4. Кинжал и ожерелье (1/2)

Алые розы этой весной цвели необыкновенно буйно. Особенно в этом уголке сада, немного запущенном из-за удаленности своей от дворца. Сюда теперь редко кто-то заходил, и садовники в последнее время своими обязанностями слегка пренебрегали. Во времена прежнего короля за такое можно было дорого поплатиться, Ричард был до крайности щепетилен в отношении внешнего вида своих резиденций. Как и вообще насчет всего внешнего, чему полагалось или быть красивым, или вовсе не существовать... У нынешнего же короля были совсем другие заботы, поэтому в отдаленных частях сада некогда аккуратные кусты теперь топорщились молодыми побегами, а розы, красные, белые и палевые, разрастались далеко за пределы своих прежних владений. Но красных было больше всего.

Принц Генрих бродил по дорожкам, бессознательно обрывая с кустов тонкие веточки. В бытность свою лордом Монмутским и гостем этого дворца он часто сюда приходил. Кусты тогда были подстрижены идеально ровно и плотно, на французский манер. Можно было пройти всю аллею, прикасаясь к ним рукой, и не обнаружить ни одного лишнего сучка или листика. Генрих редко гулял по дорожкам сада – обычно по траве по другую сторону кустарника. Здесь можно было побыть одному и почувствовать себя почти свободным. Тогда и сейчас. В те дни здесь любила гулять и маленькая королева. Генрих наблюдал за ней, вернее, за едва уловимым мельканием ее платья и светлых волос сквозь просветы между листьями. И она знала, что он за ней наблюдает. И что знает, что она это знает. Но в этом все-таки не было ничего плохого, потому что они были еще слишком дети. И хотя девочка-королева, как истая француженка, с колыбели грезила о поклонниках и флирте, юный лорд Монмут помышлял лишь о рыцарской любви и вассальной преданности.

О любви он в те времена знал лишь из украдкой читанных рыцарских романов, в которых настоящая дама сердца всегда была недосягаема: либо замужней, либо принявшей монашеский постриг. Но обладание предметом страсти не могло идти ни в какое сравнение с преклонением перед ним. Подобная любовь избавлена от плотских стремлений, а значит, нет в ней и греха. Читая «Тристана и Изольду», он не умилялся страданиям влюбленных, его больше возмущала измена долгу. И как можно было променять будущее вечное блаженство на мимолетнее наслаждение здесь, на земле?..А любить свою королеву это все равно, что любить нечто божественное и неземное. Ведь король почти воплощение Бога на земле, значит и королева – воплощение небесной Царицы. Он мало размышлял об этом в детстве, просто принимал существующий порядок вещей как нечто вечное, изначальное и нерушимое. Король считался Божьим избранником, воплощением высшей силы, о которой не пристало задумываться и рассуждать. Миропомазание было актом прикосновения Творца к смертному человеку, наложением на его чело тайной печати, навсегда отделяющей его от простых смертных, чей долг был – служить и повиноваться ему. Мятежники и бунтовщики против королевской власти проклинались самим Богом, и это было правильно. Так он думал всегда, и сам клялся в верности своему королю, благоговея и испытывая священный восторг, и солнечными летними днями мечтал только о подвигах во славу своего короля (и королевы) и о том, чтобы с честью исполнить свой долг и не запятнать себя изменой или трусостью…

Ничего не изменилось вокруг, небо было таким же ясным, все так же светило солнце, и так же нежно благоухали розы, как и четыре – неужели всего четыре? – года назад. И все-таки мир перевернулся, и уже ничего не казалось незыблемым и вечным, кроме, разве что, самого неба. Но небо было слишком высоко, а на земле творились вещи странные и не всегда праведные. Теперь его собственный отец считался помазанником Божьим, а прежний король, которому они оба приносили обеты верности, окончил свои дни в темнице. И ему самому предстоит быть королем, пусть и не скоро. Возможно, предстоит, если парламент окончательно утвердит акт о престолонаследии, и если он не сгинет в одном из мятежей или не станет жертвой очередного заговора, которыми уже никого нельзя было удивить…Принц раздраженно тряхнул головой, отгоняя эту мысль, как назойливую мошку. Как бы ни терзали его самого сомнения в своих правах на престол, но не людям судить об этом. Пути Господа неисповедимы, и каждый, кто не приемлет его волю – мятежник, в этом он не допускал сомнений. Если по каким-то своим, одному Ему ведомым причинам Господь возложил заботу о стране на их с отцом плечи – он будет нести эту ношу, как бы тяжела она не казалось. И никому не позволит усомниться в его правах, ответ о которых он даст только Богу. А бунтовщики и заговорщики будут повержены и здесь, и в Уэльсе, куда он был этой весной назначен командующим. Хотя эта должность была скорее почетной – вся реальная власть находилась пока у его «наставника», Генриха Перси, доблестного Хотспера… Но когда-нибудь ведь это кончится, не вечно же он будет подмастерьем в собственном княжестве! Он и приехал в Англию для того, чтобы поговорить с отцом о расширении своих полномочий. Король обещал подумать, и пока оставалось удовлетвориться таким ответом.Генрих свернул на широкую аллею, ведущую к дворцу, и замедлил шаги. В последнее время он старательно приучал себя к плавным, исполненным достоинства движениям, к величавой неторопливой походке, как и подобает будущему королю, но бурная энергия перехлестывала через край, и ему необходимо было иногда вдалеке от посторонних глаз пробежаться по дорожкам в запущенном уголке сада. Почувствовать себя на несколько минут свободным, как в детстве, когда мир был отчетливым и ясным, этикет не сковывал движений, а мрачные мысли не тяготили голову и сердце принца, еще не перешагнувшего рубежа, который отделяет подростка от взрослого юноши. Полудетская хрупкая грация еще сквозила иногда в его движениях, скрытая мужественной сдержанностью, с которой он заставлял себя держаться, усмиряя природную порывистость и жизнерадостность.

Впрочем, в последнее время жизнь не баловала радостями, а в залах и галереях дворца не было необходимости смирять порывы – их полумрак холодной тяжестью ложился на плечи, несмотря на жаркий день. Солнце проникало сюда лишь небольшими порциями сквозь узкие высокие окна. Дверь, которая вела с галереи в анфиладу залов второго этажа, была такой тяжелой, что даже Генриху приходилось прикладывать некоторое усилие, чтобы отворить ее, а его младший брат Хэмфри и вовсе не мог в одиночку сдвинуть дубовую, окованную железом створку. Генрих смутно припоминал, что раньше этой двери здесь не было. Наверно она появилась совсем недавно в ходе последних работ по переустройству дворца. Королевские резиденции становились все более укрепленными и неуютными...

***Сегодняшний обед протекал в молчании, лишь изредка прерываемом скупыми словами - так бывает в присутствии важного, но не слишком желанного гостя. Однако за столом присутствовали лишь самые близкие члены семьи: сам король, его жена, дочь и четверо сыновей. Впрочем, принц Генрих приехал из Уэльса лишь на днях и надолго задерживаться не собирался, а жена короля не была матерью ни его сыновьям, ни младшей дочери, хотя успела уже дать жизнь девятерым собственным отпрыскам.

Король Генрих Английский и герцогиня Жанна Наваррская вступили в брачный союз чуть больше года назад, будучи уже почтенными вдовцами, однако связь между ними началась гораздо раньше, еще в бытность Генриха изгнанником во Франции. Нет, между ними не вспыхнуло бурной страсти, скорее их связывали глубокое взаимопонимание и нежность. Брак был из счастливых, несмотря на то, что официально считался союзом строго политическим. Новая королева Англии уже не блистала красотой, фигура приобрела некоторую грузность, кожа утратила былую свежесть и гладкость, лица коснулись первые морщинки, но исполненная доброты и нежности улыбка и взгляд живых умных глаз невольно располагали к себе. Неизвестно, как сильно тосковала королева по своим оставленным во Франции детям, но и для детей английского короля она старалась быть заботливой и любящей матерью. Они платили ей сначала почтительностью, но со временем между ними возникла искренняя привязанность. И лишь старший принц отгородился от нее стеной ледяного отчуждения, которое невозможно было растопить никакими усилиями...

Принц Генрих казался полностью погруженным в свои мысли. Он даже почти не притрагивался к еде. Взял кубок с вином, но не сделал ни глотка и вот уже несколько минут пристально вглядывался в кроваво-красную поверхность напитка.

- Клянусь тебе, Генрих, - вдруг мягко сказала королева, нарушая гнетущее молчание, - я не добавляла яду в твой бокал…Тебе нет нужды поститься за этим столом.Она сказала это все с той же ласковой улыбкой, подавшись в его сторону, и попытавшись коснуться его руки, но Генрих в ответ пронзил ее холодным взглядом. И поставил бокал на стол.- Это же шутка, Гарри, - поспешно сказал принц Джон. - Хочешь, давай поменяемся бокалами.- Уж лучше я останусь без вина за обедом, чем без брата, - ответил Генрих и бросил на мачеху еще один сумрачный взгляд. – Это если вашему величеству угодно шутить.Томас, второй из братьев, усмехнулся.- Отравить можно не только вино. Мало ли блюд, в которые можно добавить яд? Если ты и в самом деле так этого бережешься, тебе придется совсем не есть.

Генрих не удостоил его ответом. Но демонстративно-небрежным движением локтя отодвинул тарелку, взял из вазы кисть винограда и стал отщипывать по одной ягодке, всем своим видом давая понять, что скорее останется голодным, чем прикоснется хоть к одному приготовленному кушанью.Это было уже чистой воды ребячеством и глупостью, Генрих сам это прекрасно понимал, но не мог себя пересилить. Повторный брак отца глубоко оскорблял и тяготил его, но с этим можно было как-то смириться, особенно будучи за много миль от дворца и счастливых молодоженов. Тяжелее было сейчас – вернуться и застать здесь полнейшую гармонию, возникшую в его отсутствие. Он никогда не был так уж близок с отцом, да и с Томасом все чаще возникали нелады. Слишком уж незначительная разница было у них в возрасте, ровно год, и невинное соперничество, начавшееся еще в детстве, с возрастом все более походило на неприязнь. Генрих в детстве был всеобщем любимцем, дед, бабушки и дядья уделяли ему слишком много внимания в ущерб Томасу, а вот отца он почти не видел. Зато теперь Томас стал любимцем короля, отношения которого со старшим сыном оставались прохладными. Но если раньше соперничество между братьями свелось бы лишь к спору о наследовании земель и имущества знатного лорда, то теперь на кон было поставлено нечто несоизмеримо большее. Иногда Генриху казалось, отец сожалеет о том, что его первенец не Томас, и ему становилось зябко от таких мыслей. В том же, что его брат горько сожалеет, что не родился первым, он был почти уверен…

Но Бог с ним, с Томасом, а вот младшие – в их любви и преданности он никогда не сомневался. Никогда не шло никакой речи о соперничестве между ним и Джоном и, тем более, Хэмфри. Сначала они были просто малышами, которых нужно было оберегать и опекать, тогда как сам он был почти взрослым, а когда он действительно стал взрослым, они еще оставались детьми. Хотя Джон уже почти юноша, вполне способен разделять его дела и помыслы. И с новоприобретенной мачехой они поначалу были так же холодны и высокомерны, как и он – до его отъезда в Уэльс так и было. А теперь заискивают перед нею, кто их знает, может, из страха перед отцом, а может, и в самом деле привязались к ней…

Он своими ушами слышал, как девятилетняя Филиппа назвала ее матушкой, и ему это было, как нож в сердце. Филиппе, конечно, это было простительно, настоящей матери она никогда не знала, первая жена Болингброка умерла при ее рождении. Филиппа не могла ее помнить и тосковать о ней, не могла ее любить, но девочке так нужна мать, и юная принцесса неосознанно тянулась к мачехе, которая казалась заботливой и доброй. Но как можно забывать ту, кто дала тебе жизнь, свою жизнь потеряв при этом, думал Генрих. Может, поэтому он никогда не любил Филиппу так сильно, как другую сестру, Бланку: не мог избавиться от мысли, что не будь ее, может быть, мать была бы жива до сих пор. Их настоящая мать, а не эта женщина, чужая, несмотря на ее льстивые улыбки… Вот Бланка тоже совсем не помнила родную мать, но разве она смогла бы от нее отречься? Он был уверен, что нет. Сейчас уже невозможно было узнать точно, Бланку около года назад сосватали и увезли в далекое германское княжество на берегах Рейна, но он слишком хорошо знал ее, чтобы предполагать иное. Но ведь и братьев, он, как ему казалось, хорошо знал, так что же теперь с ними происходит?..

Братьев же беспокоило, что происходит с самим Генрихом, который всегда был таким приветливым и веселым в их обществе. Но сейчас что-то изменилось, Генрих вернулся из своей поездки в Уэльс повзрослевшим, помрачневшим и каким-то чужим. Смотрел вокруг исподлобья и за эти дни ни разу не улыбнулся. Хэмфри, остро чувствуя ту неприязнь, которая не исчезала между мачехой и старшим братом, переживал сильнее всех. Ему, от природы ласковому и мягкосердечному хотелось, чтобы окружающим любили друг друга и были друг к другу добры – хотя бы в семье. Джону хотелось того же, но он был уж слишком взрослым и умным, чтобы на это всерьез рассчитывать. Он всегда и во всем поддерживал Генриха раньше, был его верной тенью. Не из страха или недостатка ума, а потому что считал это единственно правильным. Но сейчас он всей душой чувствовал, что самый любимый брат и самый близкий человек не прав, однако сказать ему об это мне решался.

Королева же если и была огорчена происходящим, улыбалась по-прежнему безмятежно, но, возможно, лишь король понимал, как тяжело дается ей эта безмятежность.- Мне не по душе как ты себя держишь, - сказал он сыну.- Почему? Я недостаточно почтителен?Принц говорил так спокойно, что казался полностью равнодушным. Но король уже слишком хорошо знал, что за внешним спокойствием его старший сын умеет прятать любые чувства. Принц редко мог допустить себя до откровенной непочтительности или дерзости, но от его презрительного спокойствия становилось не по себе. Высокомерие в своей крайней форме неотличимо от смирения.

- Думаю, Гарри немного обижен, - снова подал голос Томас. – Но его досаду легко понять…Принц Генрих взглянул на него с некоторым интересом, ожидая продолжения.- Его предполагаемый брак с дочерью бургундского герцога не состоялся, да и помолвка с французской принцессой расстроилась. Ему, должно быть, кажется, что ты должен был устроить его счастье прежде своего...

В последнее время Томас взял обыкновение поглядывать на старшего брата несколько свысока, и Генрих смутно догадывался, в чем причина. Недаром тот завел разговор о браке... Но каждая нелепость должна иметь предел. Особенно если этой нелепостью пытаются скрыть истинные причины раздора.Король облегченно рассмеялся. Эта тема для беседы была привычной и безопасной.- Что ж, если дело только за этим... Однако стоит ли торопиться в столь серьезном вопросе?.. В таком деле нельзя допустить неосмотрительности и принять поспешное решение. При заключении подобного союза на первом месте должна стоять возможность приобретения надежного и могущественного политического союзника...

- Тебе легко советовать, - с мягкой укоризной сказала королева, - когда ты сам уже повторно вступил в брак. Но согласись, гораздо более пристало тебе подумать о невесте для сына. Его высочество в том возрасте, когда более всего занимает вопрос о женитьбе...

Генрих коснулся кончиками пальцев переносицы, как будто подобные глупости его порядком утомили.- Просто не передать словами, как это СЕЙЧАС меня занимает. Ты прав, Томас, я бесконечно сожалею об утраченных возможностях. Особенно о французской принцессе…

…Об этой помолвке разговоры шли уже тогда, когда самой нареченной еще не было на свете, и Генрих втайне надеялся, что родится все же мальчик. Он в те дни еще не оправился от неудачного сватовства к Изабелле, вдове Ричарда. Его до сих пор начинало знобить при воспоминании об этом разговоре и том потоке ненависти и презрения, который излила на него при встрече низложенная королева. Девочка, младше его самого, в которую он совсем еще недавно был тайно по-детски влюблен. Но после прощального разговора с нею он не только исцелился полностью от этой влюбленности, но и от всякой влюбленности вообще. На очень долгое время. Особенно во французских принцесс… На его счастье, Катерина хоть и родилась девочкой, но дальше переговоров дело не продвинулось.- Вообрази только, какое это было бы венчание... – сказал он, обращаясь, как будто к одному только Джону. - Кто-нибудь такое видел? Невеста в зыбке перед алтарем... Как трогательно. Но на что только не решишься ради возможности приобретения надежного и могущественного политического союзника...Джон, растерявшийся от внезапного к нему обращения, не нашелся, что ответить, и лишь натянуто улыбнулся.- Как будто у нас и без того мало ТАКИХ союзников, - проговорил Генрих так медленно, как будто каждое слово давалось ему трудом. – Пользы же от них…Генрих не смотрел на королеву, произнося это, но всем было ясно, что он имеет в виду именно ее.- Ты еще не в состоянии об этом судить, - мрачно ответствовал король.

По лицу принца промелькнула едва уловимая гримаса, которая могла выражать как неохотное согласие, так и пренебрежительную усмешку. Но взгляд был все таким же бесстрастным. Оставив без ответа слова короля, он задумчиво вертел на пальце рубин в серебряной оправе. На другом пальце поблескивал в лучах солнца коронационный перстень с гербом принца Уэльского. Генрих старался сосредоточиться на том, как солнечные искорки вспыхивают в изгибах гравировки, подавляя закипающее в душе бешенство. Не ему судить, конечно. Если кому-то сейчас нужны мощные союзники и военная поддержка, то именно ему. Это ему через несколько дней возвращаться в Уэльс, вернее на его границы. На границы страны, которая на бумаге принадлежала ему и королю, но на деле находилась в руках мятежников. И этот перстень на его пальце был словно горькая насмешка, постоянное напоминание о том, что титул он носит не по праву. А если превратить в насмешку титул принца, долго ли до того, чтобы обратить в ничто и титул короля? Отец как будто не понимает или не хочет понимать, что если не подавить мятеж на окраинах государства, он неизбежно продвинется за их приделы, в самое сердце страны, и тогда от него уже не спастись за дубовыми дверями...- Когда ты возвращаешься в Уэльс? - спросил король, пытаясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, но все равно получилось слишком резко. Королева посмотрела на супруга с упреком.- Возможно, завтра, - ровным голосом ответствовал принц, не повернув головы в его сторону. – Полагаю, здесь мне больше нечего ожидать.- Там ведь могут какое-то время обойтись без тебя… - произнес король, смутно сожалея о своей неприветливости.- Даже слишком хорошо смогут, - ответил Генрих нахмурившись. – Я там не так уж нужен… Вовсе не нужен. Но Уэльс нужен мне… Нам.- Поступай, как знаешь, - пожал плечами король.- О, благодарю, что ХОТЬ В ЭТОМ мне позволено решать самому...- Я знаю, ты разочарован, ты не получил того, зачем приезжал. Но пока рано заводить речь о том, чтобы объявить тебя полновластным вице-королем Уэльса. Дай мне время, и я обдумаю, как здесь лучше поступить. А пока, быть может, у тебя есть другие просьбы?

- Могу я взять с собой Джона? – быстро спросил Генрих.

Джон встрепенулся и даже подался вперед в ожидании ответа. Поехать куда-то с Генрихом это было верхом его стремлений. С Генрихом, который никогда не обращался с ним, как с ребенком, никогда не баловал, как Хэмфри, а своей суровостью и требовательностью подчеркивал равенство между ними. И Джон, понимая, насколько он все же уступает брату, мечтал доказать, что достоин его доверия...

Однако король покачал головой.- Джон еще слишком молод.

- Не моложе, чем я, когда ты взял меня в Шотландию... – возразил Генрих упрямо. - И в Уэльс в первый раз.- Ты был там со мной, - заметил король веско. – Всегда мог рассчитывать на мой совет и поддержку. Нет, Джон еще дитя. Случись что, он и меча не удержит. Ему еще стоит посидеть дома и поучиться. А вот Томасу самое время набираться опыта.

Джон отвернулся, чтобы скрыть разочарование и обиду, от которой почти задрожали губы. И в самом деле, Генрих в его годы уже командовал отрядом во время похода на Шотландию, а он до сих пор считается чуть ли не младенцем. Да, он уступает старшему брату в силе и ловкости, но не настолько, чтобы, как говорит отец, не суметь за себя постоять при случае… Но вслух он так и не осмелился ничего возразить.Генрих сразу поскучнел. Видно перспектива отправляться куда бы то ни было с Томасом не очень грела ему душу. Да и по виду Томаса нельзя было сказать, что он рад этой затее. С одной стороны «сидеть дома и учиться» ему уже было явно не к лицу. С другой – он предпочел бы, чтобы отец отправил его в собственный поход, и не пришлось подчиняться Гарри. О том, что рано или поздно все равно придется ему подчиняться, Томас старался пока не думать. Кто знает, что там еще будет. В отличие от старшего брата его не тяготили мысли о непредсказуемости и непостижимости Провидения, он рассуждал более рационально. Все может случиться, и нужно быть к этому готовым. Когда-то могущественный Ричард был свергнут и убит, а никому неизвестный ранее дворянчик Оуэн метит теперь в принцы и короли Уэльса. И насчет того, кто будет следующим королем Англии ничего, совершено ничего неизвестно. Генрих хоть и носит титул принца, но его права на престол парламентом еще не утверждены, да и права отца на корону под вопросом. Томас не терзался вопросами о причинах прошедших событий, его гораздо больше интересовали события грядущие. И к ним следовало быть готовым.

- Не думаю, что там он наберется опыта, - сказал, наконец, Генрих. - Мы ведь не предпринимаем никаких решительных действий. Даже не решаемся продвинуться вглубь страны дальше Шропшира. Вот если бы это зависело от меня...Король жестом прервал его.- Я понимаю, что тебе как можно скорее хочется избавиться от опеки... Даже такого прославленного воина как Перси. Хочется самому принимать решения. Но сейчас это невозможно. Ты еще слишком молод. И в отличие от Хотспера еще не показал себя в деле на поле битвы. А Перси не только отважный воин, но и мудрый политик. В Уэльсе благодаря его переговорам от нашего имени удалось избежать многих бед…- Что-то я не вижу, к каким результатам приводят его переговоры, - угрюмо возразил Генрих. - Мятеж все не затихает, говорят, Оуэн всерьез подумывает о том, чтобы короноваться. А еще говорят...- Хватит об этом, - отрезал король.- ...Что он хочет заключить союз с бретонцами и французами против нас, - принц как будто не слышал. - И призвать под свои знамена ирландцев и шотландцев. Потерю Уэльса, как ты говоришь, можно пережить - но что если Глендауэр не удовольствуется Уэльсом? И придет войной на наши земли?- Тогда и будем думать, - ответил король раздраженно.- Тогда об этом думать будет поздно. Надо сокрушить его сейчас.

- Скоро все переменится, - возразил король. - Этой земле нужна твердая рука. Ужесточение законов в Уэльсе скоро принесет свои плоды.- Да... - усмехнулся Генрих. - Законы есть. На бумаге. И мятежники в Уэльсе тоже есть. Они там, а законы здесь. Одно другому не мешает, не так ли? - Давно сдерживаемый гнев внезапно прорвался, он повысил голос, в упор глядя на отца. - И где же эти законы будут действовать, на тех жалких клочках земли, кои нами еще не утрачены? Много же пользы принесут они там. Да и надолго ли мы их удержим?.. И для чего тогда мне возвращаться в Уэльс, если ты здесь, а Перси там лучше с ним управляетесь? Для чего я там нужен? Быть пешкой в чужой игре?Долготерпение не относилось к числу добродетелей короля. К тому же он был даже рад тому, что сын открыто проявил непокорность, теперь можно было высказать все что накипело на душе за эти дни. Он хлопнул ладонью по столу, обрывая принца...- Генрих! – воскликнула королева предостерегающе, приподнимаясь в кресле.

Ослепительно сверкнуло ожерелье на ее шее, и они оба оглянулись на нее, не понимая, к кому из них она обращается. Но королева смотрела на мужа.- Разве можно осуждать юношу за излишнюю горячность и нетерпение? – спросила она. – Разве ты сам в его годы был иным? И почему ты не желаешь прислушаться к его словам: быть может, он не так уж не прав? Молодость не всегда безрассудна, но вот зрелость часто слишком осторожна. А Генрих для своих лет весьма рассудителен. Тебе стоило бы чаще прислушиваться к его мнению...Сказав это, она опустилась в кресло, вновь спокойная и исполненная светлого умиротворения. Ожерелье снова на мгновение вспыхнуло в лучах солнца, и королева, словно смутившись за свой внезапный порыв, машинально его оправила.

Генрих на протяжении всего обеда бросал украдкой взгляды на это ожерелье. Оно не было особенно ценным, разве что искусностью работы: кусочки лазурита, вправленные в серебро, составляли узор, похожий на цветки незабудки. Когда-то это ожерелье принадлежало его матери. Он хорошо его помнил, но думал, что оно давно затерялось. А может, хранится у кого-то из ее родственниц. Оказывается, нет, отец сохранил его у себя. Но не как драгоценную реликвию в память об умершей, а для того, чтобы передарить, словно безделушку, новой жене... При одной мысли об этом в горле вставал горький комок, а сердце заполнялось глухой злобой к этой женщине и никакая поддержка, никакое заступничество с ее стороны не могли этого изменить...

***Принц Генрих стоял возле узкого высокого окна, больше похожего на бойницу, и смотрел во внутренний двор замка, наблюдая за приготовлениями к отъезду. Он высунулся в оконный проем, пожалуй, дальше, чем это было необходимо – холодный и грубый камень стены больно впивался в грудь, но эта боль не могла вытеснить холод и тяжесть, которые поселились в его душе. Этот приезд домой принес лишь разочарование и новые обиды, которые придется затаить до поры, а потом или отмаливать, или вымещать на врагах… Если, конечно, у него будет возможность это сделать.

Он покуда еще не встречался со своим настоящими врагами лицом к лицу, и единственный, на ком у него возникало желание выместить гнев и обиду, был его наставник, Генрих Перси, юстициарий Уэльса. Тому полагалось обучать принца и помогать ему в управлении княжеством, однако это самое княжество нужно было сначала отвоевать, а Перси все чаще говорил о том, что Уэльс уже не вернуть, и с Оуэном нужно вести переговоры. И о том, что король должен сейчас все имеющиеся силы сосредоточить на защите и укреплении собственного трона. Принц цепенел от гнева, слушая эти речи, и думал, что забота об укреплении и защите трона совсем не дело Генриха Перси. Об этом больше пристало заботиться законному наследнику. А Перси пусть лучше побеспокоится о том, что является его прямой обязанностью – о защите границ и борьбе с мятежниками. Он уже много раз собирался сказать об этом своему наставнику, но каждый раз не мог решиться. Боялся увидеть усмешку на его лице при слове «законный». Но теперь хватит. Теперь-то он найдет, ЧТО сказать. Правда, отец приказал во всем слушаться Перси, но он не приказывал, по крайней мере, прямо, не предпринимать никаких действий, не спросясь его совета… К тому же, отец будет далеко…Генрих услышал шаги на галерее позади себя, но не обернулся. Все равно это был не Джон, а он только его хотел видеть сейчас, и в глубине души надеялся, что младший брат найдет его и придет хотя бы попрощаться. Но это была какая-то женщина, судя по шелесту платья, а значит, должна пройти мимо. Однако не прошла, свернула в арку, ведущую к окну, и остановилась позади него. И не уходила. Генрих обернулся, раздосадованный, и увидел королеву. Она стояла, глядя на него своим обычным, глубоко безмятежным и ласковым взглядом, за который ее так любили окружающие, и который так выводил из себя Генриха.- Я много думала сегодня, - сказала королева. – Чем же я тебя обидела? Почему со мной ты так неприветлив, что даже переносишь свою неприязнь на любящего отца и братьев? Думаю, я поняла.Генрих за последний год сильно вытянулся в росте и теперь был чуть-чуть выше королевы. Всего на какой-нибудь дюйм, но этого было достаточно, чтобы смотреть теперь прямо, и все же выше ее взгляда.- Все дело в этом? Не так ли? – она раскрыла руку, и в ней заискрились голубые цветы. – Ожерелье? Из-за него ты так угрюмо на меня взираешь?Королева старалась говорить мягко и спокойно, как всегда, но мрачный взгляд принца вызывал в ней невольный трепет и робость, и от этой робости голос звучал против ее воли высокомерно и резко. И во взгляде читался вызов.- Если оно тебе так дорого - возьми, - она протянула ему ожерелье. – Я его не присваивала, это подарок твоего отца. И этим мне ценен… но твоего расположения все же не стоит.

Наверно, она ждала от него в ответ каких-то слов, пусть не благодарности, но хотя бы согласия, намека на возможное примирение. Но Генрих ничего не сказал, только продолжал леденяще глядеть исподлобья. Потом порывистым движением взял, почти выхватил ожерелье из ее руки и, сжав в кулаке, пошел прочь, все ускоряя шаг, стискивая ожерелье так, что острые грани камней вонзались в ладонь, раздирая кожу почти до крови.

Королева растерянно смотрела ему вслед. И ЭТО будет королем, думала она. Небесные силы иногда словно насмехаются над людскими законами, по которым корону наследует непременно старший сын. Почему он, а не рассудительный и сдержанный Джон, не прямодушный Хэмфри, хотя бы не Кларенс, вспыльчивый, но преданный отцу... А что на душе и на уме у старшего принца, ведает, наверно, только Господь Бог. Впервые ей стало не по себе при мысли о том, что король может скончаться раньше нее. Она всю жизнь была любящей супругой и заботливой матерью, сохранив в глубине души наивную веру в то, что терпением и добродетелью можно все преодолеть. Даже зло. Но сейчас ее терпение столкнулось с другой добродетелью, которая ее саму считала злом и противостояла ей со всей беспощадностью сознания своей правоты. И не было выхода из этого замкнутого круга.

Но он скоро уедет, сказал она себе. Далеко и надолго, туда, где идет война, и кто знает, вернется ли. А они с королем будут безмятежно счастливы, живя одной семьей. Принц не сможет больше настраивать против нее младших братьев, а когда вернется – если вернется – ему придется принять свершившееся. К ней из Франции приедут, быть может, ее собственные дети, она заведет друзей и сторонников. И будет настоящей матерью детям короля. Они полюбят ее и не дадут в обиду. Они и сейчас очень добры к ней, особенно нежный и привязчивый Хэмфри. Именно он рассказал ей об ожерелье и предложил отдать его Генриху. И не его вина, что это ничего не изменило...

Хэмфри наблюдал издали за этой сценой и тоже понял, что ничего хорошего не произошло. Сам он только сегодня от Джона узнал о том, кому раньше принадлежало злополучное украшение, и рассказал королеве в надежде что-то исправить. Но все случилось не так, как он надеялся. Не выдержав, Хэмфри догнал брата и попытался на ходу взять его под руку, но Генрих оттолкнул его почти грубо. У него самого тут же дух захватило от стыда, раскаяния и жалости, но он не обернулся. Никто не должен был видеть его таким.