Глава 4. ...как бы заполнить эту брешь, что так горит у всех в груди (1/1)

Не будь все изобретения аптекарей основаны на той чрезвычайно редкой горной породе, что добывалась только на Городском руднике, знающий человек предположил бы, что Бенкендорф нарочно разместил Город в этих проклятых землях. Почему проклятых? Нет, на почвы и климат жаловаться не приходилось: снег был здесь редким гостем, а жаркое лето и плодороднейшие поля, щедрой рукой Императора отписанные вольному народу Губернии, само существование которой было огромной тайной, позволяли крестьянам не тратить время на столь привычное жителю Империи сражение с суровой природой. В густых лесах, что широкой полосой раскинулись к западу от Города, в огромных количествах водилось всяческое зверье?— и сколько лет стоял Город, столько никто еще не жаловался, что птицы стали мельче, а медведей истребили. На этих землях все росло и цвело, всего было в изобилии, если бы не несколько ?но??— довольно важных, как оказалось. Слишком высокие горы?— бесконечные хребты и ущелья, ограждающие Город от Империи. Слишком мало хорошей воды?— точно в насмешку земли выходили на севере к небольшой бухте. Гряда рифов, не позволяющая вплавь пересечь море и выбраться, не могла превратить прибрежную воду в пресную. Гнилые болота, опоясавшие эти земли?— естественная преграда, что ничуть не хуже возведенной уже за ними стены с воротами,?— питьевой воды тоже не давали. Проблему решали небольшие реки, полные рыбы, но истоки их лежали где-то за Воротами, а значит… Думать, что кому-то в Империи захочется отравить воды?— недопустимо. О том, что связь с Империей может быть потеряна?— тоже. Ежедневно через Ворота в Город поступает все необходимое, а те ящики, что уходят в Империю, проверяются особо тщательно. За долгие годы заведенный порядок ни разу не давал сбоя, и нет причин полагать, что в будущем произойдет что-то по-настоящему серьезное. Забота о безопасности Города извне?— дело Бенкендорфа и всех тех, кто снаружи. Заговорить о таких угрозах?— значит, заговорить даже не об автономности, а уже о независимости Города. И за это?— в лучшем случае петля. Прошлого Губернатора за что-то подобное, если верить слухам, бросили в одну из шахт Городских рудников. Потому если кто-то и задумывался о такой опасности, то молчал. Люди довольствовались данной им свободой, крестьяне возделывали свои поля, горожане каждый день возвращались домой со службы… Но вечерами все закрывали окна плотнее. К тягучему туману и синему свечению на болотах, что ночами перебивало блеск звезд и свет луны, мало кто мог привыкнуть. Лиловые, лазурные, фиолетовые всполохи, озаряющие небо, вселяли необъяснимую тревогу. Мерцание это казалось неестественным, а старожилы и вовсе шептали об особенном запахе этого ?туманного сияния?, о том, что свечение это связано с рудниками, о сошедших с ума знакомых?— и исчезнувших после этого где-то в кабинетах аптекарских служб. И этой промозглой осенней ночью над Городом стелился совершенно особенный туман, пришедший с болот. В считанные минуты пухлым покрывалом окутал он улочки и здания, точно ватой сбиваясь у крыш домов; подобно рассыпанным комьям хлопка, опустился он даже в Трущобы. Еще один сгусток непроницаемой пеленой стелился немногим выше горящих фонарей, отрезая от основного Города сразу несколько этажей резиденции Губернатора. Здесь, на площади со статуей Казимира Мазовецкого, молочно-белые клубы тумана искрились глубоким синим цветом, превращая оранжевый огонь светильников в беспокойное зеленоватое пламя, и всполохи эти рождали тени?— причудливые и изменчивые, даже пары мгновений не хранящие своих очертаний. Город или, быть может, то, что было душой Города, спустилось к своему Хозяину. Вероятно, Губернатору стоило вспомнить о чем-то важном или еще раз обдумать свое решение. И Город, признавая его власть, подобно псу, показывал, насколько он рядом. Тени плясали у подножия дворца хозяина, облизывая каждый камень фундамента, умело и привычно скрывая любого спешившего по новому тайному поручению Губернатора. Люди подслушивали, подглядывали, пробирались за запертые двери, бесстыдно лгали и подставляли друг друга?— ради звонкой монеты или в надежде заслужить милость Хозяина. Туман спрятал от острого глаза Губернатора крыши?— особенно одну, что интересовала его сейчас сильнее всех остальных. То, что, быть может, сегодня там произойдет, должны увидеть люди за множество верст отсюда… Если все пойдет так, как должно. Но пелена все никак не отступала, вынуждая Губернатора спуститься ниже?— на те этажи, откуда можно было разглядеть статую вице-губернатора. Ту самую, что среди теней и бликов казалась почти живой: точно Город вдохнул в нее жизнь, позволяя кривиться, задумчиво поднимать брови, прикрывать глаза, но?— хранить молчание. Лишь так, через каменное изваяние человека, превратившегося из давнего друга Губернатора в его первейшего врага, Город осмеливался говорить. По-другому вмешиваться было нельзя. Может, позже обратить туман в грозовые облака и пролиться дождем?— но лишь позже, оплакивая безумную и ненужную глупость. Сейчас, глухой промозглой ночью, Губернатор Города N и близлежащих окрестностей ждал новостей. Продуманный план, расставленные на шахматной доске фигуры, последние указания тем, кому отведена роль переместить фигуру на нужное поле… Но в Городе, меж тем, происходили события, которые Губернатор не сумел предвидеть. События, в конечном итоге объединенные одним лишь человеком. И события эти могли просто разнести в щепки саму шахматную доску.***?— Ганна Андреевна, вам никогда не казалось, что вечером можно отдыхать, а не марать руки типографской краской? Не заметив скрип дверных петель, Ганна вздрагивает, услышав этот знакомый женский голос?— глубокий, вдумчивый, с едва уловимой усмешкой. Сердце бьется чаще, но она не подает виду, лишь вяло шевелит пальцами, сжимающими мундштук, и остается сидеть на крышке стола, покачивая обутой в тяжелую туфлю ногой.?— Ваших сотрудников бы выпороть,?— говорит гостья и легко стягивает с головы темный платок, от чего пряди русых вьющихся волос, выбившихся из мягкого пучка на затылке, хлещут ее по лицу. Тон ее абсолютно серьезен, но Ганна знает, что в глазах пляшут бесенята. Хотя, пожалуй, с нее станется устроить публичную порку. —?Хотите? Мне не сложно замолвить словечко нужным людям.?— От таких наказаний они работать лучше не станут,?— Ганна не оставляет попыток сконцентрироваться на бумаге: Тесак набросал заметку, нужно поправить, и завтра?— в печать. Да и не бросать все дела, лишь заметив ее на пороге, точно гимназистка.?— Им может понравиться, и тогда отправите их к… В другую редакцию,?— гостья стоит, склонив голову на бок, и вдруг прищуривается, шумно выдохнув. Ганна готова поклясться, что знает ее мысли, и даже не удивляется оставленной приоткрытой двери. Сидящий этажом ниже старик-сторож, похоже, привык уже ко всему, так что мешать не станет. Или, быть может, своей глухоте он обязан исключительно сверкающим монетами, что щедро ссыпает в его руки гостья, объявляясь здесь. —?Хотя, предположу, что вы туда-то их и отправили. Почти.?— Именно. Все на пирушке у Лермонтова или еще где развлекаются, нового вице-губернатора празднуют,?— Ганна, не поднимая головы, косится на девушку, будто не желая показывать своего интереса. Пальцы крепче сжимают мундштук, стоит ей заметить, как гостья, заметно кривясь, расстегивает брошь на воротнике.?— Несчастные,?— в одно слово вложив столько презрения, что Ганне остается лишь восхититься, гостья почти швыряет брошь на кресло у самого входа?— металл, звякнув, валится на деревянные половицы?— и подходит ближе к столу. Новая фраза ее звучит полушепотом. —?По своей воле в жизни бы туда не пошла, а эти…?— Когда ты успела вернуться? —?Ганна так и не поднимает взгляд на гостью, да что толку: щеки заливает теплый румянец. Эту игру долго продолжать она не сможет, но попытается.?— Вчера утром. Раньше объявиться не получилось, положение не позволяет, будь оно неладно,?— судя по тону, гостья почти извиняется. —?Ты устала, а новостей из черного кабинета сегодня уже не будет. Удивишься, но там работают люди, а не помешанные под стать тебе. Ганна так внимательно смотрит в бумаги, что даже вздрагивает, ощущая пальцы на собственной лодыжке. Гостья, нисколько не заботясь об изящном в своей простоте дорожном платье, устраивается у ее ног.?— Нет, мне нужно с документами… —?выдыхает Ганна и не видит?— только слышит, как с тихим шелестом на пол летит бумага: пальцы разжались, стоило гостье сдавить лодыжку чуть сильнее.?— Не нужно. Я просила тебя не засиживаться,?— не дают договорить, грубо обрывая слова. Вот только очевидное недовольство, звучащее в тоне, совершенно не сочетается с новым ее движением. Суховатые пальцы гостьи обводят косточку, спускаясь к пятке, стягивают туфлю, обрезанный сбившийся чулок?— и Ганна закрывает глаза, с мгновение наслаждаясь этой нежностью и редким ощущением свободы.?— Ты устала,?— снова повторяет гостья, почти щекоча ее ступню. Разминает пятку, осторожно скользит пальцами по коже, точно специально останавливаясь на каждой красноватой отметине, оставленной собравшейся тканью, заставляя кровь двигаться быстрее. —?Ты в этой ужасной обуви весь день. А я скучала. В голове Ганны что-то вдруг щелкает, и забытое давным-давно чувство стыда расправляет плечи. Хочется подняться на ноги, найти другое место, умыться, да и…?— Весь день,?— не узнавая собственный голос, Ганна пытается высвободить ступню?— но вместо этого чувствует, как пальцы гостьи грубо смыкаются на лодыжке, не позволяя шевельнуться. —?Нет, правда, мне…?— Мне плевать,?— хватка становится сильнее, будь кожа нежнее?— остались бы синяки. —?Мне все равно, хоть неделю ходи в этих туфлях, я сейчас этого хочу. Мы и без того слишком редко… Гостья замолкает, отпуская лодыжку, и, глядя, как кожа заметно краснеет, целует отметины от собственных ногтей.?— Чем таким они тебя заняли? —?Ганна облизывает губы, сильнее цепляясь за крышку стола, когда чувствует, как кружевная отделка сбившейся рубашки впивается в грудь.?— Ничего интересного,?— гостья, чуть поморщившись, тянет на себя другую ногу и, не церемонясь, стягивает обувь. Руки не дрожат, но пальцы почти лихорадочно впиваются в кожу. Слишком уж собрана для такого момента, точно разум не дурманит закипающая кровь. Сигарета в мундштуке уже не тлеет, и Ганна вдруг понимает, как сильно хочется курить. —?На окраине кто-то пытается один эликсир смешать, даже руду притащил, вот и… Боже, Ганна, что ты… Можешь не… Дай я сама. Полный странного недовольства голос звучит через шумную возню. Ловко поднявшись на ноги, гостья буквально хватает Ганну за бедра, сдвигая ближе к краю стола?— откуда только силы берутся. Широкие брюки той собираются, заставляя ерзать, пытаясь устроиться удобнее. Ганна забывает, куда тянулась, когда гостья подталкивает ее назад, заставляя почти лечь, а сама наклоняется так низко, что волосы ее цепляются за кружево рубашки. Мундштук едва не падает из рук, когда гостья подается вперед, будто бы случайно скользя щекой по коже, и невесомо касается губами шеи. Ненадолго отстранившись, гостья сама?— Ганна замечает, как при этом она стискивает, едва не ломая, спички?— закрепляет в мундштуке и зажигает новую сигарету:?— Кури, если так волнуешься, только не дергайся так сильно. Хотя бы пока.?— Ты снова спешишь, верно? —?Ганна затягивается, уже зная ответ. В этих руках, право слово, шевелиться особо и не хочется, но… Нет, спокойно наслаждаться происходящим она долго не сможет. Видит бог, она в самом деле слишком соскучилась.*** Николай Васильевич Гоголь пьет. Слышит, как фальшивит певичка, которую приволок сюда один из друзей Лермонтова, чтобы исполнить отвратительно сочиненную хвалебную оду Пушкину, и понимает, что хочет надраться еще сильнее. До зеленых чертей. Пока копий всего вокруг, что уже плывут в его глазах, не станет минимум пять. От дрянного самогона на травах давным-давно воротит, но Гоголю мало. Просить у местных хозяев подходящий случаю эликсир он не станет?— для себя они, вероятно, и держат аптекарское, но ему легко подсунут мутную жижу с окраины. Жизнь его в кои-веки не похожа на овсяный кисель, но счастья ему это не приносит. Хотя совсем недавно он о чем-то таком мечтал?— совершенно неожиданном повороте, событиях, чем-то ярком… Господь милосердный, ну какой же он осел. Возрадуемся, ибо получили по желаниям своим. Губернатор, анонимные письма с гадостями, две ссоры с Оксаной за эти два дня, а теперь еще и этот вечер у Лермонтова. Стоило согласиться с советом Губернатора и никуда не идти. Ганна его сюда с заданием отправила, только какую статью можно написать про эти увеселения? О том, как директор музея распевает похабные частушки? Или о том, как Лермонтов всем и каждому рассказывает, какую власть получить его дорогой друг? Или о тех девицах, что липнут к хозяину вечера, чтобы вызнать, есть ли здесь кто из аптекарских? Как все это мерзко. Все они отвратительны. И он немногим лучше. Он видел Оксану, смотрел ей прямо в подозрительно потемневшие глаза?— как бы снова не связалась с этими аптекарскими, что из-под полы приторговывают эликсирами. Чувствовал, что она чем-то недовольна?— и вовсе не тем, о чем говорила прямо. Только все равно не остановил ее, не попытался добиться правды, только отмахнулся, как от тысячу раз услышанных фраз, а потом и вовсе нагрубил. Куда она убежала? Яким должен ее найти, но… Стоило самому пойти следом, а не посылать слугу. Если что-то с ней случится, это будет на его совести. Гоголь наливает себе еще и еще, даже не обращая внимания на синие блики за окном.*** Тряхнув головой, Ганна отбрасывает со лба взмокшие кудри. Терпения ее хватило ровно на то, чтобы осторожно расстегнуть каждую из пятнадцати ненавистных пуговиц платья ее гостьи и отшвырнуть его в сторону, чтобы ненароком не испортить. Ковров тут нет, измять ткань?— дело несложное, а ей куда-то еще спешить. Корсет, конечно, можно только ослабить, но будет не то. Ганне хочется ощущать каждую ее косточку, каждый дюйм чертовой кожи, видеть ее всю… ладно, с панталонами можно смириться, да будет благословлен тот, кто придумал такой покрой. ?Не разорвать шнуровку?,?— раз за разом повторяет самой себе Ганна, дергая за шуршащие ленты. От каждого движения гостья почти шатается, точно не может стоять спокойно: тоже не в силах передать контроль в чужие руки. Замечая, как она тянется к плечу?— не от холода, почти машинально?— Ганна одним движением мнет ленты, обхватывает гостью за талию, притягивая к себе, и крепко целует в шею, почти кусая.?— Говори что-нибудь, а то я за себя не ручаюсь,?— иссушенным голосом сипит гостья, чуть отстранившись, и Ганна ее понимает. Она и сама из последних сил сдерживается.?— Пушкина вице-губернатором утвердили, вместо Мазовецкого,?— выдыхает она ту чепуху, что сейчас на устах у всего Города, и снова яростно дергает шнуровку: проклятый корсет сползает к ногам, а вскоре к нему присоединяется и легчайшая сорочка. Пальцы Ганны скользят по оголившейся коже, обрисовывают выступающие позвонки, оглаживают поясницу, точно сокровище какое, на мгновение останавливаются у темной родинки на талии. —?Ульянка в делах, за неделю ни одной весточки не прислала. Гостья поворачивается к ней лицом и хватается за ворот ее блузы, сминая белоснежную ткань. Дышать уже просто невозможно, сердце бьется слишком часто: немудрено, от одного вида искусанных губ гостьи становится почти дурно, а тут…?— Не снимай, останься так,?— рвано шепчет гостья, перехватывая руку и осыпая запястье сухими поцелуями. —?Лучше… потом… брюки. И не спеши, я хочу… Вместе. Ганна кивает, лишь высвобождая заткнутые за пояс полы рубашки, и заставляет саму гостью усесться на стол. Та не сопротивляется, лишь запрокидывает голову, но стоит Ганне подвинуться ближе, забирается под рубашку, почти царапая кожу на животе ногтями, цепляется за пояс брюк. Каждая из них любит по-своему: если гостье нравится чувствовать внутри пальцы, то Ганна от одной мысли о таком ощущении потеряет весь запал. Они почти не спешат. Гостья выгибается до хруста позвонков, когда Ганна прикусывает ее выпирающую ключицу и спускается ниже. Она ломает ногти о столешницу, не желая мешать, когда Ганна нарочито-медленно целует нежную кожу, тихо стонет сквозь сжатые зубы, чувствует, как Ганна широко проводит языком по ее груди, и шумно втягивает воздух, когда губы Ганны накрывают сосок. Изящный крест на тонкой серебряной цепочке сбивается набок, то и дело поблескивая в свете свечей. Ганна уже почти не помнит себя, до безумия желая наслаждать каждым дюймом тела давней знакомой. Все эти чистые эмоции в другое время скрыты за учтивой маской: бровью не поведет, слушая что признания, что оскорбления. Но сейчас… Сейчас гостья почти воет, чувствуя, как Ганна наваливается на гостью всем весом, продолжая ласкать языком ее грудь, отстраняется на мгновение, позволяя выдохнуть, но вновь прижимается теснее и уже трется о ее колено, от чего кружево на панталонах едва ли не царапает бедро. Осенний ветер, попадающий в комнату через щели у окон, приятно холодит взмокшую спину, ничуть не мешая.?— Позволишь? —?сбивчиво шепчет Ганна куда-то в ее шею, почти не рассчитывая, что эти слова будут услышаны. Разгоряченное тело, отзывающееся на каждое движение, становится лучшим согласием. Ганна выжидает еще пару мгновений, любуясь, как гостья ее ложится-таки на стол, инстинктивно разводя ноги; почти смеется, замечая, как та судорожным движением вытаскивает изо рта прядь русых волос?— прическа ее напоминает скорее гнездо, чем чопорный узел благовоспитанной дворянки. Стол, заваленный уже смятыми бумагами, слишком узкий?— и голова гостьи свешивается с его края, открывая взору белоснежную кожу ее изящной шеи. Ганна привычно облизывает пальцы, прежде чем скользнуть рукой в разрез панталон, и тут же понимает, насколько это лишнее: ладонь легко движется по намокшей коже. Бедра напрягаются, колени вздрагивают?— и Ганна закусывает губу, замечая, как гостья прикрывает глаза, задерживая дыхание…***?— Николай Васильевич! —?отвратительно-довольный голос Лермонтова доносится до него будто бы издалека. —?Неужто вы? Я, признаться, не рассчитывал. Вы нас своим присутствием уже который месяц не радовали. Наша милая Хелена считает, что вы что-то снова пишете, так глубоко погружены в работу, и вот-вот удивите нас новым шедевром… Гоголь опрокидывает очередную стопку водки и пытается вежливо улыбнуться: судя по всему, получившаяся кривая гримаса подошедших с Лермонтовым людей не приводит в восторг. Шепот не слышен, но девица?— видимо, та самая Хелена,?— неодобрительно на него косится и на цыпочках тянется к уху своего второго собеседника.Хочется послать их всех к черту, а Лермонтову?— за эту пьяновато-блаженную ухмылку?— разбить бутылку о голову, как сделал бы это буйный пьяница в дешевом трактире. Только здесь?— не кабак для грязного пропойцы, да и он какую-то честь сохранил, пусть и противен сам себе. Лишние ссоры всегда сулят одни проблемы.?— Передайте мои поздравления нашему дорогому Алексан… Ак… —?не подумав встать, Гоголь пытается выдавить из себя положенные учтивые фразы, но язык не слушается. —?Дорогому Пушкину. Все мы преклоняемся перед его талантом. Лермонтов хитро прищуривается, что-то говорит подбежавшему слуге и падает в соседнее с Гоголем кресло. Вместе с хозяином вечера смещается и основной источник шума: болтовня гостей, чей-то визгливый смех и тяжелое дыхание раздаются совсем рядом. Вдоль стен скользят неясные тени, и краем глаза Гоголь замечает пару полураздетых девиц?— наверняка из ?Дома Утопленниц?, эти на подобных вечерах по одному щелчку пальцев Лермонтова появляются.?— О, и правда. Александр Сергеевич работает, не покладая рук, столько дел свалилось милостью графа Бенкендорфа,?— со щенячьей преданностью тянет Лермонтов, перекатывая на губах имя своего друга. —?Появиться не смог, но ваши слова передам. Это вы верно подметили, талант. Всем нам далеко. Не каждый может столько лет творить, воистину неиссякаем этот источник… Сколько писателей, что звезды на небе?— вспыхнут и гаснут сразу же, даже воспоминаний о себе не оставляя. Только их имена на устах у всех были?— и вот уже в захудалой газетенке на вторых ролях… Лермонтов мелет что-то еще, а Гоголь скрипит зубами и сдавливает в руках пустую рюмку. В глазах мутнеет: намек неверно понять невозможно.?— Друзья мои! —?слышится возня, и Гоголь замечает, как Лермонтов с бутылкой шампанского забирается ногами на стол. —?Минуту вашего внимания! Сегодня все мы поздравляем выдающегося Творца. Человека, подарившего нашей Родине произведения, которыми гордиться будут и многие столетия спустя. Наши правнуки и праправнуки будут с упоением читать его шедевры. А еще все они будут знать, сколько невероятного сделал господин Пушкин для всей Империи, когда стал вице-губернатором нашего Города. Как уверенной рукой взял под свой контроль всю прессу, что и ознаменовало начало новой эпохи… Эпохи истинного процветания нашей печати! Друзья, за Александра Сергеевича! Гоголь не поднимает глаз на пьющего из горла Лермонтова, лишь размышляет о сказанном. Разум, одурманенный водкой, самогоном и другим алкоголем, названия которого сейчас уже не вспомнить, не слишком-то способен что-то понять, но главное ловит очень легко: вице-губернатору отдадут контроль за прессой. Прощайте, крохи свободы их частного издания. Выпьем же за упокой души детища Кузнеца и Ганны.?— …всем пойдет на пользу,?— захмелевший Лермонтов панибратски обнимает Гоголя за плечо, ехидно нашептывая гадости на ухо. —?Знаете, сколько идей, поверьте, вашему журнальчику нужен новый взгляд и железная рука. Слышал, у вас недавно Губернатор с темными мундирами появлялся? Даже он недоволен, а ведь ангельского терпения человек… Стыдно, должно быть, перед графом отчеты вести… И вас с ним видели давеча. Неужто, Николай Васильевич, поняли, откуда ветер дует? Вам бы проницательности немного. С Александром Сергеевичем лучше дружить, он может дать вам столько… Перед глазами Гоголя снова встает записка без имени отправителя, а потом?— та ненавистная разгромная статья за авторством самого Пушкина. Что-то тяжелое и склизкое, оплетает его грудь, мешая дышать, по взмокшему затылку течет пот, тонкой дорожкой стекая по шее. Лермонтов, опрокинув еще одну стопку, отпускает плечи и большим пальцем стирает с его шеи новые капли, заставляя Гоголя вздрогнуть от отвращения и подскочить на ноги.?— Не уверен, что Александру Сергеевичу придется по душе такое ваше… —?гордо выпрямившись, цедит Гоголь, в последнее мгновение заменяя грубость более нейтральным словом,?— предложение. Я не заинтересован.?— Конечно, куда нам до предложений самого господина Гуро,?— доносится до Гоголя громкий смех Лермонтова. —?Этот господин куда интереснее.***?— Святая дева Мария, помилуй меня, грешную… —?судорожно выдыхает Ганна и сама валится спиной на стол, дрожа всем телом. Ее женщина всегда быстрее приходит в себя, мгновенно перехватывая инициативу, и этот раз?— не исключение. Иногда кажется, что она получает удовольствие второй раз, когда Ганна что-то сдавленно сипит, выгибаясь от каждого движения ее языка, подставляясь под новые прикосновения. Обе они достаточно распалены, так что через какие-то мгновения Ганна поджимает пальцы ног, тихо стонет, случайно оцарапывая плечо все еще целующей ее гостьи, и расслабленно разваливается на столе. Бархатистая щека чуть задевает нежную кожу бедра, еще один влажный поцелуй отпечатывается у пупка, будто силясь унять дрожь… Погруженная в собственные ощущения, Ганна шумно дышит, прикрыв веки.?— Думаешь, помилует? —?насмешливо произносит гостья, легко поднимается на ноги и, не удосужившись поправить панталоны?— в разрезе прекрасно видны все места, которые пристало демонстрировать только мужу,?— и неторопливо бредет к кувшину и полотенцу, тыльной стороной ладони вытирая мокрые губы. —?Задумаешь о спасении наших с тобой душ молиться, не забудь, что в храм в рубашке на голое тело идти неприлично. А в брюках этих твоих и подавно.?— Кажется, за них-то отец Варфоломей на меня с год назад еще епитимью наложил,?— все еще не отдышавшись, бормочет Ганна и расслабленно шевелит пальцами ног. Под локтем ощущается что-то вязкое?— не приходится сомневаться, что это пролитые чернила, вот только из них двоих кто опрокинул пузырек, теперь и не поймешь. Пальцы ее все еще мокрые, и до сих пор приходящая в себя Ганна, прежде чем попытаться сесть, слизывает с них чужой вкус.?— Не задерживайся надолго, сегодня вестей из Империи все равно не дождешься,?— голос гостьи, натягивающей сорочку, вновь становится деловым. —?Завтра, думаю, сенсаций будет множество, такой праздник мимо нас с тобой проходит. Поможешь? Я спешу. Вяло кивнув, Ганна принимается затягивать гостью в корсет, с удовольствием отмечая, что ни единой оборки или крючка в этот раз они не оборвали.?— Тебе удобно в этом? Кости свободы не просят? —?бормочет Ганна, утыкаясь носом в растрепанные русые волосы гостьи. Та чуть шевелит головой, но не отстраняется.?— С моими папенькой и матушкой о свободе думать особо не приходилось,?— рассеянно бормочет она, расправляя дорожное платье. —?Зато, пока я изображаю приличную даму, никто особенно в мои дела не лезет. Такой свободы, как ты, мне никто не даст.?— Он снова пытается… —?после паузы с горечью шепчет Ганна, дрожащими руками застегивая пуговицы на чужом платье.?— Я же не спрашиваю, не оставил ли тебя Торжевский в покое,?— ледяным тоном чеканит гостья, но тут же смягчает тон, понимая, как грубо это звучит. —?Мне не так отвратительно, как тебе, но хорошего мало. Расскажи о чем-нибудь еще. Ты же любишь… О работе. О газете. Что у вас тут? Ганна с минуту молчит, пытаясь привести в порядок волосы подруги, но все-таки отвечает, точно набравшись смелости:?— Губернатору захотелось с печатью поиграть. Пришел, выбрал одного нашего писателя и почти заставил его писать что-то о Городе.?— Все мы принадлежим Губернатору, да? —?тянет гостья и блаженно жмурится, когда Ганна легко касается ее висков. —?Имеет право, раз уж захотел. Или не имеет, но до Бенкендорфа жалобы не доходят, жаль. Ты заледенеешь совсем, набрось рубашку. Постараюсь послать записку, как освобожусь.?— Ты так поедешь? А если он… —?осторожно начинает Ганна, послушно надевая измятую рубашку. Гостья, не смотря на их попытки привести ее в порядок, кажется взъерошенной, а красноречивые красные пятна на шее да влажность, стекающая по бедрам, дают простор для размышления.?— Не волнуйся,?— гостья снова подходит ближе, целуя Ганну в губы. —?Заметит?— найду, что сказать. Мне пора, нужно появиться еще кое-где. Та лишь кивает, и гостья, с тоской оглядев комнату, выходит прочь. Ганна, с пару мгновений гипнотизируя взглядом закрытые двери, расправляет плечи и тянется за мундштуком.*** Гоголь почти не слушает, когда какой-то сослуживец, а может, один из тех, с кем его познакомила Оксана, пересказывает свой разговор с самим Императором. Все лица кажутся одинаковыми, фигуры сливаются в одну расплывчатую массу, озаряемую синеватыми бликами, а шум вокруг перерастает в протяжный вой на какой-то одной очень низкой ноте. С каждым мгновением он все меньше понимает, почему до сих пор никуда не ушел?— в том же дешевом кабаке в восточной части Города окружение приятнее. Гоголю кажется, что он видит в толпе Торжевского, Оксану, самого Пушкина, мать, сестер, того самого незнакомца?— или незнакомку?— с лицом, закутанным темным грубым платком, недовольного Губернатора, и понимает, что выпил слишком много даже для самого себя. Он идет куда-то прочь, пытаясь избавиться от жужжащего шума в голове, едва ли не на ощупь стараясь найти дверь. На мгновение перед глазами мелькает лицо седого человека с глубоким шрамом на щеке, и вдруг… Он снова стоит рядом с Лермонтовым. Толпа беснуется чуть в стороне под совершенно дикую мелодию, от пронзительных завываний певички и вовсе звенит в ушах. Девица в одних панталонах прижимается грудью к незнакомому темноволосому мужчине в мундире, и тот довольно поправляет усы, прежде чем ущипнуть ее за талию. Гоголь чувствует, как волна тошноты захлестывает его сознание, но Лермонтов лишь смеется.?— Да бросьте, Николай Васильевич,?— голос наглеца уже не кажется пьяным. —?Что вам пообещал Гуро? Во сколько вы свои взгляды оценили? Зачем его превосходительству Губернатору нужны вы, молодой, но совершенно бездарный мальчишка-писатель??— Умолкните, и будем считать, что этого разговора не было,?— тошнота немного отступает, и кровь уже бурлит, когда останки здравого смысла заставляют хотя бы попытаться разрешить конфликт мирным путем. Интересно, если его стошнит Лермонтову на ботинки, его оставят в покое??— Голову в песок засунуть решили? Гоголь, страус?— все птички… Шея длинная, ум короткий,?— презрительно цедит Лермонтов, нарочито-аккуратным движением снимая с его сюртука длинный волос. —?Считаете, покровителем обзавелись? На место Пушкина метите? Зачем Губернатор приходил в вашу захудалую редакцию, а? Горилки с кузнецом хлебнуть? За бутыль тебя продал или за разворот в губернаторских ведомостях??— Умолкните, болван,?— дернув головой, Гоголь толкает Лермонтова к стене, но тот лишь смеется.?— Неужто не врут? Губернатор ощущения новые испробовать решил? —?Лермонтов, безумно блеснув глазами, нарочито-медленно облизывает губы. —?Так вы не в газету, а в ?Дом Утопленниц? вступаете, с позволения сказать? Водка, горилка или что он там еще сегодня выпил?— бьет в голову, застилая все вокруг алым маревом. Шум прекращается, Гоголь чувствует резкую боль?— костяшки пальцев тянет и обжигает,?— слышится странный чавкающий звук, женский пронзительный крик… Лермонтов, с перекошенным от ярости лицом, сплевывает кровь и потирает челюсть, вжимаясь в стену. В ту же минуту Гоголя оттаскивают чьи-то жилистые руки, но ни лицо, ни голос этого сердобольного человека он не узнает, да и не хочет узнавать. Лишь вновь и вновь пытается вырваться, чтобы ударить еще,?— сюртук трещит, но ему нужно хотя бы раз… Лермонтов не шевелится, лишь с смотрит с ненавистью, не осмеливаясь сказать то, что уже наверняка пришло ему в голову, и точно также звучит набатом в сознании у самого Гоголя.?— Дуэль? Или побоитесь? —?плюет он в лицо зарвавшемуся мальчишке в мертвой тишине, воцарившейся в зале. Растрепавшиеся волосы не дают нормально разглядеть все вокруг, но он бы и не увидел: сейчас его занимает только этот зарвавшийся юнец, считающий, что может безнаказанно его оскорблять. Правда, в ту же секунду сиреной в разуме его раздается голос рассудка, кричащий, что такое предложение?— самоубийство. Медленное и изощренное. За дуэли в Городе Губернатор в такие глубокие шахты отправляет, что даже синий блеск туманов с болот манной небесной покажется. Клеймо, серая роба и возможность задыхаться отравой, которой в рудниках предостаточно,?— вот цена его гордости. Если Лермонтов согласится, завтра все тревоги перестанут иметь значение. Гоголь почти трезвеет от этой мысли: не то чтобы он очень уж дорожил своей жизнью, только оставить Оксану вот так кажется невозможным предательством. Но Лермонтов медлит, вытирая красные, как у дешевой девки из утопленниц, губы, снова сплевывает?— точнехонько перед сапогами Гоголя, и почти рычит:?— Нет. Беру свои слова назад,?— судя по выражению его лица, никакого раскаяния он не испытывает. —?Не хотел вас оскорбить, Николай Васильевич. Гоголя наконец-то выпускают. Все вокруг шепчутся, Лермонтов громко ругается и дает знак слугам: певичка снова затевает какую-то отвратительную мелодию. Не приглядываясь и не прислушиваясь, под неодобрительными взглядами Гоголь идет прочь, с удовольствием хлопает входной дверью и, прошагав несколько футов по тротуару, поднимает глаза к сияющему фиолетовыми искрами небу.Он все еще жив. Мертвецы боли не чувствуют, да и такой ярости не испытывают. Где-то там, за плотной пеленой тумана скрыты звезды и луна. Далеко, за болотами, за проклятой стеной и горами,?— совершенно другой мир, его семья и дом… Все это есть, пусть отсюда до ни не дотянуться. Невероятно, чем только случайный праздник не обернется. Он только что сам себе смертный приговор едва не подписал, а уж как надрался?— даже говорить не приходится. Гоголь рассеянно смотрит по сторонам, потирая уставшие глаза, взгляд его скользит по проспекту, по трехэтажному особняку напротив дома Лермонтова?— ?Дом Утопленниц?, как его все называют, на самом деле?— бордель, принадлежащий то ли Пушкину, то ли самому Лермонтову, полный девиц из местной балетной школы… Стройная светлая фигурка, будто бы женская, торопливо бредущая по проспекту прямо к Дому Утопленниц, сначала не привлекает особого внимания Гоголя. Неясная тень движется ей навстречу, принадлежащая будто бы неестественно худому человеку… В шляпе? Может, цилиндре? Странное место даже для встречи любовников, право… Светлую фигуру озаряет зеленоватый свет фонаря, позволяя разглядеть пышные темные волосы. Гоголь моргает, пытаясь избавиться от ощущения песка в глазах, и вздрагивает, понимая вдруг, что эти непослушные кудри ему знакомы, как и походка незнакомки. Все забывается в одно мгновение, мир теряет звуки и краски, когда он срывается с места с криком:?— Оксана! Стой! В следующее мгновение до него доносится странный стук и чей-то глухой вопль. Гоголь чувствует сильную боль в груди, расползающуюся по всему телу. Услышала ли его Оксана, он так и не узнаёт: в следующее мгновении мир вокруг погружается в непроглядный мрак.*** Губернатор Города N устало опустился в кресло, машинально потрепав за ухом черного пса, развалившегося у его ног. Вечер выдался непростым, слишком много планов пошли прахом. Пару часов назад в дверях появился бледный Торжевский и без предисловий всучил ему письмо, написанное таким знакомым почерком… За эти несколько часов дурацкую церемонную записку он измял настолько, что слов теперь не разобрать. С чего бы его дочери принимать приглашение этого недоноска, что крутится рядом с Пушкиным? Может, случись с этой взбалмошной девчонкой что-то там, у Лермонтова, они это использовали бы, но… Дьявол. Сегодня он не смог так поступить. Приказ?— отменить все запланированные акции?— был отдан незамедлительно, Торжевский в ту же секунду рванул туда, оповещать всех вовлеченных… А Губернатору казалось, что статуя Мазовецкого все это время смотрела на него с нескрываемой насмешкой. Каждый вечер он спокойно засыпал лишь благодаря мысли, что эта тварь сейчас горит в адском котле. Разочарование глухой болью отдавалось в груди?— там, где положено быть сердцу. Родная кровь расстроила его. Снова. Приятнее было бы думать, что именно из-за чертового Гоголя?— хотя, пожалуй, писатель виноват лишь во вторую очередь,?— пришлось отменить одно запланированное дело. Угораздило же парня тоже объявиться на этом… празднике. В итоге Губернатор успокаивал себя лишь тем, что без Пушкина давать команду начинать было неразумно, только раззадоривать попусту врага. Уже вернувшийся и вытянувшийся в струнку Торжевский продолжал доклад, и Яков Петрович слушал его, опустив веки. Их Ревизор наконец-то был замечен в Городе. Игра начиналась.