Часть 3. Не принимай жизнь близко к сердцу. Живым из неё не выбраться всё равно (1/1)

Мальчик боялся. Глупый, бравый, храбрящийся мальчик, тратящий последние угасающие силёнки на то, чтобы так постыдно не разреветься, не лягнуть ногой, не оттолкнуть от себя прочь, не сползти в колени, не ухватиться трясущимися пальцами ему за рубашку и не завыть забитой лисицей со вспоротым брюхом, боялся настолько, что держался пока только на чистом упрямстве и на том, что каждой своей отслаивающейся клеткой верил: иначе, если он откажет и пойдёт на попятную, Джек разозлится, разбесится, ударит, а то и вовсе бросит да оставит его здесь совсем одного после того, как подарил намёк на хоть какое-то, отданное сгоряча да за незаслуженный бесценок, жадно принятое тепло. Руки его колотило бьющими от живота и вверх градинами, губы заплетались в сцепившихся корешках, коленки очерчивались анемичными синими прожилками. Мальчишка долго не позволял стащить с себя штаны, а когда всё-таки сдался, когда разрешил, когда остался в одном исподнем белье и спущенной сверху рубахе — Джеку нравилось, чтобы та принимала непосредственное участие и оставалась на тощеньком молочном тельце, — то стал глупо и смущённо поджимать живот, поджимать пальцы, драть на себя ногтями кожу и всеми силами отводить в сторону затравленный взгляд, пытаясь смотреть куда угодно, но только не в прожигающие старыми фонарными керосинниками нечитаемые жёлтые хрустальки. В конце концов, худо-бедно сообразив, что так вот сходу его вроде бы никто насиловать не собирался, глупый котёныш отполз к окну, покрутился там, попытался усесться на подоконник и сделать вид, будто страх как занят разглядыванием поперечных полос притулившихся с той стороны тигров, а когда Джек направился за ним следом, аккуратно перехватывая за руку да пытаясь вернуть обратно к кровати, на которую с некоторым неудовольствием бросал хмурые мрачные взгляды — котёныш этот ошкурился с концами, сник, уныл, послушно поплёлся следом, а по пути, кажется, едва ли не издох от снизившегося сердечного ритма. Объяснить ему, что дело было вовсе не в нём, а в том, что он сам зачем-то исполнил неуместную угоревшую прихоть и пошёл за мелким на съёмную квартирку, в которой тот проживал, вместо того чтобы повести его по-нормальному к себе, в квартирке этой между тем имелась всего одна комнатушка, отовсюду несло соседской трубной мочой и дохлыми тараканами, пресловутой больницей, таблетками, пилюлями, проколотыми венами, белым глицериновым мылом и разлитой мятной жидкостью для полоскания рта, и запахи эти совсем не вязались с незадавшейся романтикой первого за жизнь интимного раза — было, мягко говоря, трудновато. Правда, ещё труднее оказалось донести, что он — взрослый человек, он в чём-то и где-то состоявшийся, и он испытывал к себе откровенное отвращение за то, что собирался лишить девственности несчастного замученного ребёнка не где-то там, а на скрипучей, визгучей, прогнувшейся гробовой доске, заваленной сверху тремя худыми одеялами, подушкой и зажёванной жёлтой простынкой. Он что-то говорил, он искренне пытался, он колыбелил его и оглаживал, невзначай касался большими пальцами крохотного бледного стручка. Изучал бархатистую кожурку костлявых ягодиц, гладил по не оформившейся пока в структуре груди, надавливал на кнопочки сосцов, а выходило из рук вон плохо — у мальчишки темнели коричневым наливом зрачки, хоть делали это и совершенно не от возбуждения, а из страха, тряслись коленки, сжимались ноги, и Джек чем дальше, тем больше ощущал себя последним идиотом, напрочь позабывшим, что вообще представлял из себя разрывной первый раз, меняющий нечто невидимое, но важное, на бесповоротное и страшное всегда. Ему почти подумалось, что и чёрт бы с ним, что можно всё это оставить, просто прибаючить мальчишку, забрать к себе на руки и попытаться успокоить да донести, что они могут попытаться и потом, и ещё потом, и… Там же он с запозданием припомнил, что долгими потом-потом-потом, ниспосланными залюбленной божьей милостью, мальчик наделён не был, что седенькие ходики тикали в обратную сторону, время иссякало, а он сам, вместо того чтобы что-нибудь с этим сделать, просто брал, раздвигал ему ноги, ощупывал молоденькие розовые гениталии, шептал никого не утешающий бред, пытался что-нибудь подхватить и так просто сдохнуть: потому что сдохнуть было проще, чем влачить задравший по самые гланды быт, чем попытаться что-то вокруг себя изменить, кого-то спасти, прекратить быть настолько зажратым, запихать себе в глотку этот чёртов надуманный смысл с кровящимся сырым мясом и чужой вылаканной кровью. Вторая же проблема таилась в том, что прекратить начатого он не мог уже не только по своей непрошибаемой эгоистичной каторжности: хватало лишь мельком заглянуть в дымящие стыдом и ужасом мальчишеские глаза, распахнувшиеся до размеров маленьких конопляных вселенных, чтобы лучше лучшего уяснить — если он попробует всё это остановить — дурачоныш решит, будто сделал что-то не так, что он ему всё-таки неприятен, противен, что он передумал, а потому пытается спалить отыгранный билет и из зачинающегося пекла сбежать. Поэтому, за неимением иного выбора, Тима пришлось усадить на эту чёртову постель, кое-как раскидав в стороны одеяла, развести ему руками колени, усесться между тех, пока мальчишка не успел сомкнуться обратно, огладить тяжёлой горячей ладонью крохотный бугорок под свободной белой тканью, криво ругнуться, потому что член в его собственных штанах реагировал даже на такие незначительные касания и болезненно обтирался о ширинку да бельё, и, с чувством поцеловав мелкого в острую синюю коленку, прохрипеть, матерясь теперь уже и на подкачавший осоловевший голос слетающего с катушек живодёрного чудовища: — Да не бойся ты так, мальчик… будет немного больно, это да, но к боли ты и без того, я думаю, изрядно привык. Так что, возможно, она даже покажется тебе сущим пустяком… и продлится в любом случае недолго — я постараюсь сделать так, чтобы тебе как можно быстрее стало хорошо, слышишь? На этих пустых и в чём-то врущих словах мальчишка самую капельку стих: прекратил так нервно шарахаться и колотиться подштормовым колоском, позволил заглянуть себе в глаза, где раскладывалась и разлеталась панорама завораживающего индийского пригородка без имени и надежды, и, схмурив на переносице поредевшие брови, посмотрел так, будто каждой своей фиброй выпрашивал сказать что-нибудь ещё, что угодно, честно, потому что этот самый голос, пусть больной и страшный, его в каком-то смысле… Успокаивал. Хэллоу это уловил не сразу: предпринял несколько бесплодных попыток стащить с мальчишки трусы, в результате которых тот от него всеми силами уворачивался и неуверенно отползал назад на заднице, попытался умостить между бёдер голову, чтобы поцеловать да вылизать тёплую внутреннюю сторону, попутно чертыхаясь на постоянно лезущие отовсюду кости. Едва не сорвался и не применил запретную грубую силу, когда мальчик ухватился ему за волосы, подержал так немного, потрогал, а затем, когда он попытался стащить эти несчастные трусы уже зубами — болезненно дёрнул, отодрал от себя, виновато и напуганно поджал губы, впал в какой-то совсем уже нехороший приступ… А потом вот услышал вынырнувший из пустоты голос, сконфуженно пробормотавший лживое и попахивающее: — ?Всё хорошо, мальчик. Всё хорошо, слышишь…? Ну же, посмотри ты на меня, наконец. Посмотри на меня и попробуй хоть немного расслабиться, ну не убью же я тебя, честное слово?, — и голоса этого ему на время хватило, чтобы и впрямь выполнить непрямой приказ, приподнять лицо, тщетно шевельнуть губами, рассеянно погладить мужчину тонкой худой ладошкой по грубой, заросшей мелкой щетинкой щеке… И, наверное, именно тогда до Джека дошло, что имело значение вовсе не то,что он говорил, а то, что говорил в принципе. Пытаясь лишний раз это себе доказать, он пробормотал ещё какую-то ничего не значащую, мгновенно вылетающую из памяти ересь, но мальчику эта поганая муть зашла, мальчик за неё ухватился всеми своими зубёнками, мальчик даже позволил раздвинуть себе пошире ноги и, ухватившись с двух сторон за несчастные трусы, чуть потянуть их вниз, приоткрывая бледные, белые, замученные, бьющие по глазам пугающей худобой подвздошные косточки-мотыльки. Несколько новых оброненных слов позволили продвинуться на несколько белых сантиметров беззащитного обнажённого пространства, обведённого подушечкой большого пальца аккуратного пупка, первых показавшихся лобковых волосков — редких, тоже светлых, почти прозрачных, пахнущих терпкостью сладкого мальчишеского пота и почему-то — клубничным мылом да выгоревшим в бонге каннабисом. Эта чёртова интимная часть, которая для самого Джека была вовсе не такой уж и интимной, как для впервые позволяющего себя касаться котёныша, давалась мальчишке особенно тяжко — он пунцовел и температурился, как растёртый в таблетках маковый настой, потом бледнел, впивался поцарапанными ломкими ногтями в напряжённые мужские плечи, драл их, поджимался, отворачивал лицо и взгляд, тихо и убито скулил, и не сорвался, должно быть, только потому, что Хэллоу, до этого разящую натруженными ангельскими стопами щепетильную тему поднимать не собирающийся, всё-таки, не утерпев, ухватился, спросил невзначай: — Раз мы больше не держим друг от друга никаких страшных секретов, мальчик мой, то мне бы хотелось узнать, где же ты подхватил то, что подхватил? Вопрос для тебя, возможно, слишком личный, но и то, чем мы здесь пытаемся заниматься, не многим ему уступает… Кажется, Тим в целом был с ним согласен, пусть и совсем не знал, что рычащий сквозь зубы Хэллоу этого его соглашения частично не хотел, рычащий сквозь зубы Хэллоу устало и пресно надеялся, что мальчишка его просто растопчет, раскусит и уличит в том, какой он жалкий и скотский омерзительный трус. Поглядел мужчине на плечи, на макушку, ненароком придвинулся поближе — так, чтобы скрыть собственную наготу за елозящей внизу лохматой головой — и, окончательно приручившись, не видя смысла ни лгать, ни сопротивляться, сбивчиво да глухо, едва хватаясь пересушенными губами за обжигающий спёртый воздух, пробормотал: — В больнице… подхватил… наверное… — В больнице…? Разговоры действительно помогали; детёныш за ними отвлекался, волновался и нервничал теперь уже из-за того, как и что ему ответить, боялся и стыдился этой своей страшной-запретной-темы, и бельё Джек с него стягивал тем легче, чем меньше времени оставалось у мелкого обратить внимание на второй покинутый фронт. — Я… не знаю… точно… только до этого у меня ничего не было, у меня даже… друзья были, а потом я туда попал, мне аппендикс этот дурацкий вырезали, и… и через пару месяцев после того, как выписался, начало всё болеть, одна зараза ложилась на другую, меня рвало и тошнило почти всем, что я съедал, я не мог сделать вообще ничего, чтобы чего-нибудь нового не подцепить, и… в итоге… вот. Случилось то, что случилось. А в больнице сказали, что ничем уже не помогут, и вообще это всё наверняка моя вина, потому что не надо было вести беспорядочную половую жизнь, но я… я вообще никогда… ни с кем… до тебя… до этого прямо момента… не… н-не… не… делал, ну… Его колотило так, что Джеку пришлось ненадолго оторваться, чтобы приподняться на коленях, ухватить перекошенное и перепуганное лицо в ладони, поглядеть в горящие маленьким атомным взрывом глаза, поцеловать мальчика в лоб и в губы, и только после этого вернуться обратно вниз, одним хитрым наученным движением приподнимая того так, чтобы другой рукой быстро сорвать из-под ягодиц трусы да ловко стянуть те с длинных и худых бело-белых ног. — Я знаю, малыш. Не трудись объясняться передо мной — я, в отличие от них, не идиот и прекрасно вижу, был ты с кем-нибудь до меня или же нет. Мальчишку, кажется, эта его фраза оголтело пришибла. Не понимая, откуда человек между его ног мог что-то такое знать, если он был совсем не девочкой и девственного плева в него никто не вшивал, Тим тихо пролепетал нечто до абсурдной крайности невразумительное и до красного опиата пристыженное, испуганно пискнул, когда мужчина, обхватив ладонями за бёдра, провёл мокрым языком по его члену, который на ласки эти абсолютно никак не реагировал, принимая даже не за ласки, а за лёгкий и до тошноты пугающий непонятный кошмар, и, прокашлявшись — кашель его охватывал от граничащих со скорым срывом переполошённых нервов, — убито прошептал:

— Откуда ты… знаешь…? Как ты можешь… если я, если… если же… На это Джек отвечать не стал. Обхватил губами мягкую розовую плоть, провёл по той на пробу языком, едва не подавился от накрывшего с головой возбуждения, рванувшего в напряжённом до скрипа паху, и, продолжая медленно выводить кривые да ломаные узоры по бархатным яичкам да межбедренной кожице, севшим голосом без малейшего намёка на улыбку спросил кое-что совсем другое: — Скажи мне лучше, что сталось с твоими друзьями? Родственниками? Хоть кем-нибудь, кто был с тобой рядом? Что случилось после того, как тебе поставили этот диагноз? То сероглазый, а то всё-таки синеглазый ребёнок над ним стих, позволил безнаказанно засосать в рот всю свою крохотную не пробудившуюся длину, легонько прикусить зубами самый кончик, почти простонать от накрывающего венозного сумасшествия, и только потом, когда Хэллоу, капельку удручённый повальным отсутствием реакции, выпустил его и принялся по-кошачьи тереться щекой о живот, запутавшись пальцами в курчавых прядях, с непонятным оправдывающимся стеснением признался: — Да никак, если честно… Друзья вот к хренам ко всем послали. То есть сначала сделали вид, что очень и очень заняты, каждому резко понадобилось куда-то идти, на меня у них в тот момент времени не было, и как-то так никто из них ни разу и не позвонил, а я… да я и так всё хорошо понял, чтобы ещё к ним лезть… Родственников у меня нет с тех пор, как лет пять назад умер мой опекун, а из школы меня попросили уйти и больше там не появляться, если вдруг не пойду на поправку, но что я могу на неё каким-то чудом пойти — никто из них, ты понимаешь же, не верит. Да и я сам вот… не то чтобы тоже в этом от них отличаюсь… Ну и… как бы… я живу тут один и стараюсь не задумываться о том, что оно внутри меня… происходит… каждую минуту и каждый час, пока я… сплю, ем или даже… моюсь и хожу… в туалет… или, например, говорю сейчас…с тобой… Так как в школу я больше не хожу, а рядом никого не осталось, государство кое-как меня тянет, но лучше бы, знаешь, отвернулось и оно: может, так бы всё быстрее закончилось, хоть мне и до крика страшно об этом… думать, потому что я… я ведь совсем не хочу, ну… уми… умирать не хочу… Джек должен был ответить, каждой клеткой своей промусоренной падальной шкуры знал, что должен был, каждой клеткой хотел, но совершенно не мог, опять и опять с разгону вляпываясь в липкую и стылую подрёберную утопленность: не привык говорить он того, в чём кто-то рядом мог нуждаться, не умел, не знал, где их взять, эти чёртовы слова, боялся заглядывать в ту подкожную глубь, которую давным-давно от себя же и запер на семнадцать замков, посадив на цепь вместе со стервоглазыми химерами-доберманами. Успев пожалеть, что вообще открыл свой больной исковерканный рот, что не заткнулся тогда, когда такой шанс был, что услышал то, что услышал, и услышанное это сумело проникнуть недозволенно глубоко, вонзившись в склеенное сердце нарывающей железной колючкой, он ответил скомканным подпалым рыком, коротким поцелуем во впалый мальчишеский живот, ударившей в голову тошнотой — мерзко и стыло было до хрипа и рвоты, а возбуждение всё не спадало, между ног ныло и горело, мальчишка наверху сутулился и кусал внутреннюю сторону щёк, стараясь на него не смотреть, но смотря всё равно. Джек вдруг с припозданием понял, что, сам не зная когда, научился узнавать его взгляд, чувствовать тот каждой порой, впитывать, переваривать, заталкивать потеснее под грудь, вынашивать там и голодно странное бесценное тепло жрать, чтобы продолжать в этом самопроизвольном аду дышать. Он всё ещё должен был хоть чем-нибудь ответить, но продолжал упрямо этого не делать: открестился от глаз зарытого на луне Каина, наблюдающего за каждым выдохом их совместного душного падения, втянул ноздрями тревожащего детского запаха, куда закралась лопнувшая в невидимых прожилках кровь, и, обхватив мальчишечьи руки за запястья да заставив те улечься к себе на макушку, чтобы схватились пальцами и остались держать, лизнув напоследок по заходящемуся мурашками нагому бедру, требовательно забрал маленький тощенький пенис в жаркий и жадный ласкающий рот. Он старался, как мог, и всегда был уверен, что мог многое — те, с кем отношения остались в таком же прошлом, как и сами эти отношения, никогда на него не жаловались, и даже если в повседневной жизни они уже не могли друг друга видеть без кислой перевёрнутой мины, то в постели что-то происходило, в постели их трясло, выворачивало, взрывало и возрождало, а этот мальчишка… Этот мальчишка, вот же чёрт, на него совсем не реагировал. Сидел с прямой болящей спиной, нервно перебирал пальцами длинные густые пряди, поджимал комочки ягодиц, но не издавал ни звука. Член его во рту, как бы Джек тот ни сосал, ни перекатывал от щеки к щеке и ни зализывал умелым языком, оставался всё таким же маленьким да спрятанным, и воздух едва ли не трещал от пропущенного по невидимым швам напряжения: мальчик думал о чём угодно, но только не о том, что у них здесь намечалось, а если вдруг и об этом, то думал как-то совершенно… Не так. Пару раз что-то попыталось измениться, мальчишеский пенис неуверенно приподнялся и увеличился в объёме, приятно обогрев старающийся язык, в паху Хэллоу загорелось ярче, требовательнее, острее, но уже в следующую минуту ребёнок понял, что что-то во всём этом пошло иначе, чем ему привыклось, впал в окончательный стыд, виновато заскулил, попытался уползти, а когда нарвался на уцепившиеся за бёдра пригвождающие ладони — просто вцепился мужчине в волосы и потянул от себя с такой силой, что тому волей-неволей пришлось подчиниться и отпустить. Не получилось ни во второй, ни в третий, ни в четвёртый раз — Тим боялся, глубже и глубже зарывался в свои створки, прекращая реагировать попросту на всё, поэтому, приняв, в конце концов, что ничего у них так не получится, Джек, старающийся не думать о том, чтобы просто его завалить и просто вставить, понадеявшись, что хотя бы в серьёзном взрослом процессе он что-нибудь удосужится почувствовать, нехотя отпрянул, облизнул губы, погляделся с несколько непродолжительных секунд в избегающие его глаза и, устало выдохнув что-то о том, что можно попробовать и как-нибудь иначе, поднялся на ноги да, не став ни о чём предупреждать, сам перевернул тут же застывшего и закоченевшего мальца на живот, расположив так, чтобы он отполз на середину постели и позволил взобраться следом и ему, улёгся на грудь, оттопырил задницу, раздвинул ноги да остался, стоя на коленках, лежать, демонстрируя притягательное тёмно-розовое кольцо, поджарые половинки, вездесущие кости, тощий живот и сползшую к лопаткам задранную рубаху, ложащуюся бесплодной белой лилией на замаранную синялую белизну. С этой позиции Джеку стало ещё хуже, липче, душнее; тварь, затаившаяся в нём, не попросилась, а попыталась проломиться наружу, вцепилась когтистыми копытами в железный костный остов, с озверелым визгом ударилась об решётки, поплыла густеющей и темнеющей с изнанки головой. Пытаясь сдерживать себя, хоть и всё меньше понимая за каким чёртом, если мальчишка отдался ему заранее и заочно на всё — в том числе, получается, и на это — согласился, мужчина медленно и лениво провёл слепяще контрастирующими с кефирной кожицей смуглыми ладонями от выгнутой поясницы и наверх, нажал большими пальцами на смешно поджавшийся копчик, наметил указательным ногтем несильно надавливающую линию по полукружью правой ягодицы, спустился вниз. Внизу оказалось всё так же сухо, нетронуто, девственно-неповинно; яички барахтались крохотными грецкими орешками тёплой и бархатной кожи, с пениса ничего не текло — Джек, в мрачном веселье осклабившись, подумал, что Тим этот сейчас скорее намокнет с того, что сам под себя от страха напустит, чем с того, что испытает хоть какое-нибудь желание продолжать всем этим заниматься. После, пристроившись сзади на коленях, загодя расстегнув на собственных брюках ремень и ширинку, чтобы хоть так смягчить набухающий дискомфорт, согнулся, накрыл горячим поцелуем последнюю в мальчишечьем позвонке косточку и, соскользнув ещё ниже, попытался было протиснуться языком между раскрытых половинок, когда глупый негораздок рыпнулся, боднул затылком воздух, поджал под себя ноги да пальцы и попытался к чёртовой матери немедленно рвануть — прямым недобитым ползком уйти в другой край измятой обжелтевшей кровати на худой-то конец. Получиться, впрочем, у него не получилось — Хэллоу, уставший играть в дурацкие недоросшие игры, ухватил глупыша одной рукой за тощую лодыжку, настойчиво смыкая кисть на кости, дёрнул на себя, другой рукой потянулся вперёд и подхватил под живот, фиксируя так, чтобы ничего у него не вышло, чтобы если и сопротивлялся — так просто извивался мелким худым кунём, пусть и откровенного сопротивления он себе позволить всё ещё не решался. Правда, всякий раз, как мужчина пытался снова и снова к нему притронуться, как касался языком колечка ануса и внутренних сморщенных стенок, предпринимая сплошь бестолковые попытки переместиться пальцами на маленький розовый краник — мальчишка издавал пригоршню не поддающихся никакой идентификации всхлипов, жалобно мычал, доходил почти до истерики, вонзался ногтями в простыню, вилял задницей, уползал из-под точки проникновения, норовил завалиться вбок и понятия, очевидно, не имел, скольких усилий Джеку, у которого давно и безнадёжно стояло, стоило не сорваться, не хлестнуть его всей пятернёй, не зашвырнуть на спину, не раздвинуть ноги и не всадить так, чтобы тут же и задохнулся, и хорошенько, наконец, понял, что уже поздно, уже всё, никуда он отсюда не удерёт и ничего из зачавшегося не прекратит, потому что думать должен был раньше, прежде чем ввязываться в то, что прямо на ухо обещало со всеми потрохами пожрать. — Дже... к… Джек… Джек… — попытка проникнуть была по счёту пятой или шестой, когда мальчишка подал голос, и в голосе его слёз, ужаса да соплей стояло столько, что у Хэллоу медово потянуло под ключицами, пальцы ненадолго застыли, а чёртовы анорексичные ангелы, свободно трахающиеся на выбеленных пыльных потолках, с паскудным хохочущим любопытством сбросили вниз три пригоршни жемчужно-белой пурги. — Джек... Джек... Дже-ек!… Меньше всего ему хотелось сейчас говорить, но, заставив себя припомнить, что в прошлый раз эти проклятые разговоры дали больше, чем нынешнее пресловутое ничего, он, превозмогая себя, разжал челюсти, облизнул языком губы, собрал с тех влекущий мальчишеский вкус и по возможности тихо, спокойно — хотя, по правде, ни разу не, — с надломанным пополам терпением мрачно спросил: — Что…? — Я… я не… не могу… я… не мо… гу… — говорить это ему было стыдно: маленький дурачок опрометью поджался каждой спицей, подтянул под себя ручонки и, уткнувшись мордахой в простыню, стал, кажется, попеременно реветь, давиться и греть вечно мёрзнущие белявые ресницы. Джек был не тем, кто привык кого бы то ни было обхаживать, успокаивать, капать ему в сердце горькие успокоительные капли, баючить, тешить, прощать и любить. Джек пока всего этого попросту не умел и уметь хотел не особенно сильно, поэтому, потерев подушечкой пальца натянутое анусное кольцо, хрипло и бесцветно прошипел: — Можешь, мальчик. Если прекратишь от меня отползать и сопротивляться — всё ты сможешь. Даже лучше, чем думаешь сам. — Но… но… я же там… я там… — Что ты там…? Разговоры помогали ровно настолько, чтобы мальчишка хотя бы позволял ему продолжать себя трогать; в какой-то момент Джеку удалось его основательно пролизать, сплюнуть на узкую тёмную дырочку, надавить на смешную и чувствительную кожу языком, проникнуть от силы на четвёртую часть, пока мелкий не спохватился и не сжался снова, выталкивая его из себя вон. — Я там… я там… то самое… там… уродливый и… и… грязный… больной… я… Эти слова заставили ненадолго остановиться: ровно затем, чтобы чуть податься назад, лениво склонить к плечу голову, раздражение в которой кипело чёрным кровавым кофе, задумчиво провести пальцами по меленьким красным ранкам, обхватившим створки разверстых ягодиц — где-то там виднелись открытые нарывы с изредка сочащейся кровью, где-то — безобидные надутые волдырчики, где-то — крохотные язвенные лишайчики, кожа за которыми истончалась до ситцевой прозрачности и от любого неосторожного касания проливалась рубиново-красной солоноватой водой. Ничего большего он не видел, а потому, оставив детские выверты без внимания, только хмуро пожал плечами, привалился поближе, не удержался, чуть ударил поганца по заднице и, не оставляя тому времени оклематься, быстро да грубо надавил на кольцо повторно, вгоняя туда наконечники двух жёстких горячих пальцев.

К этому мальчишка, судя по всему, готов не оказался: чёрт поймешь, что он там себе вообще представлял насчёт того, как проходили эти грёбаные сношающиеся процессы, но пальцы в заднице его порядком испугали, он пискнул, крякнул, вскинулся, хватанул губами сухого подгнившего воздуха, сомкнул зубы и принялся тихо и вымученно визжать, вместе с тем сжимаясь так, что эти самые пальцы просто-напросто застряли, зашли в тупик, не смогли ни вернуться назад, ни протолкнуться вперёд, если не хотели порвать сцепившееся мясо и причинить ту боль, после которой этот идиот наверняка вообще бы получил пожизненную фобию на любое к себе прикосновение, и на этом… На этом терпение Джека закончилось. Не объясняя себя больше ни единым словом, он, выматеревшись сквозь зубы, отстранился, ухватил недоросшего болвана за бока, резко перевернул и впечатал отбитой спиной в взвизгнувший матрас, практически мгновенно оказываясь над ним сверху — придавливая всеми руками и ногами, грубо вклиниваясь между коленей коленом собственным, затем вторгаясь коленом другим, подхватывая руками под ноги и заставляя те обхватить с обоих боков, остаться неприкаянно бодаться, лягаться, болтаться, дрожать. То, что он вытворял сейчас, мелкого пугало уже до откровенного и бесстыдного беспамятства. Мелкий трясся, будто припадочный чиж, хлопал ртом, стекленел глазами, пытался так глупо уйти от него сквозь кровать, одновременно хватался пальцами за плечи и за разбросанные вокруг тряпки, отталкивал и притягивал, искал защиты и защищался сам, а Хэллоу было уже наплевать, Хэллоу резким вывертом расстегнул на себе рубашку, сорвал почти все пуговицы, приспустил ниже чёрные приталенные штаны, глухо выругался и, оставаясь смотреть в распахнутую наждачку умирающих глаз, прислушиваясь к оглушительно рокочущему птичьему сердцу, опустил вниз одну руку, второй продолжая упираться и придерживать немалый вес, направил себя за зажатое в кулаке основание, прохрипел три проклятия и одно недобитое извинение и, ощупав окаменевшую мальчишечью дырку, с сильного, действительно сильного толчка в ту вошёл. Отказать ему на сей раз у мальчишки не было ни шанса: как бы он там ни сжимался, как бы ни отползал и ни упрашивал не делать и пощадить, Джек больше не церемонился, Джек даже не волновался, что раздирал ему мясо и кожу, что первый толчок пропустил его только на одну головку, но и этого хватило, чтобы неподготовленная плоть прорвалась и на ягодицы хлынула красная жидкая кровь, послужившая больной, убивающей во всех смыслах, ненормальной, но смазкой — мокрой и приятной смазкой, от которой трение прекратило причинять прежнюю боль, мальчишка осатанело выгнулся, забил ногами и коленками, стал драть ногтями ему спину и рубахину тряпку, запрокинул голову, завыл, заревел, попросил — так сбито, что оставалось догадаться — всё это прекратить, выйти из него и попробовать в какой-нибудь другой раз, но только не сейчас, потому что сейчас было слишком страшно и слишком больно, только мужчина… Мужчина его слушать не стал. Чудовище внутри просилось на волю, по растравленным телесным импульсам поползло короткое рваное удовольствие; безумная тварь, отыскав свою лазейку, вновь потянулась рукой вниз, ощупала собственный ствол, приготовилась к непродолжительной болезненной вспышке, провела по коже заточенными ногтями, сорвала оболочку, пустила кровь, открывая готовую принимать и сплетаться беззащитную рану. Грёбаное ощущение сжирающего с кишками жара от этого усилились, в висках загремело, шея взмокла, в глазах потемнело, сузилось, заострилось, у мальчишки почему-то прочертился на лбу сухой похоронный венок. Не собираясь ничего ждать, сдыхая от желания получить его прямо здесь и прямо сейчас, Джек подался назад, а затем, с силой надавив бёдрами, вновь толкнулся вперёд, входя теперь уже почти на половину — этого стало более чем достаточно, чтобы мелкий не закричал, а во всю глотку заорал, кровь заструилась по ягодицам вниз, напитала мокро чавкнувшую простыню, попала первыми мазками на защипавшую и занывшую половую рану, булькнула разбившимся розовым пузырём, смешалась с белой липкой смазкой, выступающей с головки долбящегося перевозбуждённого члена. Когда он продвинулся ещё глубже, чувствуя сносящую последние привязи точку полного погружения, Тим изменился в лице, посмотрел на него так безумно, будто с концами перестал узнавать, упёрся руками в плечи, ногами — в постель, едва не изломал себе хрустнувшую в кости спину, попытался укусить за протянутую навстречу ладонь, снова и снова заорал — Джек не медлил, Джек продолжал напирать. Джек, утопая в злости и удовольствии, в жаре и внутреннем стылом холоде, в пульсации прокатывающегося волной возбуждения, ударил последним толчком, сумел протиснуться по самые налитые яйца, вместе с этим грубо хватая мелкого за шею — там, где вибрировала и горела тощая синяя жилка, куда так легко получилось надавить, почти отключить, заставить забыть и про боль, и про член в заднице, и про одну на двоих кровь, и про всё-всё-всё, кроме того, как бы извернуться и умудриться ухватить резко прекратившего быть бесплатным воздуха. Джек даже не понимал до конца, что откровенно его душил, что мелкий пытался что-то сказать, что, слетев с цепей, наваливался всё ближе, утопал в его крови и снятой вместе со скальпом растоптанной девственности, не контролируя себя ни на грамм, долбился в задницу отвердевшим до кола членом, заходил на всю глубину, менял точки, пронзал, рвал, резал, выпивал, выжирал, двигаясь так быстро, так рвано и скомканно, будто малейшее замедление могло стоить ему сию же секунду отобранной в отместку жизни. Яйца звонко хлопали о задницу, в ушах разливалось растравливающее влажное хлюпанье, тело горело и сходило с ума, в напряжённых руках разбухали жилы, и чёртова разрядка наступила слишком обидно быстро. Всё, что Джек успел сделать до того, как невозврат оказался летуче пройден, это наклониться, облизнуть тонкую шею языком, вцепиться в ту рвущим укусом, закрыть ребёнку попытавшийся развыться рот грубой кляповой ладонью, вторгнуться в него ещё с три или четыре десятка рваных раз, на последнем проникновении замедлившись, принявшись сокращаться короткими ритмичными ударами, пока, наконец, из члена не потекло, из задницы Тима не потекло тоже, смешиваясь в розовую земляничную сметану, кровь не попала в желудок и в мясо, а в живот не упёрлось… Непривычное… Что-то.

Что-то это показалось настолько неестественным и потерявшим изначальное обещание случиться и быть, что Хэллоу, экстазирующе зализывающий прожранную детскую шейку, изливающийся в изнасилованное нутро последними смачными каплями, медленно елозящий в том, скользящий, всё никак не обмякающий, готовый трахать ещё и ещё, душащий накрывшей половину лица ладонью, вспотевший, лохматый, одержимый, впервые за долгие годы настолько очнувшийся, проснувшийся и захотевший каждой своей клеткой жить, не сразу обратил на него внимание, не сразу догадался отстраниться, приподняться, убрать с измученного лица руку, рассеянно заглянуть вниз и обнаружить, что тощенький беленький пенис почему-то… Не совсем до конца и не совсем решительно, но… Встал. Пенис встал, попользованное без спросу нутро разорванно сократилось, член обдало повторной горячей волной, а потом — и подсекшим склепным холодом, когда Тим нащупал трясущимися пальцами дыру на своей шее, в ужасе уставился на изгвазданную в крови кожу, тихо пискнул, затрясся посиневшими губами, вскинул на него разбитые и разломленные выгоревшие глаза, глухо проскулил мёртвым воробьиным проклятием и, так быстро, как только мог, отвернул лицо, спрятав то за изламывающимися в запястьях ладонями, чтобы… Чтобы, чёрт же… Не показывать, хоть и так было видно, хоть оно и кололось да жглось почище любых кислотных пощёчин, крупными снежными градинами стекающих по щекам и подбородку, шее, простыне и волосам… Затравленных и перепуганных… Рыдающих… Слёз.