Глава 16. ...каждая судьба связана со мной (1/1)

Уже ступая на крыльцо Управы, Губернатор прекрасно знал, что добрых новостей от сегодняшнего дня ждать не приходится. Высказанное Гоголю желание завалиться спать было отнюдь не фигурой речи: события прошедшего вечера его совершенно вымотали. Обнаглевший мальчишка Лермонтов, показывающий зубы Пушкин, теряющий голову от ярости Торжевский, все эти несвоевременные новости Тарасевича… Губернатор отчетливо ощущал, как начинает гудеть голова.Сколько раз в первые годы в Городе Ольга в подобные безумные вечера просто отправляла его спать? Он всегда злился, а она лишь терпеливо вытягивала из его рук бумаги, забирала сюртук и нарочно задувала все свечи. Неторопливо, мелкими шагами ходила из одного угла в другой, словно мечущийся в клетке зверек, известными лишь ей одной путями. По одной гасли свечи на стенах, погружая кабинет в полумрак. И каждый выдох Ольги словно отсчитывал мгновения до долгожданного отдыха. До того самого момента, когда Губернатор переставал?— пусть и ненадолго?— быть Губернатором, а становился всего-навсего уставшим Яковом Петровичем Гуро. Двенадцать свечей на стенах. Давняя привычка. Ровно столько, чтобы достаточно осветить кабинет. Двенадцать языков пламени гасли, сменяясь тонким завитком дыма. Обыкновенно за это время Губернатор успевал проклясть всех, от городского полицмейстера до Бенкендорфа, глубоко выдохнуть, трижды попытаться отослать жену в спальню и оставить его в покое, дописать последнюю строку очередного документа, поставить размашистую подпись… И увидеть перед собой понимающее лицо жены, прежде чем погаснет последняя, тринадцатая свеча, что всегда горела на его столе. Ольга умерла, и возвращать в Город Якова Петровича стало некому. У Губернатора было непозволительно много забот, чтобы хоть ненадолго запрещать себе о них думать. Сейчас в его кабинете мерцал слабый свет: зажженная кем-то единственная свеча. И, признаться, Губернатор прекрасно знал, кто именно его дожидается. Что ж, даже Торжевскому не под силу успеть все в их ситуации. Слишком много забот Губернатор взвалил на плечи бывшего воспитанника. С другой стороны, мог ли он доверить порядок в Городе кому-то другому, пока сам восстанавливал нужные связи за Воротами? Доротеей этот вопрос никогда не ограничивался. Слишком ненадежно. Родная сестра необъявленного врага?— что вообще могло взбрести ей в голову? Что мог почуять Бенкендорф? Нет, Губернатор не хотел завершить свою жизнь на плахе. Не хотел позволить растоптать господам в синих мундирах все, что он десятилетиями выстраивал в Городе. Не мог допустить, чтобы эти люди?— если они были людьми?— добрались до того немногого, что еще осталось от его семьи. И ради запланированного когда-то ?однажды? он терпел до невозможного многое. Охрану Ворот, наполовину состоящую из лояльных Бенкендорфу людей. Целый отряд военных, посланный все тем же Бенкендорфом, что разместился за чертой Города?— на случай неповиновения. И?— самое невыносимое?— проклятых палачей, один из которых наконец-то соизволил добраться до Управы. Подчиненные Торжевского явно не прирезали его в том дворе, и уполз палач оттуда точно не умирать. Все-таки сразу семеро против одного аракчеевского выродка, которого с детства пичкали аптекарскими эликсирами… Небольшой шанс у темных мундиров был. Счет давно шел на дни. У него, Губернатора, есть еще от силы неделя?— а там или пан, или пропал. Вести полетят в Петербург… Ревизор не станет так долго ждать. Да и Палач, при случае, не станет помалкивать: сухие факты оставит для Бенкендорфа, подробный рассказ?— для Аракчеева. Перекинув трость в другую руку и уверенным приказом заставляя псов остаться у главного входа в Управу, Губернатор неторопливо поднялся к себе в кабинет. Звери тут не особо помогут: Аракчеев прекрасно знал, к чему готовить палачей. Натаскивал, словно борзых. Может, свора псов с одним таким и справится, но… С такими воинами Империя вот уже сорок лет не проигрывала ни в одной войне. Торжевский говорил, что его люди смогли ранить палача. Достойно. Чертовски жаль, что Бинх появился в самый неподходящий момент. С другой стороны, как бы он, Губернатор, объяснял, что произошло с посланником Бенкендорфа? Нет, до того, как палач отправит за Ворота утвержденный приговор, с ним ничего не должно было произойти. Все к лучшему. Самому Губернатору палача опасаться нет смысла: так, чужими руками, одним из многих его не сменят. Побоятся того, какая смута сразу в Городе начнется. Преданных Губернатору людей?— предостаточно, но тех, кто только и ждет момента, чтобы начать грызню за власть и влияние?— еще больше. Такой лакомый кусок… До основания все разрушат, а Бенкендорф сюда нос сунуть лично откажется. Захолустье с гнилой водой и отравой, вот как видят Город столичные господа. Чтобы такая сиятельная персона в свои-то годы?— и в их острог, на земле работать? Нет, не теперь. Если только верных людей пошлет. Но что здесь толку от гарнизонов, не знающих местных особенностей, даже не видавших никогда полных карт Города? Может, государева армия и способна разрушить тут все, пройтись убийственной волной, растоптать все, до последней травинки, но… Империя слишком привыкла к местным эликсирам слишком на них рассчитывала. Для тех же Аракчеева с Бенкендорфом разрушение Башни?— прямой билет на тот свет. Никто из аптекарей?— о, Губернатор был уверен в каждом?— не поклонится людям, уничтожившим всю его работу. Они уже жили, словно скот в загоне: запихнуть их еще и в клетки с надсмотрщиком точно не позволят. Если что-то и попадет в руки виновных?— отрава под видом привычных эликсиров. Под ногами Губернатора не скрипнуло ни одной половицы. У открывшейся двери смазанные петли плавно пошли: какой вообще может быть скрежет??— Вижу, не первый час ждете? —?не утруждая себя подобающими ситуации приветствиями и прочими проявлениями этикета, спросил Губернатор и принялся расстегивать пальто. Доброго здоровья палачу он совершенно точно не желал. С другой стороны, эта порода способна оценить искренность: в ней, как им казалось, и заключалось уважение. Одетый в штопанную черную, подпоясанную грубым шнуром рясу палач ответил не сразу. Даже взглядом Губернатора не одарил: чуть ссутулившись, продолжал выплетать из сероватых нитей мудреные узлы. Крупные, жесткие, уже штук тридцать набралось, не меньше.?— Третья свеча догорает,?— отрешенно проговорил палач, затягивая новый узел. —?Что-то задержало по пути от Лермонтова? Пришлось поплутать? Поправив ворот рубашки и одернув белоснежные манжеты, Губернатор широким жестом бросил пальто на спинку одного из кресел. Поплутать? Действительно, не пошли Торжевский две кареты, не отправься он сам подвозить Гоголя, на полчаса раньше бы вернулся.?— Неприятности в пути, так назовем,?— приторно-вежливым тоном бросил Губернатор, опускаясь в родное кресло. Сейчас бы расслабиться и насладиться моментом, да как уж тут отдохнешь… Но палач-то правды не знает. Для палача Губернатору должно быть все равно. Для палача Яков Петрович Гуро устал с дороги и не намерен в ущерб собственному самочувствию соблюдать видимые приличия. Вальяжно развалившись в кресле, Губернатор закинул ногу на ногу?— и только теперь заметил на столе пухлый конверт, подписанный знакомым убористым почерком. Сердце пропустило удар: стареет. Совсем невнимательный стал.?— Я не вскрывал вашу почту,?— сиплый голос палача звучал почти оскорбленно. —?Мои полномочия здесь заключаются в другом.?— И все-таки позвольте убедиться,?— ответил Губернатор недовольной улыбкой и потянулся к конверту, стараясь не смотреть, как палач связывает концы своей плетенки крестом. Словно петля. Всем им на веревке болтаться… В лучшем случае.?— Ваше дело,?— холодно отчеканил палач.?— Я, право, почти удивлен,?— конверт действительно оказался нетронутым. Печати, тонкий слой воска по краю?— все целое, не сломанное и не размазанное. —?Прошу, любое кресло… Неужели не устали? Не вытаскивая при палаче бумаг, Губернатор небрежно бросил конверт на стол и, криво улыбнувшись, ленивым жестом обвел комнату. Где-то здесь, помнится, еще одно письмо оставалось?— из-за Ворот. Одно хорошо: тот отправитель никогда сам не подписывал конверты для Губернатора. Если об этом не знать, никогда автора не угадаешь, пока печать не сломаешь. И вряд ли палач сунул нос в каждую книгу, каждый шкаф, пока томился тут в ожидании. Если быть откровенным, Губернатор и сам не знал, какое из двух писем способно было причинить больший вред его планам, попади оно в чужие руки. Неосмотрительно. Палач нервно повел подбородком, сильнее затянул последний узел и одним движением стянул с головы капюшон, открывая взгляду жидкие серые волосы и до сих пор скрытое в тени кривое лицо с резкими, острыми чертами.?— Мне известен этот почерк,?— спокойно произнес он, так и не двинувшись с места: только кивнул на конверт на столе. —?Я искал ее по всей Империи. Следы уводили во Францию?— искал и там. Почти поймал у Османов, но она ускользнула. А нашел здесь.?— Удивительно, не находите? —?холодно ответил Губернатор, внутренне подбираясь. Нет, он знал, что так и будет. Обвинения?— в его адрес в том числе?— прозвучат. И все-таки… Решать судьбу Ульяны вот так, глухой ночью беседуя с этим аракчеевским оборванцем? Лучше бы он и ему подобные дальше с лопатами, кольями и репой упражнялись.?— Я признаю таланты девушки,?— проскрежетал палач, опуская свою плетенку на стол. —?Мое имя?— Хома Брут.?— Наслышан. Не до конца понимаю ваши притязания,?— будто бы рассеянно отозвался Губернатор, гипнотизируя глазами лежащую на столе петлю из узлов: готовые четки, какие сербы близким дарят. —?Ульяна уехала, когда никаких приказов о запрете еще не было. Средства она не вывозила. Так в чем же проблема??— Она ускользнула от меня,?— словно это все объясняло. Хома смотрел на Губернатора исподлобья: слипшиеся сосульками длинные волосы падали на водянистые светлые глаза.?— Кажется, гордыня не только Аракчеевым осуждается… И все же, это следствие, а не причина,?— пожал плечами Губернатор. —?Хотя и занятный повод. Как Губернатор, хочу напомнить, что Город не выдает своих жителей. Что же это я, вам, конечно, это известно. Вы?— один из лучших, и вы здесь не за этим, вот к делам и перейдем. Выдержав короткую паузу, Губернатор делано зевнул и пошевелил пальцами, словно предлагая продолжать. Хома неторопливо достал из-за пазухи сверток, перевязанный и скрепленный печатью.?— Распоряжение от графа,?— спокойно произнес он?— и в комнате воцарилась гнетущая тишина. Время словно изменило свой ход: вряд ли Хома молчал очень уж долго, но для Губернатора прошла целая вечность. —?Шлет вам большой привет.?— Неужели больше обычного? —?усмехнулся Губернатор, ломая печать. Взгляд его невольно скользнул к трости, небрежно оставленной рядом с пальто. Сразу и не схватишь… Да и навряд ли он быстрее палача. Вот Торжевский еще мог бы успеть…?— Мне не велено говорить, покуда вы не увидите сами,?— равнодушно ответил Хома, пустым взглядом уставившись перед собой. Губернатор хмыкнул, скрывая за легким пренебрежением нервозность, и развернул письмо. Строки поплыли перед глазами, кровь ударила в голову: такого он просто не ждал. Лицо Губернатора в одно мгновение побледнело. Два одинаковых документа. Обычная формальность: уже согласованное и Государем, и Бенкендорфом, только без подписи Губернатора, там, в самом низу. Словно предложение исходило от главы Города, а не из-за Ворот. Унизительная, мерзкая повинность… Скармливать горожан созданному своими руками Минотавру.?— Уже вписанное имя не подлежит обсуждению,?— ровно прошелестел Хома. —?Двое других?— писатель и кто-то из рядовых Горожан. По вашему усмотрению. Естественно, господин Пушкин в качестве кандидатуры не рассматривается, как и господин Лермонтов. Такие указания?— устные. Надеюсь, вы, после тридцати лет на посту, понимаете, что это разумно.?— Александр Христофорович считает, что загнал меня в угол? —?рассерженно процедил Губернатор. О, конечно, с такими рамками иного варианта не оставалось. Прекрасный, явный намек. И какая сволочь донесла о Гоголе? Повесит… Нет. Слишком просто. Швырнет в самые глубокие шахты и не пожалеет эликсиров, чтобы предатель подольше мучился. Хома пожал плечами:?— В Городе целых три издания,?— он медленно моргнул и уставился на Губернатора. —?У вас богатый выбор.?— Но Александр Христофорович рассчитывает, что я впишу определенное имя,?— не вопрос: утверждение.?— Вам виднее. Я лишь выполняю прямой его приказ,?— равнодушно протянул Хома. —?Его мысли мне неведомы.?— Неужто граф Аракчеев настолько заинтересовался моими делами? —?словно совладав с собой, Губернатор прищурился и тут же расслабился, замечая, как возмущенно дернулась бровь Хомы. Еще одна вполне человеческая реакция от бездушного и безэмоционального убийцы. Очень хорошо. —?Конечно, тот предпочитает более грубые меры. Хома яростно сдавил запястье, но глубоко вдохнул?— и, шагнув вплотную к столу, продолжил все тем же безэмоциональным тоном:?— Сегодня подписан… Или будет подписан приказ о назначении Пушкина вице-губернатором. Депеша прибудет в аккурат к празднованиям. Кажется, они назначены через три дня,?— он ненадолго остановился, давая время обдумать сказанное. —?Вечером того дня я вернусь за своим распоряжением. Вы должны вписать имена. Оперевшись на крышку стола, Губернатор медленно поднялся на ноги, буквально нависая над ссутулившимся палачом.?— Нет прямого указания по третьему лицу, верно? —?начал он вкрадчивым тоном. —?Что если я впишу свое имя? Такой поворот событий устраивает графа Бенкендорфа??— Такой поворот устраивает графа Аракчеева,?— безжизненно отозвался Хома, но вдруг яростно сверкнул глазами. —?Но вы правы, граф Бенкендорф будет в ярости. Вы не имеете права отдать такой приказ о самом себе.?— Но приказ уже заверен его императорским величеством, следовательно?— абсолютно законен,?— Губернатор растянул губы в холодной улыбке. Будь бы Хома зверем, сейчас на загривке у него точно бы дыбом встала шерсть.?— Вы?— разумный человек, если столько лет держитесь в своей должности,?— рычащим тоном начал Хома. —?Такое ваше решение лишь отсрочит неизбежное. В ваших интересах выбрать наиболее… Виновных, а не тешить свое самолюбие или усложнять и без того непростые обстоятельства. У вас три дня на раздумья. Губернатор ответил совершенно звериным взглядом. Хотелось скомкать проклятое распоряжение и прямо сейчас запихнуть его палачу в глотку. Конечно, прибить Бенкендорфа хотелось куда сильнее, но дотянуться туда, за Ворота, в столицу Губернатор прямо сейчас не имел возможности. Хома почти понимающе прищурился и кивнул на плетенку, оставленную на столе:?— Четки. Вам… Хорошее средство, чтобы привести в порядок мысли,?— еще раз коротко кивнув, почти поклонившись, Хома повернулся и дошел до само двери. Рука его застыла в нескольких дюймах от ручки: будто что-то внезапно вспомнил. —?И еще. Говорят, на улицах сейчас беспокойно. Люди готовы показать свое недовольство делом. Мне бы не хотелось договариваться через три дня с новым губернатором, если с вами что-то произойдёт. Осторожность?— одна из важнейших благодетелей.***?— Мне глотку будто щеткой продрали,?— мрачно буркнул Лермонтов, когда пересек залу и потянулся к графину с водой. —?Что, Данишевский к своим эликсирам ничего другого подмешать не может? Вошедший следом Пушкин не то что сапогов, даже пальто не снял. Цилиндр, правда, метко бросил на диван, взъерошивая темные кудри. От слов Лермонтова Пушкин поморщился, едва заметно шевельнул губами и яростно принялся сдирать с шеи платок, совершенно забыв о булавке. Та зазвенела, покатившись по паркету, и потерялась из виду где-то под столиком.?— В голове такой бардак… Даже девочки за кулисами такого не устроят. Хотя что я на девочек наговариваю, в хлеву такого бардака отродясь не бывало. Хотя, если хор какой туда позвать… —?помутневшими глазами Лермонтов смотрел в хрустальный стакан, который держал на весу. Руки слабо дрожали, вот вода и плескалась по стенкам. —?Да, было бы что-то похожее, точно тебе говорю. Пушкин, в сердцах отбросив платок, не ответил.?— Согласен, веселый вечерок выдался,?— хрипло хохотнул Лермонтов, почесал подбородок и, задрав голову, крупными глотками осушил стакан. Несколько капель пролилось, скользнув по шее куда-то под мятую рубашку.За окном светало, и в розоватых лучах небольшие царапины, оставшиеся после вчерашнего неудачного бритья, виднелись особенно четко. Пушкин немигающим взглядом смотрел, как двигается кадык. Толком и не поймешь, но казалось, будущий вице-губернатор больше всего на свете хочет сейчас придушить давнего друга.?— Спать,?— выдал он наконец сухим голосом, принимаясь расстегивать пальто. Одна из пуговиц оторвалась и полетела на пол, заставляя Пушкина остановиться и устало потереть глаза. Странный порядок, но уже сорванный платок мешал куда сильнее давно распахнутого воротника. Лермонтов, облизнув и без того влажные губы, поставил стакан на полку мимо серебряного подноса, склонил голову и подошел к Пушкину.?— Устал,?— понимающе объявил он, помогая расстегнуть оставшиеся пуговицы. —?Помочь улечься или кликнуть слуг? Ты их знаешь, ленивые, пока не позовешь?— не явятся.?— Хватит,?— у следившего за быстрыми движениями рук Лермонтова Пушкина шевельнулись ноздри. Лермонтов опустил подбородок, наигранно скуксившись:?— Ну, если ваше благородие желает, давайте за Степаном Фомичом отправим… Или из девочек кого изволите? Руки у них волшебные…?— Успокойся, христом богом заклинаю! —?словно узнавая эти вкрадчивые интонации, прошипел Пушкин, поворачиваясь спиной и разрешая стянуть со своих плеч пальто. —?Я весь вечер как сумасшедший…?— А никакой нужды не было, я знал, что делал,?— нараспев отозвался Лермонтов, бережно опуская пальто на кресло и пальцами проводя по меховому воротнику. Рвано выдохнув, Пушкин пересек комнату?— и потянулся к початой бутылке коньяка:?— Они тебя едва не увезли,?— он с пару мгновений мрачно смотрел в рюмку, быстро выпил, даже не поморщившись?— и долил еще. —?Я не уверен, что этот выродок Торжевский вообще спит. Уехал, так через полчаса наверняка вернется… Ты точно все убрал??— Еще когда к нам первого цензора отправили,?— Лермонтов повалился на диван напротив, закинул ноги в начищенных до блеска сапогах на подлокотник и макушкой уткнулся ровнехонько в поля цилиндра Пушкина. —?Сжег все, до последнего письма. Вот как Гоголь. Наш уже не юноша с печальным взором, оказывается, все-таки способен подать прекрасный пример…?— Например, промолчать хотя бы раз в жизни,?— в руках Пушкина рюмка разлетелась на мелкие кусочки, заливая рукав коньяком. Лермонтов заметно вздрогнул, машинально пошевелил собственной рукой, все еще перевязанной платком, и уставился в потолок.?— Молчать? Тут все молчат. Даже в зеркало смотрят?— и молчат, стыд замучил,?— негромко заметил он, не глядя распуская узел на ладони. —?Я не для того сюда приехал. Ты не для того сюда приехал. К тому же, представление мы придумывали вместе… Пошли спать, а? Резко вскинув голову, Лермонтов приподнял бровь и уставился Пушкину куда-то на пуговицы сюртука.?— Представление, а не твои комментарии! —?взвился Пушкин, яростно расстегивая запонки.?— Да брось, их все оценили,?— Лермонтов снова опустил голову на диван.?— И до этого наше представление было лишь чуточку наглой вариацией Катарины, а не пересказом жизни Гуро! —?тяжело дыша, говорил Пушкин. Рассерженный голос отдавался от стен. —?Думаешь, Бенкендорф на это глаза закроет??— Бенкендорфу в своем Петербурге и без нас весело,?— скучающе протянул Лермонтов. —?Ему все равно, забудь.?— А Гуро?— не все равно. Ему теперь только повод дай, я ничего сделать не смогу,?— Пушкин повернулся спиной, снимая сюртук.?— Напомни, я хоть раз приходил к тебе за защитой? —?голос Лермонтова заметно дрогнул от плохо сдерживаемой ярости. Пушкин, от всей души приложив кулаком стол, так и не ответил.?— Я сам знаю, что по лезвию прогуливаюсь. Нравится мне. Ты дуэли под носом Императора устраивал, а я?— вот так. Мы же никогда друг друга не поучали, с чего вдруг? —?Лермонтов продолжал лежать, корябая выложенный шнуром узор на камзоле, точно задавшись целью его оторвать. Ссутуленные плечи Пушкина заметно дрогнули, от заходивших мышц атласный жилет зашелся медленными переливами. Пальцы вцепились в кисти, что свисали со скатерти. Пушкин, шумно вдохнув, все-таки заговорил:?— А девицу ты отговорить не мог? Этого мы не обсуждали вовсе.?— Это ее собственное желание,?— резко бросил Лермонтов, замирая.?— Самоубийство на сцене? —?со всей возможной иронией переспросил Пушкин.?— Дашенька умирала. Помочь ей не получалось. А яд?— милосерден,?— скрипнул зубами Лермонтов.?— Так ты их оберегаешь? —?выдохнул Пушкин, поворачиваясь и горящими глазами уставившись на губы Лермонтова. —?Признайся, ты сам ее подтолкнул. Мне не знать, как ты умеешь… Историю приукрасил? Добавил фактов? Нас за это Губернатор до скончания времен таскать будет. И каждую твою ошибку припомнят мне!?— Одна из девушек умерла,?— Лермонтов будто бы неохотно сел: подошвы сапог шлепнули о пол. —?Ее до отчаяния довело то, что творится в Городе. Ей… Им всем, до последней, просто некуда идти, кроме как ко мне. Я забочусь о них, черт тебя дери. Не смей даже слово мне сказать. Скольких бы нашли в подворотне без головы или еще чего? Может, при монастырях им лучше, заживо себя хоронить? Или нет, прислуживать аптекарям, этим жирным червям, во сто крат лучше!?— Ты сам себя слышишь? —?хохотнул Пушкин, чувствуя, что коньяк на голодный желудок слишком сильно ударил в голову. В другой момент остановился бы, но язык вперед разума полетел. —?За деньги греть кому-то постель?— лучше??— За деньги. Под моей защитой. Считаешь, с ними ничего подобного на улицах бы не сделали? —?ощетинился Лермонтов, вцепившись в диван. —?У моих утопленниц, Саша, и другой работы полно, кроме как в простынях барахтаться.?— А что же честь? —?Пушкин покосился на заставленные книгами полки.?— В Городе ее ни у кого нет,?— махнул рукой Лермонтов, повалившись обратно на диван. —?А у кого есть?— те в казематах или рудниках помирают.?— И ты решил себя мучеником объявить? —?дрогнувшим голосом переспросил Пушкин, опускаясь за стол и машинально хватая перо.?— Да какое там. Ты руки Торжевского видел? Мне все интересно, он хоть иногда отдыхает? —?совершенно серьезно заявил Лермонтов. —?Как думаешь, за час бы выдохся? Или за ночь??— Дурень,?— бросил Пушкин, ломая перо. —?Паяц.?— Интересно, его с детства эликсирами поили? Черт побери, одним глазком бы взглянуть на него без мундира,?— нарочито-медленно продолжал Лермонтов, разве что не болтая в воздухе ногами, обутыми в сапоги.?— Вот одним и посмотришь, если ему попадешься,?— ворчливо заметил Пушкин и, прежде чем повалиться головой на стол, добавил:?— Тебя же полумертвого со столба снимут, это ты понимаешь? Лермонтов не ответил, и Пушкин закрыл глаза, в который раз отчаянно ругая самого себя. Может, приложи он чуть больше усилий, чтобы донести до этой пустой головы необходимость быть осторожнее и серьезнее, его бы самого сейчас не трясло от леденящего душу ужаса. Даже представлять не хотелось, во что может вылиться деятельная неприязнь такого человека, как Гуро. Слишком много слухов ходило. Слишком уж странно в свое время умер Казимир Мазовецкий. Тот самый вице-губернатор, которого Яков Петрович Гуро однажды счел своим личным врагом. И если Пушкин сам был готов стерпеть многое, то оказаться виновным в мучительной смерти Лермонтова не хотел. А ведь будет виновным, если не вразумит. Уже виновен, что Лермонтов вообще приехал в Город, что не ограничился обычной литераторской работой, а полез куда глубже. Он этот костер разжег, и пламя угрожало охватить все, до чего сможет добраться.?— А еще это грязно, кроваво, невыносимо мерзко и позорно,?— прошелестел вдруг где-то позади голос Лермонтова. —?Дворянин с сорванной рубахой, как какой-то дворовый мужик… Даже шпагу не сломают. И кто, кто поднимет кнут? Сволочь без роду и племени. Торжевский. Он же из сирот, вроде тех, что к моим утопленницам по выпуску приходят. Только ему до безумия повезло, верно? Шакаленок, ошивавшийся при Губернаторе. Голос Лермонтова гудел от гнева. Наверняка щеки от ярости раскраснелись, зубы сжаты… Что-то шевельнулось, задевая волосы?— и пальцы Лермонтова с силой вцепились в кудри Пушкина. Прерывистое дыхание обожгло ухо.?— Ты считаешь, что это все?— проклятое шутовство,?— Лермонтов держал его крепко, не позволяя даже пошевелиться, разве что локтем шею не придавил. —?А шуты всегда защищают правду. Шуты, не трусливые клоуны вроде Гоголя. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы этим выродкам не жилось спокойно. Если из-за этого меня до смерти забьют на площади или скормят зверью, так тому и быть. Я готов. Я давно не мальчик, Саша. Хватка разжалась, и Пушкин выпрямился. Поворачиваться к Лермонтову не хотелось. Хватало знания, что именно он увидит в его глазах. И Пушкину было до безумия страшно.?— Мне, право, будет очень жаль, если тебе придется увидеть мою смерть,?— словно не понимая, почему его игнорируют, Лермонтов уселся на край стола, задевая коленом бедро Пушкина. —?Но жалеть я буду только об этом. Не о своих поступках.?— Романтичный дурак,?— Пушкин пытался говорить холодно, но в горле пересохло, стоило Лермонтову грубовато перехватить его руку и начать вынимать позабытые запонки. Голос невольно дрогнул.?— Какой есть. Еще и самую малость пьяный дурак,?— потерянно отозвался Лермонтов, чуть прикрыв глаза. —?Светает.?— Надо выспаться,?— гулко отозвался Пушкин, завороженно глядя на пальцы Лермонтова. Даже расстегнутый ворот рубахи неприятно душил. —?Завтра… Уже сегодня будет полно работы. Лермонтов весело улыбнулся, только вот глаза его не смеялись. Рукава он наконец-то выпустил, и теперь разве что придвинулся чуть ближе.?— Можем пойти вместе,?— он чуть склонил голову и чуть шевельнул коленом. —?Час-другой найдется. А потом ты выспишься…?— У нас работы по горло,?— нехотя заметил Пушкин, сильнее выпрямив шею. —?Огромная роскошь. Я без нескольких дней вице-губернатор, помнишь??— О. Правда? А я запамятовал… —?Лермонтов шире распахнул глаза и едва ли не рот открыл от притворного удивления. Мгновение?— и его руки уже поправляют ворот рубахи Пушкину. —?Забудь, серьезно. Пусть губернаторские копаются. Ничего они тебе не сделают, а я…?— Тогда почему высыпаться пойду я один? —?недовольно переспросил Пушкин.?— Надо проследить, что там с новым выпуском,?— равнодушно отозвался Лермонтов. —?Так, пустяки. Обещаю ни во что не влипать. Пусть будет моим подарком по случаю назначения. Пушкину отчаянно хотелось верить, что Лермонтов сдержит слово. Возражать сил не оставалось.***?— Гоголь! —?окликнула его Ганна. Судя по такому недовольному выражению ее лица, пришлось порядком постараться. Шум в редакции стоял неимоверный. Пожалуй, даже еще сильнее обычного. Может, непростой вечер и тяжелая ночь самого Гоголя тому виной, а может, то, как Город отнесся к слухам о премьере у Лермонтова, но в редакции, казалось, собрались все служащие… Едва ли не с семьями. Действительно, Гоголь не мог вспомнить и половины из тех, кто сейчас сновал по редакции с ворохом бумаг в руках, переругивался с кем-то еще, с хрустом ломал перья… Оксаны среди них он так и не увидел. Признаться, оно и к лучшему. Гоголь представления не имел, как будет объяснять свой поступок, и… Чего уж скрывать, был малодушно счастлив проснуться?— и не увидеть Оксану. Словно странный, безумный сон, не иначе.?— Так что, Николай Васильевич, вы хоть пару строк написали? —?наседала на него Ганна, недовольно жмурясь от бьющего в глаза полуденного солнца. —?Может, мысли какие? Город гудит, а у нас до сих пор ничего нет… В руках Ганна держала новый номер ?Обозревателя?: всего-то час, как из типографии. Краска толком не высохла… На передовице издалека виден был какой-то портрет, огромный?— текста всего одна колонка. Портреты? Давно ли они стали печатать портреты??— Позволите? —?словно не замечая намека, Гоголь кивнул на газету. Пролистать еще не получилось, и любопытство вдруг взыграло с удвоенной силой. Свой экземпляр Ганна отдала неохотно, продолжая объяснять, почему именно Гоголь, как очевидец, с позволения сказать, обязан срочно написать статью. Будто бы он этого сам не понимал. Стоило развернуть сложенный пополам выпуск, и Гоголь седьмым чувством понял вдруг, что вся суета, царившая в редакции?— лишь небольшой шум по сравнению с тем, что вот-вот грянет. Первую страницу ?Обозревателя? украшал огромный портрет девицы, игравшей Катарину. Одному богу известно, как такое успели провернуть и откуда взялся рисунок. Хотя… Стиль рисовальщика показался Гоголю смутно знакомым. С другой стороны, много ли их, этих самых рисовальщиков, в Городе? Все и печатаются, так или иначе. Что угодно знакомым будет казаться. Портрет и правда вышел удачным: его не испортила даже грубоватая типографская печать. Интересно, конечно, было бы взглянуть на первоисточник, но и воспроизведенного в газете хватало. Одухотворенное лицо, решимость во взгляде и при этом?— совершенно потусторонняя мягкость в чертах. Как у художника получилось?— огромный вопрос. Статьи не было. Разве что короткая подпись, вскользь упоминавшая имя девушки, название балета?— и то, что публика была восхищена талантом. И, к вящему ужасу Гоголя, в нескольких строках очень уж явно читалось желание автора увидеть девушку и в других представлениях. Чертовски маловероятно, что господин Губернатор обрадуется такому вниманию к случившемуся. А ну как узнают, что девушка и вовсе мертва…?— Почему Вакула Ефимович разрешил это напечатать? —?выдохнул Гоголь, перебивая Ганну: та нахмурилась и нервно повела плечами. —?Кто рисовал? Зачем вся эта спешка? Ганна Андреевна, это очень плохая идея, я… Я все расскажу, что вчера было, и вот за такое нас… Гоголь умолк, мысленно кляня себя за сказанное. Что же он так боится? Разве все внимание Губернатора не сосредоточится на Пушкине с Лермонтовым, как на корне проблемы? А портрет в ?Обозревателе??— мелочи. Ну что, право, такого в этих пяти строчках? Словно понимая, к чему ведет Гоголь, Ганна нахмурилась и жестом дала понять, что продолжать не стоит.?— Выпуск меняли в последний момент,?— негромко сказала она: во всеобщем гомоне Гоголь ее едва слышал. —?Вакула Ефимович лично редактировал. Подробностей я тоже не знаю. Давайте так, Гоголь. Идемте, все расскажете, а там решим, как поступать. Мне совершенно не хочется новых разбирательств с… Да будь же он проклят! Ганна в сердцах выругалась, уставившись на входную дверь. Гоголь обернулся и едва удержался от чего-то подобного. Там, у порога, скучающе поправляя перчатки, стоял Торжевский. До неприличия бодрый для человека, потратившего всю ночь на поиски возможного убийцы, и настолько безмятежный, что казался совершенно чужим среди снующих служащих. Ни теней под глазами, ни взъерошенных волос, ни даже легкой неаккуратности: Торжевский оставался верен себе. Заметив Ганну, он расплылся в небрежной улыбке: будто бы по-особенному лениво зубы оскалил.?— Гоголь, живее, что там с этой девицей не так? —?зашипела Ганна, впиваясь Гоголю в правое предплечье.?— Умерла, прямо на сцене выпила яд,?— он повернулся, затылком чувствуя пристальный взгляд Торжевского. —?Губернатор, судя по всему, не желает, чтобы эти сведения дошли до горожан.?— Хоть бы записку черкнули, неужели во всей их черной своре до прямого запрета никто не додумался? —?в сердцах бросила Ганна, коротким движением расправляя бант на шее и тут же легко поправляя прическу. Еще сильнее выпрямив шею, Торжевский неторопливо прошелся по редакции. Служащие его замечали в последний момент?— и тут же расступались, на что он отвечал лишь пустой полуулыбкой. Остановившись у стола одного из художников и, не удосужившись поздороваться с хозяином бумаг, Торжевский с выражением крайнего презрения перевернул несколько листов, склонил голову… И лениво перевернул чернильницу на бумагу. Не слишком-то интересуясь тем, как черное пятно расползается по бумаге, Торжевский развернулся и присел на край стола. Выразительный взгляд, адресованный Ганне, прекрасно давал понять: несмотря на кажущееся спокойствие, время для шуток прошло.?— Михаил Васильевич,?— без тени улыбки произнесла Ганна чуть более громким, чем обычно, голосом. Шум в редакции затих в одно мгновение, как по команде. —?Очередной пренеприятный повод для встречи? На ходу поправляя широкий ремень с нарочито-грубой пряжкой, Ганна шла медленно, не выказывая и капли положенного радушия. Гоголю невольно показалось, что с таким выражением лица подобает сходиться на дуэли, но никак не разговаривать с кем-то из личной охраны Губернатора, ставшей в Городе настоящей тайной полицией.?— Отчего же? Имел честь ознакомиться с вашей чудесной работой,?— неторопливо начал Торжевский, глядя на Ганну сверху вниз. —?Диву даюсь, сколько всего вы за считанные часы успели.?— Пришлось поработать ночью,?— сухо ответила Ганна, словно бы и не замечая странного блеска в глазах Торжевского. —?Служба, вам ли не знать.?— О да, служба… —?негромко, почти мечтательно протянул Торжевский. Взгляд его потемнел, остановившись где-то в районе талии Ганны. —?Выдающиеся успехи.?— Так вы к нам по делу? —?недовольно переспросила Ганна, заметно скривившись. —?Все новое, Михаил Васильевич, у нас только в бумагах. На мне текстов не напечатано.?— Зато цензуре все-таки подвергается, верно? Я слышал, отец Варфоломей… —?беспечно продолжил Торжевский, нависая над ней, и Гоголь вдруг понял, что тот делает. Ждет, пока Ганна растеряет привычный самоконтроль, чтобы начать задавать свои вопросы.?— Вас это не касается,?— покрасневшая Ганна скрипнула зубами. Служащие редакции зашевелились: зашуршали бумаги, заскрипели перья… А все равно тихо: даже перешептываться не рискнули. Торжевский вдруг снова выпрямился, почти на голову возвышаясь над Ганной. Рука в черной тугой перчатке внезапно рассекла воздух, заставляя вздрогнуть. Тремя пальцами, словно смягчая жест, Торжевский смял белый рукав блузки Ганны. Выверенное движение: ухватил только легчайшую ткань, до кожи даже не дотронулся. Поджав губы, Ганна едва слышно выругалась: ладонь ее заметно напряглась, но не шевельнулась. Торжевский же неспешно потянул рукав выше, задирая запястье почти на уровень глаз, и с преувеличенным интересом стал разглядывать несколько чернильных клякс на манжете.?— Это?— нет,?— припечатал вдруг Торжевский, разжимая пальцы и выпуская рукав. Ганна судорожно вдохнула, словно попытавшись спрятать какой-то непрошенный возглас. Рука безвольно упала, задевая мундир Торжевского. На щеках Ганны расцветал яркий румянец. ?— Откуда? —?прошипела она, с презрением изучая золотистые пуговицы, украшавшие черную ткань.?— Служба-с, Ганна Андреевна. Я свое дело лучше других знаю,?— Торжевский лишь наклонился чуть ближе, делано шмыгнул носом и?— как Гоголю показалось?— принюхался, точно ищейка.?— Сложно с этим спорить,?— как бы ей не хотелось, Ганна не отшатнулась, лишь заметно вздрогнула.?— Стало быть, Кузнеца нет на месте? —?вдруг громыхнул Торжевский, резко выпрямившись. Ганна закрыла глаза, не пошевелившись. Служащие же едва ли не на месте подпрыгнули: даже звон стекла послышался.?— Вакула Ефимович пару часов назад уехал,?— ровно ответил Гоголь, шагнув вперед. Торжевский приподнял бровь и одарил его оценивающим взглядом.?— Хорошо, займусь этим позже. Художники все здесь? —?он снова повернулся к притихшей Ганне. —?Через час я жду их всех у себя… Хочу поговорить с каждым.?— Будет сделано, Михаил Васильевич,?— после паузы процедила Ганна и присела в притворном реверансе. В брюках этот ее жест казался особенно комичным.?— Могу я узнать, почему? —?снова заговорил Гоголь, стойко выдержав пристальный взгляд Торжевского. Из-за одного портрета? Серьёзно? Даже для Губернатора слишком. Это уже паранойя, а не поиски виновных.?— Извольте,?— Торжевский заложил руки за спину. —?Понимаете, господин Гоголь, у моей службы есть все основания полагать, что один из ваших художников ухитряется шифровать в своих почеркушках разные указания… Для господ в Трущобах. Неприятно, но проверить надобно. Сами понимаете, я бы с удовольствием продолжал работать над более интересными вещами, но бросить вашу с Ганной Андреевной газету совесть не позволяет.?— Исчерпывающе,?— безвольно отозвался Гоголь. От намека стало не по себе: о чем должны быть указания, чтобы Торжевский сорвался из Дома Утопленниц и примчался сюда? Или это такой причудливый Губернаторский способ отвлечь свою ищейку от чего-то куда боле личного? Кто ж ему теперь расскажет.?— А ведь вы мне кое-что напомнили,?— Торжевский вдруг хитро улыбнулся, окидывая редакцию странным взглядом. Казалось, того и гляди, в ладоши хлопнет. —?Николай Васильевич, милейший, очень на вас надеюсь.?— Что я должен сделать? —?исподлобья уставился на него Гоголь.?— Исключительно свою работу,?— неожиданно грубым тоном произнес Торжевский. —?Подумайте, чем стоит закрыть все те откровения, что сыпятся из ?Обозревателя?, словно зерно из прохудившегося мешка. Не разочаруйте господина Губернатора. Надеюсь, следующий выпуск окажется еще более… Выдающимся. Я лично оценю тираж, пока он не попал на прилавки. Развернувшись на каблуках, Торжевский стремительно вышел: не иначе как отдавать указания собственным подчиненным, оставшимся на улице. Сделав глубокий вдох, Ганна посмотрела на Гоголя:?— Выпуск в честь Губернатора? По случаю очередных перемен в Городе??— Я займусь,?— решительно кивнул Гоголь, внутренне подбираясь. —?Найду, чем их всех успокоить. К утру статья будет готова.