Глава 3 (1/1)

После того как я вышел из Азкабана, я снял комнату в Лютном переулке у какой-то девчонки, по видимому, только вчера закончившей Хогвартс. Ее глаза сияли невинным светом, тонкие запястья то и дело теребили край фартука. И что ее занесло в такое место?Оказавшись на свободе, я буквально задыхался, глотая полной грудью воздух. Я чувствовал себя всемогущим, мне казалось, я могу летать. Я мог идти туда, куда захочу, делать что захочу и вести себя как угодно. Никто не ограничивал меня, разве что закон, но об этом я не думал.Однако тут же остро встала проблема выживания. Выживание заключалось в утолении самых обыкновенных потребностей: поспать, поесть, купить куртку. А денег не было.Девчонке я наврал, обещая платить каждый месяц без задержек и конфузов. Глядя в ее доверчивые глаза, врать было еще легче, чем глядя в строгие глаза какого-нибудь хогвартского преподавателя.В первое время я крал кошельки, вспомнив свою любимую детскую забаву. Однако оставаться незамеченным взрослому парню, к тому же, выглядевшему как преступник, было стократ сложнее, чем маленькому мальчику в рваных ботинках с развязавшимися шнурками. Поэтому меня поймали и побили (я как раз пытался украсть набитый галеонами мешочек у одного толстого волшебника). Волшебник, оказывается, был министерским служащим, и у него были «собачки».«Собачки» меня изрядно «покусали». Наивная девчонка, что сдавала мне комнату (все никак не мог запомнить ее имя), вытирала мне кровоточащий сломанный нос своим белым платочком с вышитыми на уголке инициалами. (Кажется, там было вышито «О. С.», я не помню). Порезанные вены я сам себе перевязал. Потом девчонка вспомнила, что она волшебница. Я даже разрешил ей вправить мне нос. Она долго гордилась собой. Все не мог понять, почему называл ее девчонкой, ведь я сам был едва ли старше ее.Возможно, мне стоило с ней замутить, тогда она была бы менее требовательна к оплате комнаты. Но мне скучно было смотреть в ее наивные глаза, скучно следить за ее покачивающейся при походке хрупкой фигуркой. Не то чтобы у меня было много опыта, и я мог выбирать себе девушек поинтереснее. Опыта у меня не было совсем, за исключением одного изнасилования, за которое я просидел полтора года в Азкабане. К тому же, семнадцать – самое время влюбляться, крутить романы, кидаться с крыши…Но это было не для меня. Все эти розы-слезы, сопли-слюни.И она это чувствовала, начала считать меня ненормальным (раньше это было почти нежное «странным») и злилась, потому что за три месяца я еще ни разу не оплатил проживание в комнате.А на что я жил, спросите вы. Ах да, моя мать умерла в тот же день, когда меня окончательно выпустили из тюрьмы. Колдомедики сказали, что от избытка алкоголя в крови. И чтобы хоть как-то прокормить себя, я продавал наше имущество. Но надолго этого хлама не хватило.Однажды девчонка закатила настоящую истерику насчет оплаты комнаты. Она кричала, тыкала в меня пальцем, оскорбляла, грозила, что выселит. Я лениво бросил ей, чтобы убавила громкость. А она завизжала на высокой ноте, что завтра ко мне «в гости» придет ее брат и «сотрет меня в порошок». Я фыркнул и лег спать.Однако на следующий день действительно пришел ее брат. Они были очень похожи. Оба хрупкие и маленькие, оба с красивыми наивными глазами. Но ее брат выглядел более диковато и, казалось, мог за себя постоять.Он влетел в мою комнату, едва не сняв дверь с петель. Перед этим они громко перешептывались в коридоре. Он запрещал ей входить, а она говорила, что он опять может натворить что-нибудь «незаконное». Парень был примерно моего возраста, может, чуть старше. Он сразу повысил голос, предъявляя мне обвинения, которые мне вчера проорала на ухо его сестрица. Я лениво парировал, медленно поднимаясь со стула и доставая палочку из кармана как можно незаметнее. Парень тоже постепенно перешел на визг, видимо, это было семейное. А я ляпнул, что переспал с его сестрой и изменил ей, поэтому она бесится.Он в мгновение ока взбесился и кинул в меня заклятьем. Несколько секунд мы метали по комнате искры, которые то и дело рикошетом отлетали от стен, и нам приходилось нагибаться. А потом он выкрикнул что-то непонятное, и я среагировал просто – поставил щит.Заклятие отлетело ровно в того, кем было запущено. Парень выронил палочку и замолчал. Зрачки его расширились, рот приоткрылся в безмолвном крике. Он напряг пальцы, глядя на свои руки. Я не мог понять, что происходит. Потом он принялся судорожно расчесывать грудь, будто его одолело заклятье Чесотки, разорвал мантию. Та начала медленно темнеть от крови. Глаза парня то и дело закатывались. Я не двигался, в ужасе глядя на происходящее. Потом кожа на его руках начала отслаиваться и лоскутами падать на пол с омерзительным шлепком. Парень истошно заорал. Я почувствовал, как волосы на моей голове поднимаются. Кожа на его лице тоже начала клоками слезать, кровь сочилась, заливая шею, капая на пол. Мой завтрак подскочил из желудка обратно к горлу. Я рванулся к окну, распахнул его, и меня вырвало на улицу. Еще пару минут я висел в окне, вдыхая свежесть улицы после дождя и пытаясь не слушать булькающие гортанные вопли из комнаты.Вернувшись, я лицезрел кучу ошметков кожи, мяса (чего еще?), вперемешку с окровавленной тканью. Меня снова стошнило, на этот раз на пол.Пытаясь не смотреть на то, что осталось от парня, пустившего в меня неизвестное мне заклятье, я левитировал за пару минут все свои манатки в потрепанный чемодан и трансгрессировал в неизвестном направлении. В последний момент я увидел испуганные наивные глаза девчонки, которая пыталась заглянуть в комнату, приоткрывая дверь.Последующие годы моей жизни не были ничем примечательны, я скитался, едва наскребая себе на существование жалкие кнаты. Я ненавидел жизнь. В девятнадцать даже подумывал о самоубийстве, но не смог, потому что слишком малодушен. Мне было скучно везде, я не мог найти себе дела, не понимал своего предназначения, не мог разгадать смысла моего существования, не мог найти себе стимул к жизни. К тридцати годам я начал подумывать, что у меня нет предназначения, что я живу как таракан, просто для того, чтобы кого-то бесить.Потом пришел Вольдеморт. Я заметил лишь то, что стало меньше наивных и больше испуганных. Мне было проще занять «плохую» сторону. Не из интереса. Просто чтобы не идти против сильных, просто чтобы не погибать бессмысленно, чтобы не пропагандировать того, что меня самого не убеждает. К тому же, я был трусом и настоящим подонком.Я записался в егеря. Ловить грязнокровок, прячущихся от трибунала, было куда интереснее, чем прозябать в моей замшелой комнате, что я снимал недалеко от своего старого дома, протирая стаканы в никому не нужном баре, хозяин которого нанял меня лишь для того, чтобы почувствовать себя богатым.Егерем я даже пытался самоутверждаться, в моей «команде» (если так можно сказать), были одни дегенераты. Вервольф, не умеющий себя контролировать, жирный придурок, не имеющий понятия о том, как сварить самое простое зелье, что изучают в Хогвартсе, да еще парочка безвольных тупиц. Я стал кем-то вроде главаря, мог понукать ими, потому что завоевал их доверие силой, словно в животной стае. Я был умнее, больше знал, мог придумать элементарный план, у меня неплохо получалось командовать и в заклинаниях было больше опыта (я часто ввязывался в какие-нибудь идиотские ситуации с искрометанием и воплями). Деньги были небольшие. Но больше, чем я зарабатывал помощником бармена. Пожиратели смерти не упускали возможности похвастаться званием, говорили, что хорошо живут. Я завидовал им, но только сам с собой. А в ответ я научился искусно язвить.Потом был Гарри Поттер, который всех спас, убил Вольдеморта. Я не знал, хорошо это или плохо для меня. Потом снова залы суда, переполох, шум свет. Я помню отрывками… А потом тюрьма. На этот раз я пришел сюда, как к себе домой.А знаете, здесь даже лучше, чем в моей комнате. Я, наверное, сойду тут с ума. Максимум протяну еще около года. Может быть, два. Но я уже говорил, что малодушен. А дементоров они так и убрали, как этого Поттер ни просил.Конец.