Глава 3. ...долгой цепи замыкаются звенья (1/1)

— Господин Торжевский, доброго вам… —?крепко сложенный высокий мужчина, лицом похожий скорее на крестьянина, чем на военного, заметил новых гостей, стоило им ступить на порог. В ту же секунду оставив своих собеседников, мужчина направился навстречу Торжевскому, на ходу поправляя ворот зеленого мундира. Несколько широких шагов, чинный кивок, протянутая для рукопожатия ладонь, полная вежливого внимания фраза?— и легкая суетливость в голосе.?— Не рассчитывал здесь задерживаться, но мое присутствие необходимо, как я вижу. Когда за моими людьми послать успели? —?перебил мужчину Торжевский, до хруста стискивая протянутую руку и тут же отпуская. Гоголь, до этого момента разглядывавший разгуливавших по зале губернаторских псов, рассеянно завертел головой: темных мундиров вокруг не было?— лишь зеленые кители военных да цветастые сюртуки гражданских чинов. Немногочисленные воспитанники сиротского дома, скромно стоящие несколькими группами по залу, на роль членов охранительной команды Губернатора мало походили. Торжевский же снисходительно повел бровью, будто бы машинально прикоснувшись к своему плечу. Намек Гоголь понял: присмотревшись, в толпе он разглядел несколько хмурых людей с повязанной вокруг плеча незатейливой черной повязкой, украшенной витым синим шнуром.?— Прошу любить и жаловать, Гоголь, Николай Васильевич, писатель, почетный гость Губернатора, третий год в нашем Городе,?— нарочито-безэмоциональным тоном протянул Торжевский, скользя взглядом между посетителями. —?Беречь как зеницу ока, не давать на растерзание вашим волчатам. Николай Васильевич, позвольте вам представить, Якушин Петр Илларионович, генерал-адъютант, герой Кавказской, ныне числится в отставке, уже четвертый год как директор этого… славного учреждения. Якушин криво улыбнулся: в полном пренебрежении приличиями и этикетом со стороны Торжевского отставной военный не заметил ничего предосудительного.?— Приму к сведению, Миша. Знаю, просить бессмысленно, но все равно: хватит меня представлять подобным образом. Про Кавказскую вообще ты один помнишь,?— спокойно кивнув тому, как старому знакомому, Якушин повернулся к Гоголю. —?Рад познакомиться, Николай Васильевич, безмерно рад. Обстоятельная беседа нам, кажется, не грозит, мой давний друг уже погрузился в дела службы… Или все-таки?..?— Петр Илларионович, был бы рад, но… —?Гоголь искоса взглянул на Торжевского, который демонстративно повел головой из стороны в сторону. —?Боюсь, я вынужден поспешить.?— И то верно, не стоит заставлять Губернатора ждать,?— обрадованно произнес Якушин и тут же указал куда-то в сторону лестницы. —?Каждый должен заниматься своими делами. Вас ждут. Собак не бойтесь, наши… ничего серьезного не сделают без приказа. Только если из любимцев Губернатора, те слишком своевольны, как на мой взгляд.?— У вас… Они не с губернаторской псарни? —?решился задать вопрос порядком удивленный Гоголь. —?Разве… Я думал, дрессировкой занимаются только там.?— Все учреждения охраняют псы, ничего странного, что Губернатор дает нам такие привилегии. Большинству наших воспитанников наверняка придется служить там, где подобное?— в порядке вещей,?— Якушин обвел взглядом собравшихся в зале гостей. —?Вот и привыкают… с раннего детства. Небольшое преимущество для тех, кто имел несчастье родиться по эту сторону Ворот. Что-то странное послышалось Гоголю в последней фразе начальника сиротского дома. С высоты своего опыта Якушин просто не мог не заметить в глазах гостя безотчетного страха перед умными и жестокими животными. Такого же страха, что и у всех приезжающих в Город, появляющемуся благодаря так тщательно создаваемому образу. От леденящих кровь историй о голодных собаках, спускаемых на преступников, до огромных черных зверей, что повсюду сопровождают Губернатора. Говорят даже, будто один такой пес перегрыз горло зачинщику последнего восстания против правителя Города. Единственная жертва?— и тот протест захлебнулся. Во всех смыслах. Так что же имел в виду Якушин? Простое оскорбление? Город действительно существовал достаточно долго, чтобы здесь повзрослело не одно поколение. Тех, кому с раннего детства внушали мысль о превосходстве над другими?— из тех, что выросли в Империи. И в самом деле, жители Города могли похвастаться такими вольностями, о которых рядовым подданным Императора оставалось лишь мечтать. Никакого крепостного права, за которое так цеплялись помещики за Воротами. Поразительная лояльность к совершившим преступления до переезда в Город, пусть и с оговорками. Образование?— обязательное для всех родившихся в Городе и свободно доступное всем остальным. О высочайшем же уровне медицины?— той самой, что когда-то наряду с аптекарским делом и послужила основой для появления Города?— ходили легенды. Немудрено, что весь этот уклад жизни за пределами Города держался в строжайшей тайне. И вовсе не удивительно, что местные жители считали себя особенными. Да, о жестокости самого Губернатора и строгости местных законов не говорил только ленивый, но многим это казалось вполне разумной платой за возможности и свободы горожан. Вот только судя по словам Торжевского, Якушин сам перебрался сюда от силы лет десять назад и вряд ли за это время преисполнился гордости от принадлежностью к жителям Города. Еще эта едва уловимая горечь в голосе…?— Николай Васильевич,?— похоже, Торжевскому такое замешательство Гоголя, ровно как и болтовня Якушина, пришлись не по душе. Ледяной тон заставил забыть о всех сомнениях и размышлениях,?— вы заставляете Губернатора ждать непозволительно долго. Гоголь кивнул и тут же направился к лестнице: злить Торжевского хотелось меньше всего. Тот явно спешит разобраться с какими-то важными делами?— и не потерпел бы возражений. Сам Гоголь, на самом деле, не был слишком уж рад вынужденному общению с кем-либо из окружающих: с чиновниками и военными Города за эти три года беседовать он так и не привык. Сейчас и вовсе?— давили обстоятельства. Даром, что сам сел в экипаж: ни Губернатор, ни Торжевский просто не дали ему выбора. Ноющая боль в висках снова вернулась: давало о себе знать ощущение невнятной тревоги и беспокойства. К счастью для Гоголя, особого внимания к нему никто не продемонстрировал, а ожидавший его Губернатор лишь радушно улыбнулся, уступая место в шаге от себя. Здесь, у мраморных перил, весь зал был как на ладони.?— В Городе никогда не получается вздохнуть спокойно. Любая тишина обманчива, любой триумф скрывает множество неприятных историй, а все лучшее, что здесь есть, приходится буквально выгрызать, Николай Васильевич,?— Губернатор устало смотрел, как внизу Торжевский раздает указания двум мужчинам в зеленых мундирах. —?Земель у нас не так много, зато люди?— настоящее богатство. Их способности?— да в нужное бы русло. Но увы: слишком уж разные представления о лучшем. Покосившись на устроившегося у ног Губернатора пса, Гоголь вдохнул поглубже и шагнул к перилам. К Торжевскому, меж тем, подошел кто-то, облаченный в костюм для верховой езды. Непривычный внешний вид незнакомца на этом не заканчивался: на голове у него, на манер арабских платков, было повязано грубое полотно, оставляющее открытыми лишь глаза и нос.?— Что-то произошло, Яков Петрович? —?спросил Гоголь, не особо рассчитывая на ответ. Внизу Торжевский разглядывал поданную незнакомцем бумагу.?— Не просто что-то, Николай Васильевич,?— с нескрываемой грустью начал Губернатор, однако с каждым словом в голосе его все ярче звучало недовольство. —?Старшие воспитанники этого сиротского дома накануне оказались в лазарете. Мне доложили, что произошло это из-за некачественного укрепляющего настоя, который с пару дней назад привезли аптекарские. Представляете, какое дивное совпадение… Руководство лекарей в отъезде, пришлось посылать гонца. Радует, что у начальника хватило ума доложить о том мне, а не прятать случившееся за дверями. Оказалось, именно эту партию приют получил совсем не из аптекарских служб…?— То есть… Кто-то продает поддельные снадобья? В учреждения??— О нет, дорогой мой Николай Васильевич,?— Губернатор с силой сжал рукоять трости. Черты лица его на короткое мгновение исказила гримаса ненависти. —?Господа из трущоб полагают, что мы на войне. А на войне, они убеждены, все средства… И эти сироты для них?— лояльные мне люди, а не дети.?— А на самом деле? —?вопрос сорвался с губ раньше, чем Гоголь понял, что говорит.?— А что вы хотите услышать? —?лукаво улыбнулся Губернатор, хотя в тоне его не слышалось и крохи веселья. —?Скажи я, что готовлю преданных лишь мне чиновников, которые должны будут разобраться с нашими повстанцами, как они себя величают или что подобное?— и ваша Ганна будет самым непристойным образом радоваться сенсации вместе с редакцией. Первое время, во всяком случае: потом, скорее всего, должны будут явиться солидные люди в темных мундирах?— вроде напугавшего вас Торжевского?— и самым серьезным образом поправить получившуюся статью. Гоголь нахмурился, пытаясь разобраться в настроении Губернатора: достаточно глупый вопрос его ни капли не рассердил, однако…?— Ну что же вы, право, Николай Васильевич,?— совершенно спокойно продолжил Губернатор, взглядом выискивая в толпе Торжевского с его собеседником. —?Я подобные вопросы несколько раз в день слышу, особенно если случай с каким Лермонтовым сводит. Скучно, знаете ли, видеть в других эту странную уверенность, будто все обо мне знают. О моем цинизме, жестокости, что там еще принято говорить среди просвещенной молодежи? Побойтесь бога, этим детям и десяти нет, а они?— о солдатах.?— То есть, будь это какое училище, скажем, для юношей лет шестнадцати, ваши цели… —?с интересом протянул Гоголь, радуясь легкости беседы.?— Остались бы теми же. —?грубо бросил Губернатор. —?Все эти измышления о моих попытках вложить в головы сиротам свои взгляды?— чепуха полнейшая. Слишком грубо, как по мне. Повстанцы полагают, что хорошо скрываются, что мы о них почти ничего не знаем, что власть не способна с ними справиться… Уверены в собственных силах, но ютятся в темных дворах, среди простых людей, дрожат по ночам, прислушиваясь к каждому шороху. Я вам говорил, в этом Городе самый осведомленный о происходящем?— я. И, как бы не старались мои враги, контроль над ситуацией в моих руках. Так что задумайтесь, что мне стоит бросить все силы и показательно разобраться с этими… повстанцами??— Они вам нужны? —?Гоголь рассеянно хлопал глазами: слишком много откровений для второй встречи с Губернатором. Совершенно не то, чего он ожидал.?— В какой-то мере. Они мешают, но границ не переходят… Не переходили,?— отчеканил вдруг Губернатор. —?Непоправимого не случилось, однако то, что до детей они смогли добраться?— мне не нравится. Придется подумать над вопросом безопасности в учреждениях… Что-то мы упустили. А еще взяться за торговцев аптекарскими снадобьями, кто-то в Городе нарушает мои личные распоряжения.?— Поддельные эликсиры давно ходят по Городу,?— непонимающе протянул Гоголь. —?Это преследуется, но не слишком успешно. В одно мгновение Губернатор помрачнел:?— Это сложнее. Подделок много, фантазия наших умельцев здесь безгранична. Плохо еще и то, что кроме этих подделок с рук можно купить снадобья по старым рецептам… Многие из них самым ужасным образом взаимодействуют и вместо нужного эффекта усугубляют ситуацию… —?твердым жестом поправив рукав сюртука, Губернатор продолжил уже совершенно другим тоном, в разы более отстраненным:?— Я хочу, чтобы вы побывали у лекарей, в их главной башне, тогда к этому разговору и вернемся.?— Вернемся,?— Гоголь согласно кивнул и, после минутной паузы, снова задал уже прозвучавший вопрос, пусть и сформулировав его по-другому. —?Так что с сиротами??— Выбор у всех есть. За одни только мысли в Городе никого не казнят,?— вдумчиво проговорил Губернатор. —?Но глупых поступков я не терплю. Заберутся в Трущобы?— с удовольствием погляжу, придутся ли им по душе местные порядки. Вы так упорствуете в своем вопросе, подозреваете кого-то из своих знакомых в безоговорочной преданности мне??— Не совсем. Пытаюсь быть объективным,?— пожал плечами Гоголь, отмечая странную шутку Губернатора. —?Вакула Ефимович любит, когда автор смотрит на проблему с разных сторон, пусть свобода наша и ограничена… Прошу прощения.?— Я другого и не ждал,?— отмахнулся Губернатор. —?Мне ваша… сдержанная искренность по душе. Занятная беседа у нас с вами получается, право. Давайте я вам о сиротском доме расскажу, например? Потом решите, что и как писать, не хочу ограничивать вас какими-то рамками. Идемте, похоже, с нашей проблемой уже разобрались: Торжевский начальников отчитывает. Удобнее перехватив трость, Губернатор безмятежно направился прямиком к выходу. Задремавший пес недовольно зарычал и побежал по ступеням, обгоняя хозяина. Многочисленные гости расступались?— склоняя головы перед Губернатором и одаривая Гоголя странным взглядом.?— Я немного о них знаю, мне рассказывали,?— негромко произнес Гоголь, стоило им выйти на улицу. Он готов был поклясться, что за мгновение до того, как за ним закрылась дверь, послышались странные шепотки. Кто знает, какие слухи пойдут…?— Кажется, ваш художник в редакции вырос в одном из таких, в ?Часовне?, если не путаю,?— чуть наморщив лоб, произнес Губернатор.?— Я… Я даже и не знал,?— Гоголю снова не оставалось ничего, как рассеянно улыбнуться: где родился и вырос Тесак, он и правда не знал. Еще более странным казалось то, что Губернатор о подобном помнил. —?Знакомая выросла в ?Колодце?.?— Помнится, этому учреждению уже много лет наши лекари покровительствуют,?— улыбнулся одними губами Губернатор, нарочито-медленно кивая беседующим у кованой ограды Якушину и Торжевскому. —?Предлагаю прогуляться немного, отсюда до главной площади рукой подать. Там и закончим на сегодня, я думаю.?— Вы пойдете без охраны? —?Гоголь непонимающе обернулся, замечая стоящего все у той же ограды Торжевского. —?Я думал…?— О, вам совершенно не о чем беспокоиться,?— лениво протянул Губернатор. —?Мне донесли, что господа-повстанцы на сегодня моего убийства не планируют. Ну что вы так смотрите, право. Побудьте с мое на таком посту, невольно начнете легче к этому относиться. Сейчас направо. Гоголь вдруг почувствовал, как медленно отступает тревога. Создавалось впечатление, что Губернатору просто нравилось говорить?— пока собеседник не переходит какой-то невидимой черты.?— Все боятся смерти, даже если себе в этом не признаются. —?за неторопливо шагающим Губернатором угнаться было легко, а сама прогулка рассеивала остатки беспокойства, пробуждая искренний интерес. —?Вы… Вы всерьез хотите, чтобы я писал вашу биографию??— Страх?— это совершенно естественно. Знаете, часто именно страх подталкивает людей на выдающиеся вещи,?— задумчивый тон Губернатора, пожалуй, мог бы убаюкивать. —?Я понял, на что вы намекаете. Пожалуй, разумное предположение. Знаете, да. Только… Не своей смерти. Вы любите этот Город? Не слишком, вы еще не прониклись. А я его Губернатор уже больше тридцати лет, представляете. Живу здесь того дольше, первого губернатора застал. Еще лет сорок назад у нас только и было, что обваливающиеся шахты, синее свет на болотах и аптекарская ?Башня?. Кто в здоровом уме захотел бы здесь поселиться… А сейчас? Знаете, без ложной скромности: Город стал таким не без моего участия. И я горжусь. Мне по-настоящему страшно даже подумать, что волей нескольких людей там, за Воротами, все может исчезнуть. Губернатор все говорил, не замечая прохожих. Взгляд его был направлен куда-то вверх?— скользил по фасадам домов, украшенных лепниной, цветущей зелени на просторных балконах… Казалось, в каждом дюйме Губернатор видит что-то еще?— недоступное окружающим.?— Так пусть наш Город останется увековеченным хотя бы на бумаге,?— Губернатор вдруг остановился, стоило ему лишь ступить на главную площадь, точно наткнулся на стеклянную стену. Лицо его накрыла тень от внушительных размеров статуи. Казимир Мазовецкий, долгие восемь лет бывший вице-губернатором Города. Это имя, как и имя самого Якова Петровича?— несмотря на всю таинственность любимого детища графа Бенкендорфа?— было известно во всех уголках Империи.?— Господин Мазовецкий тоже вряд ли будет забыт,?— скорее из вежливости сказал Гоголь, не понимая, что происходит. В глазах Губернатора полыхала самая настоящая ярость, лицо его потемнело и будто осунулось?— едва заметные морщины казались во помного раз глубже. —?Вы хорошо его знали??— Не думаю, что хоть кто-то мог этим похвастаться. Моя дочь была помолвлена с ним, но что это был за человек… Нет, определенно нет,?— голос Губернатора был совершенно пустым и безжизненным. —?Граф Бенкендорф сам заказывал эту статую, уж не знаю, кто автор эскиза… Я настоял на том, чтобы ее разместили здесь. На главной площади. Из окон Управы… Она как на ладони. Десять лет его должность пустовала, и вот?— господин Пушкин скоро займет его место.?— Как он погиб? —?чуть ссутулившись, Гоголь задал давно интересовавший его вопрос. —?Везде… Все говорят, что виной трагическая случайность, но… Губернатор вдруг повернулся и, склонив голову, впился взглядом в Гоголя, точно пытаясь прочитать его мысли. Тяжелая трость чиркнула по камню, которым была вымощена площадь.?— Его убили,?— не разжимая губ, процедил Губернатор. —?Полагаю, на сегодня достаточно откровений. О следующей встрече вам сообщат. Понимая, что у Губернатора окончательно испортилось настроение, Гоголь поспешил откланяться. Однако так просто уйти ему не дали.?— Николай Васильевич, послушайте доброго совета,?— Губернатор точно сбросил оцепенение, что охватило его при виде статуи. Сейчас он казался скорее усталым, чем раздраженным или рассерженным. —?Дважды подумайте, стоит ли вам появляться завтра на вечере, посвященном новому вице-губернатору. Иногда о приглашении лучше забыть. Губернатор вдруг по-отечески прищурился и протянул руку, явно прощаясь. Гоголь окончательно перестал понимать происходящее. Чего от него хочет Губернатор? Все это?— вынужденная светская беседа или попытка расположить к себе? Но зачем? В Городе поневоле станешь параноиком?— и немудрено, что проявление дружелюбия от такой одиозной фигуры, как Губернатор, покажется лишь хитрым ходом для… Да для чего же? Что может быть нужно человеку, правящему в автономном городе, любимейшем детище графа Бенкендорфа, тайне и достоянию всей Империи? Пожимая руку в перчатке из добротной кожи, Гоголь пообещал обдумать совет Губернатора. Более точного ответа дать не получилось: любое ?нет? прозвучало бы слишком уж грубо и бескомпромиссно, а без раздумий согласиться не позволила гордость. Право, что о нем, должно быть, может вообразить Губернатор, что у него ни чести, ни разума… А еще дворянин. Судорожно стараясь не мучить себя новыми тревогами, Гоголь оставил Губернатора и направился к одному из проспектов, ведущих прочь от площади со статуей Казимира Мазовецкого. Столь редкое ощущение чего-то хорошего, крохи надежды на лучшее крохотным огоньком загорелись в его душе. Может, это и есть его шанс показать себя? Доказать?— не другим, самому себе?— что он и в самом деле способен написать что-то выдающееся? Повинуясь неясному желанию, Гоголь обернулся, прежде чем повернуть на одну из темных узких улочек, ведущих к его дому. Стоявший неподвижно Губернатор сжимал в руках набалдашник трости и, казалось, пытался заглянуть в глаза статуе. Кто знает, что он хотел увидеть в этой глыбе мрамора? Гоголь подумал, что вот таким?— с живыми эмоциями на лице?— Губернатора видели немногие. Разве может олицетворение всей императорской власти в Городе показывать остальным что-то человеческое? Хотя, если верить тем оборвышам из Трущоб, в нем и нет давно ничего человеческого. Тиран и чудовище, не способное чувствовать. Тем временем, на площади появилась еще одна фигура, будто бы знакомая: среднего роста, облаченный в темные одежды, даже сабля на поясе?— и та отливала каким-то совершенно черным блеском. Несколько мгновений?— и Гоголь понял, что именно этого человека видел на приеме в честь открытия нового корпуса сиротского приюта. Этот темный человек что-то принес Торжевскому?— что-то важное, что-то, что помогло разобраться в случившемся с детьми… Гоголю еще не доводилось слышать, чтобы кто-то из охранительной команды Губернатора позволял себе такой внешний вид. Темных мундиров?— даже повязок с их нашивками?— боялись, но уважали, любые попытки помешать их работе карались самым строгим образом… И этот незнакомец явно занимался чем-то похожим на работу темных мундиров. Так к чему все эти сложности? Материя, скрывавшая лицо, наверняка была не слишком удобной. Что могло заставить человека отказаться от прославленного темного мундира в пользу подобного? Человек в темном быстро шел по камню, которым была вымощена площадь. Тяжелая подошва сапог опускалась на удивление мягко: наверное, даже Губернатор не слышал ни одного шарканья или стука. Грубое полотно, скрывающее лицо незнакомца, ничуть не сбилось, точно намертво приклеенное. Незнакомец еще не успел остановиться рядом с Губернатором, когда Гоголь широко раскрыл глаза от неожиданно озарившей его мысли. Также?— мягко и одновременно решительно, чуть покачивая бедрами?— ходила Ганна, в этих своих брюках, заставляя оборачиваться всех?— от поборников нравственности до последних пьяниц в кабаках. Также осторожно в заказанных из Империи аккуратных ботинках ступала с носка на пятку и Оксана, когда спешила по делам редакции или выискивала что-то интересное в Городе. Слишком легкая походка. Да, не танцующая или вихляющая, но… В охранительной команде Губернатора?— или в каком-то из подобных подразделений?— служила женщина. Страшно и одновременно интересно было знать, на что она способна, раз так легко работает с Торжевским. Но Гоголь сейчас не был уверен, хочет ли он узнать подробности.