работу? Кто еще разберется в записях Решетова? Не Данишевский же. Почему бы не поручить это ему, Торжевскому? Что за внезапная немилость? Нападения они предотвратили, обо всем узнавали заранее, пусть и позже, чем хотелось, темные мундиры свое жалованье отработали. Разве сейчас, учитывая, что приближается, к месту такие жесты??— Это неразумно,?— Торжевский расправил плечи. —?С этим покушением на вас?— моя ошибка. Признаю. Я найду виновных и накажу. Никто не справится лучше меня, и если вы мне больше не доверяете… Если вы решили так указать на мой провал, скажите прямо.?— Я доверяю тебе все разработки по эликсиру,?— чуть раздраженно ответил Губернатор, чуть отклоняясь назад, стоило карете остановиться. —?В тебе я не сомневаюсь и минуты. О моих планах известно только тебе.?— Не обо всем,?— слова вырвались раньше, чем Торжевский успел себя остановить. Слишком хорошо Губернатор знал, как вывести его из себя. Поставить под сомнение то, как он справляется с собственной работой. С другой стороны, разве придирки кого-то, кроме Якова Петровича, хоть когда-то занимали Торжевского??— Всему свое время,?— Губернатор улыбнулся. —?К слову, мне донесли, что ты решил следить за Данишевскими…?— Кто донес? —?тотчас переспросил Торжевский и в ответ получил все ту же хитрую улыбку.?— Сами Данишевские,?— Губернатор с нескрываемым интересом наблюдал, как шов на перчатке Торжевского натягивается все сильнее. —?Я не против, приказывать прекратить не стану. Признаться, даже хотел к ним кого-нибудь из надежных людей приставить. Время-то особенно неспокойное… Данишевские. Будь они неладны, оба. Проблем от них?сейчас?— не оберешься. Два сапога пара, если подумать. Торжевский отдавал должное обоим: очень уж ловко они помогли с Мазовецким разделаться. Алексей Алексеевич даже пулю схлопотал. Змеи. Оба те еще змеи. Укусят, только дай слабость почуять. А Яков Петрович им еще и подыгрывает, да как бы не заигрался…?— Гоголь слишком заинтересовался тем, что делают Данишевские,?— осторожно заметил Торжевский: не говорить же прямо, что господин Писатель на Елизавету Андреевну уже далеко не как на музу смотрит. Ох, и некстати же все это. Ладно хоть только смотрит, если на что решится?— какой скандал поднимется…?— Что-то такое я и планировал,?— лениво отозвался Губернатор, поправил занавеску и заметно оживился, разглядывая ворота Башни. —?Вмешиваться не будем. Мне уже давно интересно, что за игру Алексей Алексеевич с Трущобами за моей спиной затеял. И… К слову о Данишевском. Вот еще что. Найди в старом архиве дело, поспрашивай, как умеешь. Дуэльные пистолеты Лермонтова должны были храниться в Управе, а ящик пропал уже очень давно. Из одного стрелял Мазовецкий, а второй… Странно, что за столько лет так и не обнаружился. И Пушкинские проверь. Вдруг тоже уволокли. Не хочу неожиданностей. Данишевские. А ведь если подумать, сколько ресурсов собралось в их руках? И жена, и муж?— далеко не дураки. Что им стоило провернуть такую интригу? Хотя… Безумная мысль, конечно. Данишевский и так второй человек в Городе после Губернатора: глава Башни. Власть от него никуда не уйдет. Кому как не Торжевскому знать, что именно Данишевского Яков Петрович уже сейчас видел своим преемником. Смерть Губернатора только запутает все. Проблемы возможны, только если Имперские из-за Ворот вмешаются, но Данишевский и тут поспел. Говорят, с Пушкиным и Лермонтовым в прекрасных отношениях. Ему бы Пушкина перед Бенкендорфом бы подставить, а себя в лучшем свете выставить… Обвинить Александра Сергеевича в покушениях? Глупо. Даже Бенкендорф не поверит. Как ни крути, а Данишевским затевать подобное нет резона. Мотива нет. Никаких разумных доводов… Продолжая думать о своем, Торжевский с готовностью кивнул: приказы Губернатора следовало исполнять без колебаний и промедлений. Подозревать Данишевского в измене?— одно, но обвинять в случившемся?— ребячество. Никаких доказательств, никаких предпосылок… Слишком много людей из собравшихся в окружении Губернатора мнят себя великими мастерами интриг. Может, и в этой истории также. Виновный все равно себя выдаст. Чтобы покушение не оказалось заведомо провальным, нужны связи в Управе. А еще лучше?— среди начальства темных мундиров. Идеальный вариант?— забраться в голову к нему, Торжевскому, но о таком заговорщикам только мечтать приходится. Второй из начальников вовсе словами не разбрасывается, да и незачем ей действовать через кого-то. Признаться, пожелай они Якову Петровичу смерти по-настоящему?— никаких заговоров бы не понадобилось. Ночь, поворот ключа, сабля?или нож?— и дело с концом. Только оба они Городу преданы, до последней капли крови. Данишевский и вовсе едва не погиб, зарабатывая свою награду и отстаивая власть Губернатора, когда Мазовецкий связался с Бенкендорфом. Свою же работу?— и коту под хвост? Непохоже. Разве что безо всякого мотива, что-нибудь внезапно-эмоциональное… Или не такое уж и внезапное. Елизавета Андреевна с темными мундирами всегда была в плохих отношениях, если подумать… Перчатка скользнула по дверце: Торжевский хотел было выйти на улицу, чтобы осмотреться, как вдруг замер. Запоздалая мысль, плясавшая где-то на задворках сознания, вдруг ударила в голове оглушительным колоколом. Что-то в словах Губернатора его сразу насторожило, помимо довольно странной просьбы, и теперь он вдруг понял, что именно.?— Мазовецкий мог забрать оружие раньше. Эти ларцы годами пылятся, а доступ к комнатам у вице-губернатора имеется,?— осторожно начал Торжевский. Пропавший пистолет?— лишь очередная работа для темных мундиров, а вот оружие, из которого когда-то едва не убили Данишевского?— вещица куда более интересная. Почти уникальная. Небольшой подарок Губернатора на память за оказанную им огромную услугу. А уж какая богатая история у этого пистолета?— даже подумать страшно. —?И тогда никаких странностей…?— Тогда как пистолет попал в к нему в камеру? Его обыскивали,?— снисходительно ответил Губернатор. Словно бы мысль, озвученная Торжевским, уже приходила к нему в голову. —?Кто-то его туда принес, верно? Или принесли, повинуясь приказу… Ответить Торжевский просто не смог. Он готов был поклясться, что теперь они с Губернатором думали об одном человеке. И пусть Торжевский никогда не был сентиментален, мысль эта не приносила ему никакой радости. Глухое разочарование медленно растекалось в его сознании.***?— И что же вы хотите написать, Николай Васильевич? —?Данишевский одарил его снисходительной улыбкой и указал на стол. Объемистые ветхие папки опустились на зеленую скатерть, а слуга, казалось, даже не за дверь вышел, а растворился в воздухе. Гоголь, листавший дрожащими от волнения руками опись документов, не сразу понял вопрос. Добраться до архивов аптекарей! Да он и сам не верил в свою удачу. Особенно сейчас, когда Торжевский явно был зол на всю их редакцию. То, что известно Торжевскому, известно и Губернатору. Следовательно, в их глазах не только редакция, но и сам Гоголь ненадежны. Так разве можно тогда ему давать в руки такую информацию? Особенно сейчас, когда Губернатор так отчаянно не желает новых скандалов??— Николай Васильевич? —?снова позвал его Данишевский, обеспокоенно хмурясь.?— Правду,?— выдохнул Гоголь, вскидывая голову. В одной из тетрадей он наткнулся на подпись ?Темный?. Значит, был такой человек, и был то ли аптекарем, то ли кем-то еще, имевшим доступ к самым секретным сведениям. И Данишевский, судя по всему, не намерен мешать копаться в этих сведениях. Только руку протянуть…?— И какую же правду? О ком? —?с привычной улыбкой переспросил Данишевский, коротко скользнув взглядом по чернильным строкам. —?В Городе некоторая правда считается в лучшем случае ужасным вымыслом, вам ли не знать. Стоит быть предельно осторожным. Послышался тихий скрип, и Гоголь торопливо обернулся: за закрывающейся дверью на мгновение мелькнула искусно украшенная юбка.?— Такую, с которой никто не поспорит… Не волнуйтесь,?— ответил он Данишевскому, чуть дернув подбородком. —?Ничего тайного. И что вы меня допустили до этих документов…?— Не я, это разрешение самого Губернатора,?— словно забыв о вежливости, перебил его Данишевский и развел руками. —?Я к этому отношения не имею.?— Аптекарский архив хранится в Башне,?— негромко ответил Гоголь. —?Меня пустили именно туда. А эти документы хранятся у вас… Усевшись в кресло напротив, Данишевский снова улыбнулся и склонил голову набок:?— Формально, это тоже часть архива.?— Но распоряжения на этот счет не было,?— Гоголь все еще пытался разглядеть что-то в непроницаемом лице собеседника.?— Распоряжение всего лишь непозволительно неточно,?— Данишевский даже не моргал, а в голосе читалась лишь радушная вежливость. —?Я не хотел, чтобы вы дышали пылью. И не только пылью, мы к испарениям от руды в колбах привыкли, а вот вы и слечь можете. Исключительно забота о личном писателе самого Губернатора. За возможность прочесть сейчас мысли Данишевского Гоголь был готов заплатить всем, что у него было. Жаль, что такого эликсира еще не придумали, вопросы прояснить ситуацию не помогали, а все остальные способы выведать правду оставались правом темных мундиров.?— Благодарю, что позволили работать здесь. Это… Очень любезно,?— медленно проговорил Гоголь, понимая, что все сильнее стискивает тетрадь.?— Николай Васильевич, благородства здесь меньше, чем вы полагаете,?— снисходительно ответил Данишевский, сплетая пальцы в замок. —?Вы бы все равно работали до самого утра, на улицах опасно, а вы мне завтра нужны на площади…?— Завтра? —?вздрогнул Гоголь, не сразу понимая, о чем речь.?— Завтра. Утром,?— Данишевский приподнял брови. —?Забыли??Ваша идея, между прочим. Будем раздавать горожанам из Трущоб лекарства. Поморщившись, Гоголь кивнул. Со всеми этими событиями прошлой ночи он совершенно забыл?— к своему жгучему стыду. После дождей и сильного тумана уже несколько дней прошло, они и так довольно много времени потеряли. А то, что все приготовления мимо него прошли, так не удивительно. Губернатор даже приказ отдал, напомнил?— и Гоголь предпочел об этом забыть. Собственно, с известиями, что все почти готово, Данишевский и пришел к ним в редакцию. Заодно еще и материалами поманил… Как тут откажешься. Согласился, конечно. И вовсе не потому, что в глубине души хотел увидеть Елизавету Андреевну хотя бы краем глаза. Или потому что боялся посмотреть в глаза Оксане. К ней он еще вернется, и они все обсудят. Да хоть бы и завтра, сразу после площади. А пока?— работы срочной слишком много, да и Оксане наверняка подумать нужно.?— Да, я… Я помню,?— Гоголь откашлялся и вздрогнул от возникшего в голове вопроса. —?А они придут? То есть… Я обещал Губернатору, что поговорю, но пока…?— Я все сделал,?— спокойно возвестил Данишевский, поднимаясь на ноги. —?В Трущобах аптекарских не особо жалуют, но хорошие знакомства там есть и у меня. Вы мне простите, Николай Васильевич, такое самоуправство. Все мы должны помнить цену времени… Думаю, тут важнее результат. Улыбка Данишевского будто бы померкла.?— Яков Петрович так спешит? —?почти шепотом переспросил Гоголь, выпуская из рук тетрадку.?— Если эту идею реализовать после официального назначения Пушкина, для всех, в том числе и для Бенкендорфа, она останется инициативой вице-губернатора,?— глухо ответил Данишевский, накидывая дорожный плащ. —?В Городе у всего есть второй смысл.?— А люди, стало быть, второстепенны,?— в тон ему отозвался Гоголь. Данишевский вдруг довольно искренне усмехнулся:?— Кто знает, что в голове у Губернатора. За идею вашу он как клещами ухватился. Да и без горожан, пусть и в Трущобах,?— какой он Губернатор, верно? —?в вопросе этом слышалось столько сухого равнодушия, что Гоголю стало не по себе. Словно не человек, а манекен какой-то разговаривает. Чучело, набитое соломой, с намалеванной улыбкой. —?Так что о его мотивах я рассуждать не хочу. Слишком сложно. Гоголь подумал вдруг, что Елизавета Андреевна никогда бы не смогла разделить такие взгляды собственного мужа. Ее такие вещи беспокоили. Разве это не по-настоящему важно? О Губернаторе столько говорят, но у Гоголя создавалось впечатление, что у каждого горожанина в голове существует собственный Губернатор. Для одних?— чудовище и выродок, для других?— едва ли не спаситель и батюшка… Смотря какие газеты читать. Смотря с кем водить беседы. Ничего определенного.?— Спасибо,?— произнес Гоголь, комкая в руках лист бумаги с наброском статьи. Данишевский с живым интересом повернулся. —?Я понял, какую именно правду должен написать. И Торжевский мою статью пропустит, не сомневайтесь. В который раз широко улыбнувшись, Данишевский расправил плечи:?— Рад, что смог помочь,?— он коротко щелкнул застежкой плаща. —?Я вынужден откланяться, уезжаю. Нужно разобраться с эликсирами, проверить… Да и, признаться, та история с балериной из Лермонтовских девиц, работы добавила. Я указания отдал, ужин вам подадут, комнаты подготовят… Если что еще потребуется, кликните Никифора. С документами… Составляйте список, что еще потребуется, все доставят. Гоголю оставалось только благодарить: тон и выражение лица Данишевского просто не давали возможности отказаться и уехать. Ситуация казалась, мягко говоря, двусмысленной: все-таки дома Елизавета Андреевна оставалась. И что только люди скажут…?— О слухах не тревожьтесь,?— уже ухватившись за дверную ручку, спохватился Данишевский. —?О том, что вы здесь, никто и не знает. Опасности никакой нет, ни один ваш враг в этом доме нападать не станет. Так что погружайтесь в документы былых лет… И, молю вас, совершенно по-дружески: не сидите за бумагами всю ночь, выспитесь. Говорят, у вас, писателей, такое часто случается. С негромким стуком дверь за ним затворилась, и Гоголь вернулся к своим документам. Темный, кем бы он ни был, явно занимал при Решетове очень важную должность, но в Городе работал не слишком много: раз за разом попадались докладные записки об очередной поездке за Ворота. Зачем?— оставалось лишь додумывать. Вывозить эликсиры в частном порядке было запрещено с самого основания Города и господин Темный мог оказаться даже не аптекарем, а отвечающим за снабжение Башни всем необходимым. Уехал в Империю, договорился с купцами, лично бумаги подписал, чтобы не обманули сверх положенного… Теория эта рушилась сразу, стоило добраться до журналов тридцатипятилетней давности. Несколько часов, пара исписанных убористым почерком листов?— и вот уже найдена странная закономерность. Разрешения подписывал лично Решетов, заверял Губернатор, реже?— Мазовецкий. Темный уезжал, пропадал где-то с месяц, а то и два, возвращался… А через несколько недель аптекари в своих отчетах и протоколах записывали результаты поражающих своим размахом экспериментов. И чем свежее документы, тем реже происходили такие путешествия, зато поездки занимали все больше времени. Гоголь, конечно, ученым не был, но судя по датам и количеству исследований, аптекари должны были проводить опыты над всеми горожанами… Или же находить кого-то за Воротами. Не очевидно, конечно, но вывод очень уж напрашивался. Интересно, что в отчеты, заверенные Губернатором и Бенкендорфом, шли куда меньшие числа, а некоторые опыты?— с самыми разными результатами?— вовсе не записывались. В подлинности же документов сомневаться не приходилось. Зачем подделывать столько бумаг? Невозможная морока: разные чернила, почерк, даже пятна то ли от руды, то ли от пролитого чая… Листы старые и обветшалые. А если и подделано?— кому это вообще выгодно? Слишком уж сложно. Без ревизии, да еще и не зная, где искать, вряд ли найдешь. Сколько их, подобных служащих? Когда-то из Города выезжали намного свободнее, это со временем все изменилось. Если подумать, не намекни ему тогда Басаврюк о Темном, разве заметил бы Гоголь это имя? Одно из сотен, ничего необычного… Интересно, жив ли сейчас этот господин? Вряд ли он где-нибудь в поселениях крысоловов остался. Может, давно уже повесили, а может, еще раньше Решетова из Города сбежал. Наверняка понял, к чему дело шло… А там?— кто знает. Может, кто из Палачей в Империи его достал, а может, и нет. Сколько лет миновало, только память о нем и осталась. От раздумий Гоголя оторвал тихий шелест. За окном уже царила непроглядная ночь: похоже, за всеми бумагами он здорово засиделся. Часов в комнате не было, и судить о времени приходилось разве что по догорающим свечам. Устало потирая глаза, Гоголь уставился на свои многочисленные записи. Неудивительно, что он потерял счет времени: столько папок переворошить. А погрузившись в собственные мысли, конечно же, ни слугу Данишевских, ни вошедшую с чашкой Лизу не заметил. Зато теперь взгляда не смог отвести: в домашнем платье, с простой прической, легкий румянец на щеках…?— Прошу простить,?— негромко произнесла Лиза, должно быть, по-своему истолковав пристальный взгляд Гоголя. —?Не хотела вас беспокоить. Вы себе под нос что-то говорили, словно бредили, вот я и… Простите. Не мое дело. Только чаю принесла, здесь всегда прохладно. Да узнать, когда ужин подать.?— Вы нисколько не помешали. Это я должен извиняться, Елизавета Андреевна. Вы с Алексеем Алексеевичем слишком радушны,?— только сейчас понимая, что пальцы и в самом деле застыли, Гоголь подскочил на ноги и подался вперед, чтобы забрать у Лизы чашку. Чувствовал себя он до невозможности неловко: хозяйка дома в глухую ночь вынуждена ему сама чай нести Никак, решила удостовериться, все ли в порядке. Одни хлопоты от него… Неожиданно горячая чашка в чувство его не привела, да и чувство вины не ослабело. Лиза коротко улыбнулась и, перебирая пальцами, опустила взгляд, словно смутившись. Неужели обожглась? А виду не подала…?— Я с вами недостаточно откровенна,?— шепнула она, покосившись на дверь. —?Эти документы… Не стоит их лишний раз слугам показывать. Сами понимаете…?— Вы их читали? —?с удивлением переспросил Гоголь, отпивая чай: во рту разливался медовый привкус.?— Алексей Алексеевич полагает, что лишних секретов между супругами быть не должно,?— почти по слогам произнесла Лиза, повернувшись боком, но тут же подняла глаза на Гоголя. —?Вы говорили о Темном. Бормотали его имя. Нашли что-то о его работах??— Признаться, я о нем от крысоловов впервые услышал, и вообще знаю очень немногое,?— смущенно ответил тот, с неохотой опуская чашку на стол.?— В Башне его имя даже упоминать боятся. Кто-то говорит, что оно проклято. Несчастья приносит,?— без тени мечтательности заговорила Лиза, опускаясь в свободное кресло. —?Да и Губернатор эту память не поощряет. Тайна… Еще большая, чем господин Решетов. Гоголь вдруг понял, что не имеет ни малейшего представления, сколько Лизе лет. Да и вообще, пожалуй, ничего не знает о ее жизни. Просто любящая жена главы Башни? Нет. Вот сейчас, любуясь тем, как теплые отблески пламени танцуют на ее щеках, Гоголь отчетливо понимал: Лиза?— вообще одна огромная тайна. Из оговорок, случайных фраз, слухов складывалась интереснейшая картина. Лиза точно имела какое-то отношение к мятежникам в Городе.?— Нас могут подслушать?.. —?полуутвердительно произнес Гоголь и невольно застыл в восхищении, замечая выражение лица Лизы. Столько решимости, уверенности, такой отчаянной смелости…?— Эти стены слышали и более преступные разговоры,?— гулко произнесла она, расправляя складки на юбке. —?Что вы хотите знать? Я расскажу… Или направлю. Подскажу, какие документы стоит разобрать.?— Темный был кем-то вроде начальников над крысоловами? —?выпалил собственную догадку Гоголь.?— Тогда еще не было крысоловов. Матушка тогда работала при Башне. Она рассказывала, что было особенное отделение аптекарей,?— Лиза чуть поджала губы, тряхнула головой, словно пытаясь справиться с неприятными воспоминаниями. —?Их работу не показывали Бенкендорфу. Не всю… Эти аптекари пытались создать, ни много ни мало, живую воду. Эликсир, который даровал бы бессмертие… Или что-то подобное. Лечил бы самые серьезные раны, самые опасные болезни.?— Я полагал, крысоловам… Тем, кто был до них, были поручены яды,?— осторожно уточнил Гоголь, судорожно пытаясь не слишком пристально смотреть на тонкую шею Лизы.?— Яды, лекарства… Самое важное, по личному распоряжению Губернатора. Нынешнего Губернатора, конечно,?— в голосе Лизы впервые на памяти Гоголя звучало презрение.?— Они преуспели? Потому Губернатор уже столько лет… —?от волнения не в силах подобрать верные слова, Гоголь неопределенно повел рукой. Молод? Жив? Здравствует??— Темный работал с Решетовым, как я слышала,?— Лиза пожала плечами. —?Но… Матушка говорила, что эликсир был почти готов, когда что-то случилось. Темный не вернулся из Империи, а вскоре и Решетов поспешил убраться из Города. Так что… У Губернатора этого эликсира нет. Иначе… Страшно представить, что было бы в таком случае. Бессмертные темные мундиры… Лиза нервно поправила в плечах платье: пальцы ее заметно дрожали, а на глазах виднелись слезы.?— Но… Записи Темного остались? —?невольно поежившись от мысли о бессмертных людях вроде Торжевского, Гоголь задал первый же пришедший в голову вопрос.?— Уничтожены,?— Лиза мотнула головой. —?Матушка об этом рассказывала Мазовецкому, он тогда был вице-губернатором. И вскоре… Я подслушала, но меня не видели. Если бы… Если бы кто-то узнал, мы бы с вами не беседовали, Николай Васильевич. Гордо выпрямив спину, Лиза замолчала и, прикусив губу, опустила голову. На юбку падали крупные слезы.?— Мне очень жаль,?— сипло отозвался Гоголь. Подойти ближе и хоть как-то утешить ее он не решился: был уверен, что Лиза сочтет это едва ли не оскорблением. Похоже, за долгие годы она научилась жить со всеми этими мыслями, но не смирилась. Даже в заплаканных глазах Лизы чудилось какое-то нездешнее пламя. Не слепая нелюбовь к губернаторским, что плясала в каждом жесте и взгляде Оксаны, не решительная обреченность перед грядущим, что читалась в глазах Бомгарта, не та нервная ожесточенность, с которой взирал на Губернатора тот же Лермонтов. Что-то другое, что-то определенное, цель?— которой никто больше не мог похвастаться. Не мятеж, не хаос и революция, а невероятная воля и решимость. Даже странно, что нечто подобное Гоголь замечал лишь у одного человека в Городе: у самого Губернатора. Знал ли о сказанном Лизой Данишевский? Способен ли был ее защитить? Или, быть может, этим и занимался долгие годы? И что он, Гоголь, всего лишь писатель, способен сделать для этой удивительной женщины??— Нет необходимости принимать это совсем уж близко к сердцу, Николай Васильевич,?— Лиза быстро взяла себя в руки, и теперь только самую малость хрипловатый голос выдавал ее чувства. —?В Городе все выживают. Кому-то везет больше, как мне, кому то меньше, как той девице, Дашеньке. В этом нет ничего постыдного. Нет нужды бросаться в омут. У вашей редакции, я слышала, и без того проблемы. Он обещал Ганне статью о Губернаторе. Такую, которая пройдет цензуру у Торжевского. Очень злого на них всех Торжевского… Снова врать? А какую правду он может изложить на бумаге без опасения? Особенно терзаясь столькими подозрениями. Кто еще мог знать Губернатора, настоящего, а не создаваемый тысячей лиц образ??— Завтра мы с Алексеем Алексеевичем должны раздавать лекарства. В Трущобах,?— медленно начал Гоголь, краем глаза отмечая, как Лиза нервно повела подбородком. —?Говорят, в Трущобах есть тот, кто знает все о мятежниках.?— Он и сам?— мятежник,?— негромко заметила Лиза.?— Стало быть, о самом главном из своих врагов он тоже знает все? —?продолжил Гоголь. —?Возможно ли… Как-то с ним встретиться? Немигающий взгляд Лизы прожигал насквозь, заставлял сердце замирать. Все верно: вечные поиски правды не могли не завести Гоголя в Трущобы. Но разговор с главным из заговорщиков… Не расскажи Лиза свою историю, решился бы он? Ни одна из пылких речей Оксаны не заставила его так заинтересоваться.?— Думаю, это можно устроить,?— наконец кивнула Лиза, и Гоголь еще раз убедился в своих подозрениях. Она была одной из мятежников, не иначе. Но… Почему-то создавалось впечатление, что для нее нет ничего невозможного. И что у такого заговора вполне есть будущее. —?Сегодня уже не успеем. Я пошлю записку. Если Александр Христофорович не будет возражать… Будьте готовы завтра вечером. Гоголь кивнул. Именно в это мгновение он понял, какую именно статью должен написать. И, пожалуй, для Города она станет еще большим поводом обсудить Губернатора, чем самая скандальная работа Лермонтова.***?— Михаил Васильевич! —?из бокового кабинета первого этажа Управы ему навстречу буквально вылетел Тарасевич. —?У меня важные новости… На виске, ближе ко лбу у Тарасевича виднелось красное пятно: опять, небось, голову рукой подпирал, пока с бумагами возился. Глаза осоловелые, будто перед собой ничего не видит. Когда они все отдыхали? Да какой отдых, хотя бы просто спали больше четырех часов? Кажется, в ближайший месяц им вообще не грозит вздохнуть свободнее. С документами, к слову, стоило быть осторожнее. Если в тетради, которую сжимал в руках Тарасевич, было что-то по-настоящему важное, не стоило вот так варварски перегибать ее по корешку, чуть ли не выворачивая. Переплет испортится, листья вылетать станут. Непорядок…?— Якушин у вас был? —?недовольно перебил его Торжевский и поморщился: от Тарасевича буквально несло какой-то аптекарской гадостью. —?Его воспитанников уже проинструктировали? Они должны быть завтра на площади. Заодно посмотрим, чего стоят наши недоросли. Тарасевич опешил, но тут же взял себя в руки и, лихо щелкнув каблуками, продолжил говорить:?— Петр Илларионович их вымуштрует, будьте покойны. Я о художнике. Размышлявший разом о трех редакциях, возможном наказании для Лермонтова, проблемах, связанных с устроившимся у границ Города отряде Бенкендорфа, и пропавших дуэльных пистолетах Торжевский почувствовал, как мир в его сознании сжимается до всего одного глупого чернильного рисунка.?— Опросили? —?он шагнул ближе: половица скрипнула под сапогами, вызывая очередной приступ недовольства. Ему что, еще и за состоянием полов в Управе теперь следить??— В том и дело, Михаил Васильевич,?— с непредвещающей ничего хорошего улыбкой отчеканил Тарасевич. —?Опросил. Обоих, представления не имею, куда их столько Кузнецу. Каждый художником ?Обозревателя? представился. Протокол, все чин по чину… Никто ничего похожего не рисовал. Даже выпуски старые поднимать начал. А потом вспомнил, как на прошлой неделе у Ганны Андреевны по делам был. И видел, как Вакула Ефимович иллюстрации просматривал. С художником. У меня память на лица прекрасная…?— Других и не держим,?— одобрительно кивнул Торжевский.?— Рад стараться,?— отозвался Тарасевич и продолжил. —?Вакула и сам немного рисует, помнится. Три постоянных художника их редакции тем более без надобности. И тот, которого я видел?— юнец совсем. Да и вы его помните. Тот самый мальчишка, который у нас тут в ночь пожара у Лермонтова о Гоголе распинался. Когда на губернаторского писателя таинственный всадник налетел. Убирая со лба растрепавшиеся волосы, Торжевский с шумом втянул воздух. Чутье не подвело: непрост мальчишка оказался. Эх, сразу стоило людей приставить, теперь ищи ветра в поле…?— Что-то еще? —?чуть раздраженно уточнил Торжевский, размышляя, как бы удобнее перераспределить навалившуюся работу.?— Иначе бы отвлекать не стал,?— с готовностью кивнул Тарасевич и протянул Торжевскому один из выпусков ?Обозревателя?. —?Мальчишка из ?Часовни?, но это не секрет. А вот рисунки, даже карикатуры больно интересные. В них целые фразы зашифрованы, если я правильно понимаю. Всегда на третьей странице издания. Кажется, будто непропечатано немного, черточки случайные…?— Числа? —?прищурился Торжевский. День с каждым мгновением становился все хуже. Мятежники и правда ухитряются договариваться со своими сторонниками вот так, через страницы газет. А он так надеялся, что это лишь бессознательный бред очередного болвана с улицы…?— Именно. Наши уже расшифровывают,?— Тарасевич нервно поправил рукав. —??Обозреватель?, как я слышал, даже Бинх почитывает…?— Странно, что нам об этом мальчишке до сих пор никто не донес,?— скривив губы, процедил Торжевский. —?Неужели платим недостаточно… Вакула знает??— Проверяем,?— кивнул Тарасевич. —?Хотя я не думаю, что он причастен. Его дочку без помощи Губернатора бы не лечили…?— Зато жена, возможно, в Империи бы осталась и выжила,?— отмахнулся Торжевский. —?Проверь. Не показывай, что мы знаем. Пусть считают, что сумели нас провести. Будешь следить за новыми выпусками. Что-то еще? Скорее машинально закрывая тетрадь, которую Тарасевич до сих пор сжимал в руках, он устало выдохнул и с готовностью продолжил:?— Братец той балерины до сих пор где-то в Трущобах прячется. Прикажете отправить людей? Торжевский поморщился. Странный парень, конечно. Пока сестра едва ли не в публичном доме работала, не беспокоился. С чего вдруг родственные чувства, да такие истовые проснулись, что Губернатора на тот свет отправить захотел? Заплатили, скорее всего, чего тут думать. Только для горожан-то газетчики с мятежниками совершенно в другом свете выставят… Отвлечь своих людей от работы и отправить искать этого идиота? Сам выберется. А там… Что они, с одним крестьянином не совладают? Пусть пока дальше себе прячется.