Глава 2 (1/1)

Хогвартс стал для меня настоящим открытием. Мама, конечно, рассказывала, что там очень здорово. Но так как она не сильна в красочных описаниях, представлять замок я мог себе весьма туманно. Но главное, что меня поразило, – это настоящий пир, который нам устроили в честь начала нового учебного года. Я никогда столько не ел, у меня просто глаза разбегались, я пробовал все, обжирался, не думая о последствиях. Каждый вкус, каждый запах, каждое блюдо… Все это сводило меня с ума. На меня смотрели как на ненормального, но мне было все равно.Правда, после пира все это вылезло из меня наружу прямо в коридоре. Мой желудок не выдержал такой атаки. Он слишком привык к склизкому луковому супу, и такое обилие пищи оказалось для него шоком.После этого я не мог нормально есть еще неделю, пока желудок окончательно не адаптировался под роскошные обеды Хогвартса.Я поступил на Слизерин. Шляпа предлагала мне Пуффендуй, но я отчетливо помнил мамины рассказы о том, что на Пуффендуе учатся одни тупицы. Поэтому я попросил Шляпу отправить меня на Слизерин (она предоставила мне право выбора).Учителя беспокоились обо мне. Они подозревали, какая у меня дома ситуация, но я никому ничего не рассказывал, не принимал их опеки, и они постепенно начали охладевать ко мне.Хогвартс стал для меня настоящим домом, крепостью в духовном смысле этого слова. Я нашел здесь успокоение души, я дышал его теплотой, заботой. Я был не один такой, и я это знал. В Хогвартсе за все его годы жизни очень многие волшебники и волшебницы нашли в нем приют. Как правило, они мечтали проникнуть во все его тайны, постигнуть высшую магию, так как Хогвартс для них в первую очередь - обитель магии. Но для меня он был местом, где я мог спрятаться от окружающего мира, где мог сидеть в своем укромном уголке, и меня никто не трогал. Поэтому по библиотеке я не ползал и учился отвратительно.Укромным уголком был чердак под крышей на шестом этаже в северном крыле замка. Учителя как-то раз раскрыли мой тайник, но оставили его, потому что тогда я был для них еще несчастным, обиженным мальчиком.Чердак был темным, затхлым и сухим. Везде висела паутина, поэтому, чтобы свободно дышать, мне пришлось там изрядно прибраться. Потом я протащил туда тайком матрас и нередко проводил там ночи. А на третьем курсе я обнаружил, что в самом дальнем углу на потолке есть люк, ведущий на крышу. С тех пор я осматривал окрестности замка, прогуливая уроки и сидя на щербатой черепице, которая все время рвала мне штаны.Бывало, я гулял в Запретном лесу, глубоко не заходил, потому что в память очень отчетливо врезался эпизод с волшебником в малиновой мантии. В лесу я часто набредал на одно и то же место, густо заросшее невысокой зеленой травой. Это был тимьян, тот же самый, что рос на заднем дворе нашего дома. Поэтому моя мантия всегда пахла тимьяном, а в кожу на пальцах въелся его горький островатый вкус.Я не любил урок защиты от темных искусств, потому что мне не нравился учитель и не нравился сам предмет. Темные искусства, по-моему, интересны, но лишь потому, что с их помощью можно заставлять людей делать все, что тебе захочется, можно запугивать и управлять рассудком. Однако защита от них – полная чушь для гриффиндорцев.У меня не было друзей. Меня не мучили, не дразнили, не издевались, но обходили стороной. Я казался им странным, я был замкнут, и со мной никто не хотел общаться. Мне это не было в тягость, потому что все детство я жил так.На пятом курсе я впервые применил Круцио. Парень ужасно бесил меня. Он старался мне досаждать – раньше никто так не делал. Ему говорили, что я псих, что незачем меня трогать. Но я ему не нравился. Ему не нравилось все, что я делал, ему не нравилось, что я вообще существую. Такие как он не слушают ничьих советов. Они, как правило, тупы и склонны считать себя сильнее всех. Этому парню просто нужно было найти источник, в который он мог бы спускать всю свою отрицательную энергию. Он был напористым, не упускал случая поиздеваться. Однажды он разбил мне нос из-за того, что я съязвил какую-то мерзость про его мать в ответ на оскорбления. Он был сильнее меня физически. Но я не собирался этого так оставлять. Я заманил его в пустой класс и швырнул заклятьем (Круцио – единственное, что меня заинтересовало из скучных лекций учителя защиты от темных искусств). Парень бился в конвульсиях, визжал, его глаза закатывались, показывая мне белки. Изо рта его стекала слюна, все тело извивалось в судорогах.Я получал удовольствие. Я мстил. Я самоутверждался.Когда в класс вбежала МакГонагалл, я уже опустил палочку, мои уши заложило от поросячьего визга этого урода. Он неподвижно лежал на полу, под ним растекалась мерзкая мокрая лужа (я скривился от отвращения), по белым щекам катились слезы, он изредка всхлипывал, вздрагивал и задыхался, давясь собственными слюнями, слезами, соплями.МакГонагалл долго вопила потом в своем кабинете, мне опять заложило уши. У меня были большие проблемы, меня таскали по судам, по колдомедикам. Но что интересно, после трех месяцев сумасшествия и двух недель в изоляторе меня вернули в Хогвартс. Даже не исключили.Тогда я окончательно переселился на мой чердак. Парень больше не приставал ко мне. Со мной вообще никто не разговаривал, даже учителя на уроках не заваливали, грозя «троллями». Говорят, что самое ужасное – это равнодушие. Будто лучше уж ненавидеть, призирать, только бы обращать внимание. Но мне было все равно. Я был спокоен. Никто не совершал поползновений в мою сторону. Никто не лез в мою жизнь, не отвлекал от спокойствия.На шестом курсе в подростковых эротических снах мне начала сниться блондиночка-гриффиндорка с сиськами. Она вела себя очень раскованно и, в общем, развратно, что способствовало стабильному утреннему стояку.Надеяться, что она переспит со мной по доброй воле, не было смысла, поэтому после недели таких снов я затащил ее в пустой класс. Просто взял под локоть и, не слушая вопросительных возгласов, втолкнул, заперев заклятьем дверь и наложив на гриффиндорку Силенцио.Она вырывалась, царапалась, беззвучно кричала, но я связал ей руки и положил на живот на парту. Сорвал с нее юбку и тупо выдрал, оставляя на бедрах синяки от моих пальцев. Я был груб, неосторожен, я утолял свое животное желание, ничего больше, просто надо было прекратить эти сны, они сводили меня с ума, выбивали из колеи. По щекам гриффиндорки градом катились слезы. Это был ее первый раз, такой отвратительный первый раз, который она ни за что не сможет забыть, если не применит Обливиэйт.Я задохнулся, наваливаясь на нее и оставляя на ее обнаженной пояснице свое липкое возбуждение. Потом развязал ей руки и смотрел, застегивая ширинку, как она валится на пол, как лежит, задыхаясь и беззвучно рыдая. Ее глаза были красные от слез, ее щеки были красные от негодования, ее губы были красные от крови.Я сплюнул на пол – не такой она мне снилась. Силенцио снимать не стал, открыл дверь и ушел, оставив ее в кабинете.После этого сны прекратились.На следующий день меня опять потащили по судам и врачам. У девчонки оказался влиятельный папашка, так что меня упекли в Азкабан в камеры для несовершеннолетних и исключили из Хогвартса.Мама ничего не могла сделать, да, в общем-то, и не хотела. Она иногда забывала приносить мне передачки, приходить на свидания. Я замечал, что она похудела, поплохела, от нее несло перегаром. Мамаша начала пить, в личной жизни удача к ней так и не пришла. Она постоянно ныла, жаловалась, совершенно не интересуясь моими проблемами. Говорила, что болеет, что колдомедики что-то нашли у нее, постоянно стонала, что ей немного осталось.Я не слушал. Молча поедал мерзкий луковый суп, который склизкой липкой массой обволакивал мои внутренности. Привкус тимьяна из него пропал.Я сидел в тюрьме год, пока мне не исполнилось семнадцать, потом меня хотели перевести во взрослые камеры, но дело пересмотрели и замяли.Я не чувствовал вины, меня не грызла совесть, просто осталось горькое ощущение потерянного из-за ерунды лишнего года в Хогвартсе.