Свидание седьмое. Волшебная сила любви. (1/1)

Утро добрым не бывает. Федя понял эту простую истину, едва вялые мыслишки нашли в себе силы закопошиться в голове. Воспоминания наплывали волнами, понемногу приоткрывая завесу прошедшего вечера. Федя тихо застонал от ужаса и шевельнулся. Подушка, на которой он изволил почивать, тоже шевельнулась и недовольно пробормотала:—?Не елозь, дай поспать. И так всё поотдавил…Федя подскочил над кроватью, наверное, на метр. Как кошак?— всеми четырьмя конечностями оттолкнувшись от огромного комфортного траходрома, на котором так сладко дрых всю ночь. И в ужасе распахнул глаза. Резанувший по нервным окончаниям свет и сдавившая виски боль ни в коей мере не отвлекли его от осознания катастрофы.Что. Он. Делает. В одной футболке. На Султанове?! На Султанове, который для разнообразия без футболки, но зато в трусах.А, всё-таки в трусах. А вдруг потом натянул? Проспиртованные мозги со скрипом заработали. Федя осторожно поёрзал бёдрами. Ничто не указывало на то, что Сергей ночью коварно воспользовался бесчувственной тушкой самонадеянного сказочника.Султанов что-то пробормотал, свернулся уютным калачиком и снова засопел.Федя едва дыша сполз с траходрома, пятясь задом, докрался до двери, задом же открыл её и, выйдя на цыпочках из спальни, осторожно прикрыл за собой. Слегка выдохнул, осмотрелся.Нехилая такая хатка у бобра, нехилая. Чуть не присвистнув от зависти, бегло ознакомился с интерьером: домашний кинотеатр, барная стойка в половину Фединой общаговской комнаты, ванная комната размером уже в две комнаты нищих студиозусов. Обнаружил свои манатки и с радостным вскриком кинулся к постиранным, аккуратно размещённым на сушилке и уже высохшим вещам. Это что, он вчера щеголял перед Султановым вот в этой порнографической футболке, едва прикрывающей голый зад?! (Трусами Султанов не поделился?— не то с дальним прицелом, не то из чувства такта и брезгливости: и неприлично, и с разницей в весе ими бы только вокруг туловища обмотаться).Быстро натянул на себя шмотьё и вымелся из гостеприимного жилища, аккуратно защёлкнув дверной замок.—?Ты знаешь, а он хороший.?Федя с жадностью всасывал острый ?Доширак?, смаргивал наворачивающиеся от остроты слёзы и исповедовался Лёшке.—?Да ты что? —?Ядом, сочащимся с Лёхиного языка, можно было вытравить всех неистребимых общажных тараканов. —?Хоро-о-оший Серёжа, ой, какой хороший! Давно ли ты себя в грудь пяткой бил и орал при всех, что ублюдка наказать надо? А? Не припоминаешь?Федя несчастно вздохнул:—?Но я с ним уже три недели встречаюсь. Он такой… Он добрый и заботливый и…—?Заботливый, да? —?рявкнул друг. —?А собирайся-ка, Федя. Прогуляемся в одно место.—?Куда? —?заныл похмельный сказочник. —?У меня всё болит, мне бы поспать…—?Ничё, потом выспишься. Поедем, проветришься.На все расспросы Лёха отмалчивался, только волок Федю вперёд. Другой конец города, здание какое-то большое. Поднявшись на крыльцо и разглядев табличку, Федя сообразил, что это больница. Зачем они здесь?—?Привет, Вить, а это мы пришли. —?Лёха по-хозяйски вошёл в палату.Федя, обмирая от дурных предчувствий, шагнул следом.Понимание пришло сразу, мгновенно накатило, ошпарило, ободрало до мяса, до оголённых нервов. До жгучего?— до слёз?— стыда: на вытяжке лежал парнишка. Тот самый, сиганувший с третьего этажа, Витька. Счастливой звёздочкой летавший по университету месяц, пока Султанов его обхаживал. И так же безоглядно полетевший из окна после того, как посмотрел растиражированное в ютубе видео.Витя слабо улыбнулся и шевельнулся навстречу вошедшим.—?Как ты? Шарики сегодня надувал? —?Лёха присел рядом.—?Надувал. Хорошо всё. Говорят, ещё немного, и опустят ноги. Спасибо, Лёш.Феде было почти физически тяжело смотреть на болезненно бледного, измотанного парнишку с тёмными кругами под глазами. Болезнь никого не красит, даже молодых и симпатичных.Стыдно. Как же стыдно. Словно это сам Федя довёл дурачка до гипса.Он жрал изысканные блюда, он гулял с Султановым по чудесным паркам и набережным, он лизался с ним до каменных яиц и нежился в его объятиях. А Витя лежал. Всё это время лежал. С ноющей поясницей и зудящей на копчике кожей. Беспомощный и жалкий. Преданный и ненужный. Забытый, выкинутый из жизни сиятельного Султанова, как использованный гондон.В голове прояснилось. Чистая, кристальная злоба расправила плечи и выгнала поганой метлой розовую муть, туманившую последнее время Феденькины мозги.—?Спасибо, Лёх,?— глухо обронил Фёдор на обратном пути.Когда Султанов вечером позвонил, Федя закапризничал, отказался от ресторана и предложил боулинг.Азартно повыбивал страйк, а потом загрустил.—?Ты что такой стал? —?Султанов удивлённо приподнял брови. —?Всё хорошо?Федя меланхолично пожал плечами.—?Да я подумал. А как живут люди, которые не могут вот так?Султанов удивлённо пожал плечами.—?Да какая разница-то? Ты с чего об этом думаешь?—?Не знаю, с чего-то задумался. Вот представь себе…Ровесники часто крутили у виска, родители местами гордились, местами ужасались, соседские бабульки и дедульки здоровались с благоговейным восторгом.Антон слегка удивлялся такому пристальному вниманию к своей жизни и продолжал делать то, что считал нужным. Вообще, ему не было понятно, какого чёрта каждая встречная-поперечная тётушка или дальняя родственница считала должным спросить:—?Ну неужели тебе это нравится? Чужое дерьмо выносить, подмывать, чужие телеса мять?Антон удивлялся такой беспардонной наглости, гадости, людскому высокомерию и какой-то душевной грязи.Он любил свою работу. Просто любил и делал хорошо. И объяснить внятно?— словами?— не мог. Не мог вложить в чужие головы своё мироощущение. Не мог объяснить, что не чувствует он никакой брезгливости и гадливости. Не тяготится, не превозмогает себя. И никаким богом он себя тоже не чувствует, как пытался намекнуть один умный, выучившийся на психолога одноклассник. И никаким положением не пользуется. Помнится, скулу он тогда одноклассничку знатно подправил. Улетел умник метра на три. Ещё бы не улететь?— поворочай-ка, как Антон, по десять часов кряду неподвижные, каменно тяжёлые тела его пациентов.—?Тебе, Тоха, надо было бабой родиться,?— усмехался отец. —?У тебя же наседкин инстинкт по щелчку включается.Антон злился, обижался, но не спорил. У него и вправду что-то не то было с головой: любой маломощный, оказавшийся в радиусе пары метров, автоматически попадал под его охрану и опеку. Как так получалось, Антон и сам не мог сказать. Просто получалось, и всё. Поэтому уложенный в ?его? палаты пациент мгновенно становился близким другом, братом, кровным родственником. И Антон принимался виться над ним беспокойной хлопотливой квочкой.Антон никогда не молчал, заходя в палату. Всегда здоровался, рассказывал о погоде за окном, о том, как он вымок вчера, пока бежал до машины, и как долго стоял в пробке. Он не ленился спрашивать родственников о том, чем его пациенты интересовались. И помнил, помнил всё и про всех.Главврач задумчиво покачивал головой и Антона уважал и выделял. Прочий же медперсонал посмеивался над обстоятельностью Антона. Советовали освежить знания. Показывали карточки пациентов и объясняли, что те ничего не слышат, не чувствуют, не понимают. И Антон совершенно напрасно старается запомнить, какой сегодня курс доллара и индекс Доу — Джонса, когда идёт подмывать жопу брокеру, или рассказывает парню, который на боях без правил получил перелом шейного позвонка, о том, как Чёрный Коготь вчера повыдергал перья Непобедимому Орлу.А он всё равно говорил. Говорил, меняя каждые два часа положение тел. Говорил, обрабатывая и увлажняя полости рта и носа. Говорил, подмывая и просушивая. Говорил, внося показатели в журнал. Говорил, объясняя, что делает, какие лекарства вводит и для чего.Может, и зря. И пусть. Зато когда они выходили из комы, он чувствовал гордость и радость. За то, что нет у них пролежней. За то, что не развился отёк лёгких. За то, что у его подопечных показатели всегда выше, чем у тех, кем он не занимался. Как объяснить мерзким кумушкам, какое счастье испытывал Антон, когда внезапно?— это всегда случалось внезапно?— дёргалась рука или нога недвижимого прежде тела, когда открывались глаза и в них возвращалась жизнь и осмысленность.Видимо, наговорившись на смене, в жизни вне рабочих стен Антон становился молчаливым и стеснительным и предпочитал отмалчиваться. Поэтому и никакой личной жизни у него не было. Вся его жизнь была здесь?— на работе. Когда-то, ещё в школе и потом в училище, было, конечно, но как-то незаметно сошло на нет. Ему было комфортно только со своими молчаливыми пациентами. Он уже и не понимал, как можно разговаривать, глядя в глаза собеседнику и ожидая ответных реплик. А здесь не затыкался ни на минуту?— когда мыл, когда менял капельницы и проверял катетеры, когда убирался и проветривал, и, конечно, когда делал массаж. Делал на совесть, не халтуря и не отлынивая. Прорабатывая каждую мышцу, каждый суставчик. Разгоняя застоявшуюся кровь и лимфу. Обстоятельно втирая антипролежневые средства, с любовью разглаживая каждую складочку на постельном белье. Чтобы не намяла, не надавила лишнего в его отсутствие. Даже в отпуск ходил неохотно, переживал, вспоминал и долго извинялся перед своими молчаливыми пациентами за длительное отсутствие. И расстраивался, когда выходили из комы без него,?— как папаша, пропустивший первый шаг ребёнка.И потому впадал в недоумение, когда его удивлённо спрашивали, почему он не найдёт себе другую работу.Родители, правда, сильно не доставали. Но Антон подозревал, что дело не в предоставлении свободы выбора. И вовсе не был уверен, что за спиной отец с матерью, оправдываясь перед беспардонными знакомыми, не говорят: ?Ну что ж, зато зарплата очень высокая. Таких денег больше нигде не найдёшь. Вот и работает, что ж делать, такова жизнь…?Заработная плата скромного работника со средним медицинским образованием в элитном медицинском центре ?Восход? и правда была очень и очень неплохой. И пациенты особенные?— те, на выхаживание которых у родственников хватало и любви, и непомерных денег.Королёва Анатолия Кирилловича Антон впервые увидел на въезде в центр: стояла спецмашина, суетился персонал, рядом, нервно вскидываясь на каждую надуманную опасность, маялся грузный мужчина. А сам Анатолий безучастно лежал на навороченной каталке, которую уже завозили в грузовой лифт.—?О, Тоха, а тебе новенького в восьмую определяют,?— поприветствовал его охранник. —?Драгов сказал.Вездесущий охранник неведомым образом уже знал о новеньком пациенте всё: и то, что единственный сын олигарха, и то, что отжигал Анатолий Кириллович последние пару-тройку лет не по-детски, трепля нервы сиятельному папаше, и то, что то ли специально, то ли случайно, но подсунули Толику какую-то дрянь. Толенька укололся и вместо ожидаемого веселья впал в кому. Олигарх поднял на уши медицину и платную, и бесплатную. Реанимационные мероприятия провели, гадость из крови вычистили, да только напрасно дожидался отец утром пробуждения непутёвого отпрыска. Спал Анатолий Кириллович с тех пор беспробудным сном.Антон потом часто прокручивал в голове все обстоятельства появления в его жизни Королёва. Прокручивал и не знал, как так получилось. В какой момент стал Толя важнее всех других подопечных? Когда стал торопиться Антон сделать всё прочее, чтобы подольше побыть в палате Толи? Когда первый раз, массируя, взглянул не как на больного, которого надо обиходить, а как на парня?— такого красивого, такого…Как превратились массажные движения в ласкающие, оглаживающие, да и сам массаж сильно растянулся во времени. Каждую косточку, каждую родинку обласкивал Антон своими огромными сильными руками. А однажды не удержался и прижался губами к прохладной мягкой спине. И пропал. Окончательно и бесповоротно.Брал на руки и подносил к окну?— чтобы солнышко падало на бледное запрокинутое лицо, на глаза, плотно закрытые тонкими голубоватыми веками. Он тайно и тихо мечтал, что однажды эти глаза распахнутся и он узнает, наконец, какого они цвета. Осторожно целовал в веки и кружил по палате, укачивал, как ребёнка. Это было совсем несложно. Исхудавшим, совсем лёгким был Анатолий Кириллович.А потом Антона накрывало волной удушающего стыда. Антон чувствовал себя мразью. Самой распоследней тварью и мразью. Да таких, как он, надо гнать поганой метлой от беспомощных пациентов! Что он творит, что позволяет себе! Да разве ж можно? Толя такой нежный, такой красивый и беспомощный, полупрозрачный. На него даже дышать надо осторожно. Его на руках надо носить. Пальчики его нежные, мягкие по одному забирать в рот, целовать долго-долго. Стоп! О чём он опять?! О, господи! Антон выл в отчаянии и бегал из угла в угол. Нельзя. Нельзя. Пациент. Беспомощный, бесчувственный. Позор. Узнают?— отец Королёва с лица земли сотрёт. А уважающий его Драгов? С каким презрением посмотрит на Антона главный врач, если узнает, как выцеловывал он вчера трогательную косточку на исхудавшем, полупрозрачном запястье. Да даже не узнают?— самому, самому-то как себе в глаза смотреть?! Надо увольняться к чёртовой матери. Надо. Хрен с ней, с огромной зарплатой, хрен с ней, с заработанной репутацией прекрасного спеца в своём деле, у которого чаще других, казалось бы, безнадёжные пациенты вставали на ноги. Хрен с уважением Драгова. Надо уходить, бежать от своего наваждения.Антон бессильно стонал?— нет, не сможет, не уйдёт. Не сможет по доброй воле покинуть своего зачарованного любимого. Самого красивого, самого волшебного.И прострадав дома положенный и законный отдых, он обречённо и радостно нёсся в санаторий. На свидание. К своему единственному.—?Здравствуй, Толь. Это я. Я скучал, а ты??Нет, он не скучал по тебе, похотливая тварь. Он вообще тебя не видит и не знает?,?— тут же шипел злобный голосок в голове. Антон упрямо мотал головой, прогоняя голосок прочь. Руки споро делали знакомую работу, а язык молол и молол сопливые розовые признания.—?Ты такой красивый, Толь. Такой хрупкий. Но это ты сейчас хрупкий, да? А раньше мускулатура была что надо. Ну ничего. Вот выздоровеешь и опять нарастишь. Знаешь, у тебя такой хороший отец. И мама. Переживают за тебя. Верят. Мы же порадуем их, да? Давай, Толенька, на кушеточку массажную. Вот так. Удобно? Давай ножки проработаем. Во-о-от. Какие пальчики у тебя на ногах. Маленькие, нежненькие. М-м-м.Антон не удерживался, склонялся, лизал свод стопы, прижимался щекой. Вёл губами по нежной-нежной коже. Он особенно тщательно следил, чтобы у его Толеньки не пересыхала кожа. Красивая сейчас, порозовевшая, такая живая.—?Вечером, я приду к тебе вечером, любимый мой мальчик,?— шептал лихорадочно, жадно и торопливо обцеловывая острые колени.И приходил, сидел рядом, держал за руку, ласкал. Лез целоваться. А потом стал и дрочить, вжимаясь лицом в ямку между щекой и плечом Анатолия.Так и жил?— умирая от мук совести вдали от Толи и умирая от любви рядом с ним.Мысль о сексе прокралась незаметно, как змея. Прокралась, поселилась и стала отравлять своим ядом денно и нощно. Антон понимал, что зашёл так чудовищно далеко, понимал, что тому, что он хочет, нет ни прощения, ни оправдания. Понимал. И не мог отказаться. Не мог. И однажды не удержался.Ночным вором пришёл он к постели любимого. Нежеланный и нежданный, взял ему не принадлежащее. Долго растягивал, нежил, массировал. Обильно и щедро залил смазкой беззащитную дырочку. Застонал, вдавливаясь. И кончил. Даже не сделав ни одной фрикции. От одного понимания, где он и с кем он. Рассиропился, задохнулся от счастья, ткнулся лбом в чужое плечо, зашептал:—?Люблю тебя. Так люблю, Толенька. Умру за тебя. Всегда буду любить. Толенька мой, мой волшебный. Мне бы только увидеть, какого цвета у тебя глаза… —?И поцеловал.Долго, трепетно, тягуче. Счастливо улыбнулся, скользя взглядом по лицу.И чуть не умер от ужаса. Глаза у Анатолия Кирилловича Королёва были самые обыкновенные?— карие. И глаза эти сейчас смотрели прямо на Антона.Сергей нервно заржал и ошарашенно посмотрел на Федю.—?Ну ты и изврат!Федя согласно закивал:—?Ага, здорово я придумал, да? Ой, бляха, зачем я столько пива выдул?! Серёг, купи ещё, пока я до сортира сгоняю, а?Замороченный Султанов согласно кивнул и пошёл к бару. А вернувшись к пустому столику, заржал ещё раз: он попался! Он опять попался на тупой развод придурковатого сказочника. Что у него там, золотое колечко, что ли, вставлено, что так бережётся? А ведь вроде только уломал. Странный он…Доп. комменты:Антон?— вступающий в бой. (Ага, каки времена?— таки и лыцари).Анатолий?— в одном из вариантов сказки принцессу звали Талией. И, гы-гы-гы, в неотцензурированном старинном варианте сказки принцесску для пробуждения понадобилось таки трахнуть, а не поцеловать. Во-о-от.