4. Кинжал и ожерелье (2/2)
Генрих продолжал идти, не глядя, почти переходя на бег, пока не оказался на западной крепостной стене замка. Резкий порыв ветра, налетевшего с севера, ударил в грудь и вмиг отрезвил его. Ветер дул со стороны Уэльса, и Генрих подставил ему лицо, чтобы стереть след непрошеных и недостойных принца слез. Потом разжал занемевшие пальцы и посмотрел на ожерелье своей матери. Он и не надеялся вернуть его, но Бог справедлив... И всегда поможет человеку получить то, что принадлежит ему по праву...
Генрих глубоко вздохнул, успокаиваясь. Решение окрепло в нем и стало целью. Теперь он знал, что говорить и отвечать, чтобы не получать в ответ язвительные улыбки от Перси и других советников, прикидывающихся друзьями, а за спиной наверняка плетущих заговоры. Пусть мятежники твердят о том, что у короля нет никаких оснований претендовать на северные земли, пусть так. Но у него – Генриха, принца Уэльского – это право есть. Он родился в Уэльсе. Его мать и бабушка происходили из рода древних валлийских королей и имели на эту землю прав больше, чем все Глендауэры и Тюдоры вместе взятые. Генрих не знал, сумеет ли его отец удержать трон и корону, не знал даже, насколько законны его притязания. Пусть Господь решает. Он не знал, суждено ли ему самому стать когда-либо королем. Но твердо знал одно – Уэльс он Оуэну не отдаст. Эта земля его по праву, а значит, Бог на его стороне. Он отвоюет корону Уэльса не ради отца, а ради матери и посвятит ее памяти свою будущую победу. А с этим ожерельем он не расстанется, пока не обратит в бегство всех мятежников и не вернет свои законные земли… И только став полноправным правителем своей страны, оставит ожерелье на ее гробнице… До этого дня он еще колебался, все ждал, надеялся: если бы только Бог дал ему какое-то знамение, чтобы он мог быть полностью уверен в истинности своих прав! Но сегодня понял – знамения можно прождать всю жизнь. Нужно начинать действовать, и если Господь на его стороне, он рано или поздно дождется знака свыше. И тогда всем сомнениям придет конец…***Знамения Генрих дождался спустя два года, в сверкающем весенней росой лесу на границе Монмутшира и Херефодшира. К тому времени он стал уже полноправным вице-королем Уэльса, а о Перси вспоминали лишь как о бывшем мятежнике, чья голова украшала ворота Йорка.В Херефордшир он направлялся после сражения при Гросмонте, окрыленный своей первой значительной победой, собираясь нанести очередной визит своей бабке, Джоан Эссекс. Там же находилась и ставка главнокомандующего. Пусть лично принц и не принимал участия в битве, но лорд Тальбот, командовавший войском в этом сражении, выполнял его прямые указания и наставления, потому Генрих считал, что вправе разделить с ним лавры победителя. И пусть до окончательного торжества английской короны в Уэльсе было еще далеко, и мало кто верил в это, но начало было положено.
Уже в пределах Херефордшира в поместье Алеллнсмор Генрих встретился с Джоном, который приехал навестить его и привез приветы от отца, братьев и друзей, следивших за успехами юного принца из Англии. Джон должен был сопровождать Генриха и в Херефорд, но братья задержались по дороге поохотиться, приняв приглашение молодой и радушной леди Гвенллиан Алеллнсмор, хозяйки поместья, которое процветало даже в этом разоренном войной крае. «Милостью Божией», как объясняла это сама леди Алеллнсмор или леди Гвен, как ее здесь называли. В отличие от большинства соседей ее имение до сих пор избежало разорения или даже обременительного постоя проходящих войск. Зато ей не раз доводилось принимать у себя в качестве гостей знатных особ, а теперь она удостоилась визита принцев.Леди Гвен в свои двадцать три года была не замужем, а поместье досталось ей в наследство от родителей. Она была умна, обаятельна, хороша собой, и кроме того, являлась большой любительницей соколиной охоты, а значит, приятной собеседницей для Генриха. Да и на другие темы леди Гвен умела говорить красиво и занимательно, особенно если дело касалось истории или древних преданий Уэльса, откуда она была родом... По ее словам имя ей дали в честь Гвенллиан ферх Гриффид, принцессы Дехейбарта, возглавившей триста лет назад восстание против норманнов, и казненной вместе с сыновьями после проигранной битвы. Валлийцы до сих пор слагали легенды об отважной принцессе, вдохновившей не одно поколение на борьбу с захватчиками.
Леди Гвен сама рассказала принцу Генриху эту историю, не смущаясь тем, что в ней воспевался героизм валлийцев. Она была уверена, он примет ее поступок за проявление женской наивности и прямодушия. Принц в самом деле выслушал рассказ вполне благосклонно, и Гвенллиан решила поначалу: это от того, что он, как истинный рыцарь, уважает любую доблесть, даже в стане врагов, но потом задумалась, а высоко ли он ценит своего противника, если даже легенды о былых воителях Уэльса не вызывают в нем никакого смущения? Он слушал их лишь как полузабытые сказки, которые к настоящему Уэльсу уже не имеют отношения. Но для самой Гвенллиан это отнюдь не было сказками. Она не только хранила в памяти легенды о древних королях Уэльса, она сама принадлежала к ним по крови...
***Леди Гвенллиан являлась побочной дочерью самого Оуэна Глендауэра, истинного принца Уэльского. Конечно, она никогда не пользовалась правами и привилегиями его законных детей, но все же отец позаботился о ней, а сторонники Оуэна из числа простых валлийцев почитали и уважали ее почти как настоящую принцессу. Но родственники и близкие друзья ее отца из валлийской знати никогда не давали ей забыть о том, что она незаконнорожденная, поэтому Гвенллиан перебралась подальше от них на границу с Англией, и не испытывала до сего времени никаких неудобств от такого соседства. То, в чем ей было отказано при рождении, она восполняла тем, что было щедро отмерено ей природой. Научившись очень рано извлекать выгоду из любого положения и умело манипулировать людьми, она жила в достатке и благополучии. До сих пор даже война ее щадила, обходила стороной. И, конечно, не только в везении или Божьем благоволении было дело, леди Гвен при помощи своей хитрости и женских чар сумела бы неплохо прожить при любых правителях. Она с легкостью могла изобразить из себя верноподданную английской короны, питающую праведную ненависть к валлийцам и «отрекшемуся» от нее отцу, если была в этом необходимость. А для валлийцев дочь Глендауэра тем более была неприкосновенна.Леди Гвен жила одиноко не потому, что не могла найти себе мужа, - десятки рыцарей даже из самых благородных семейств добивались ее руки, - а потому, что ей самой нравилась жизнь вольная и полная развлечений, недоступных замужним дамам. Есть ли смысл пленять лишь одного мужчину, когда можно завоевать сердца столь многих? К одной из самых значительных ее побед можно было отнести лорда Генри де Грея, мужа ее сводной сестры Джейн. Гвенллиан ни в малейшей степени не терзали угрызения совести по поводу того, что она совратила мужа сестры и по сути вступила в кровосмесительную связь. «Сестрица» Джейн всегда была так высокомерна с ней, никогда не упускала случая напомнить, что она законная дочь и принцесса, а Гвенллиан – бастард. Что ж, вот пусть и получает по заслугам. Все права законной дочери и жены ничто в сравнении с силой мужской страсти.
Леди Гвен всегда знала, что есть много женщин гораздо красивее ее, и с леди Джейн тоже в этом не тягаться. Но не только в красоте лица сила женских чар. Мужчина выберет не ту, у которой глаза прекраснее или волосы пышнее, но ту, что обходительна, сладкоречива и искусна в любовных ласках. Всеми этими качествами леди Гвен владела, казалось бы, от рождения и применяла их как для достижения своих целей, так и просто для развлечения... Или как в случае с единокровной сестрой – из мести.
Однако соблазнение лорда Генри не принесло упоения местью, эта связь оказалась губительна для самой соблазнительницы. Леди Гвен, сама того не ожидая влюбилась в своего зятя, который был, по правде сказать, самым красивым юношей и самым блистательным рыцарем валлийской марки... Она охотно отдала бы ему теперь не только свое сердце, но и руку, однако лорд Генри принадлежал другой, и жену по-своему любил, возможно, был привязан к ней даже в большей степени, чем к тайной возлюбленной. Вот только детей у него пока не было ни от одной из них, и леди Гвен уже всерьез задумывалась о том, чтобы отравить или иным подобным способом устранить соперницу и женить лорда Генри на себе. Конечно, отец, если узнает, никогда ей такого не простит, но ему и ни к чему об этом знать, она достаточно ловка и осторожна, чтобы исполнить задуманное, не вызвав подозрений...
Однако все блестящие планы леди Гвен были разрушены начавшимся восстанием, в котором лорд Генри поддержал своего тестя. Ведь в случае его победы и утверждении на престоле Генри де Грей стал бы мужем принцессы… Но и леди Гвен он не забывал, продолжал слать ей письма, полные нежности и страсти. Последнее письмо от лорда Генри она получила с нарочным около десяти дней назад. О битве, в которой войска Оуэна потерпели поражение от англичан, он писал как о досадной случайности: по его словам, валлийцы принуждены были отступить лишь для того, чтобы собраться с силами и получить подкрепление. С войсками должен был подойти лорд Гриффид, а, может, и сам принц Оуэн. И тогда они разобьют захватчиков и окончательно изгонят их за пределы Уэльса. Лорд Генри был опечален только тем, что вынужденное отступление лишало его возможности увидеться с ней, теперь их разделяла армия англичан. Но это ненадолго. Нужно лишь еще немного потерпеть.
Письмо поначалу наполнило Гвенллиан ликованием и надеждой, но скоро эти чувства сменилась тягостным унынием. Потому что день за днем мимо ее дома проходили английские войска, которые стягивались туда же, откуда пришло письмо. И как ни верила Гвенллиан в мощь своего отца и законность его притязаний, все же ее не по-женски практический ум невольно подсказывал ей – с такими силами англичане могут победить. И что тогда? Что станется с ней, если Оуэн будет повержен?..
Вполне могло оказаться, что уже следующее сражение круто изменит ход войны, от еще одного поражения валлийцам будет трудно оправиться сразу, если не подойдет помощь, а англичане медлить не станут. Они и сейчас не медлили, их принц собирал все имеющиеся в его распоряжении силы. Скорее всего, бой состоится где-то под Уском, англичане стягивали войска туда. Гвенллиан понимала, почему, да принц и сам в порыве откровенности поделился с ней своими замыслами… В самом начале восстания жители Уска оказали сопротивление Оуэну, больше из страха перед английской короной, чем из нежелания видеть его своим королем. Разгневанный Оуэн, взяв город, разрушил его почти до основания и разорил окрестные земли. И теперь там гораздо охотнее поддержат чужеземцев, чем сторонников Глендауэра. А это немалое преимущество для армии англичан, если силы окажутся равны.Холодно рассчитывая свои шансы на будущее, Гвенллиан понимала, вряд ли отец когда-либо признает ее наравне с законными детьми, а значит, ей нет дела до того, останется ли он королем Уэльса, и будет ли Уэльс свободен от иноземного владычества. В отличие от своей знаменитой тезки она вовсе не пылала жаром патриотических чувств и высоких стремлений. Но на стороне Оуэна выступал лорд Генри де Грей – и это решало все. Тревога за него грызла Гвенллиан день и ночь. Не важно, кто одержит победу, и кто будет королем, но ее Генри должен быть жив и на свободе. Потому ею двигал вполне трезвый и эгоистичный расчет: не допустить надвигающейся решающей битвы, в которой должен был принять участие ее возлюбленный, уберечь его хотя бы для того, чтобы еще раз увидеться с ним, а что будет дальше, пусть решает судьба... А для достижения этой цели было только одно средство – устранить предводителя англичан, Гарри Монмута, который именовал себя принцем Уэльским и опрометчиво принял ее приглашение поохотиться в ее владениях...
***Леди Гвен справедливо рассудила, что если накануне столь крупного сражения войска останутся без главнокомандующего, это смешает все планы англичан и вынудит их промедлить или отступить. Лорд Генри писал, что Оуэну нужно время собрать свои силы и дождаться подкреплений из Франции и Ирландии. Что ж, она предоставит отцу это время. К тому же вполне возможно, что узурпатор на английском престоле, потеряв в Уэльсе старшего сына, больше не решится посягать на эту землю.
Гвенллиан не особо задумывалась о том, что случится с ней самой в случае, если покушение окажется удачным. Ей казалось, что все решится само собой, как только Генрих будет убит. А в том, что ей это удастся, она не сомневалась, ибо, каким бы великим воином он себя не считал, на деле он все еще оставался ребенком, и никакие шрамы, полученные в боях, не могли сразу превратить его в зрелого человека, осторожного и мудрого. Да, стоило признать, что в чем-то он уже сейчас проявлял завидную мудрость и дальновидность, но кое в чем, даже во многом, был еще сущее дитя. Он верил в людскую искренность и ценил ее, еще не избавился от излишнего прямодушия и доверчивости, граничившей с наивностью. Его можно было легко расположить к себе и ввести в заблуждение красивыми словами.
Однако леди Гвен отчетливо понимала – от этих недостатков принц очень скоро избавится. Еще год-другой, и ему нелегко будет противостоять. Он уже сейчас отчетливо понимал, что ему нужно, и цеплялся за это с упорством голодного волчонка. Леди Гвен осознавала с ясностью обреченности – Гарри Монмута нельзя оставлять в живых. Потому что такой не остановится, пока не достигнет цели, а его целью был Уэльс. Нельзя было ждать, пока волчонок станет волком, который сомкнет на добыче свои челюсти мертвой хваткой... Но сейчас время еще было, и возможность расправиться с ним была... И все осуществилось бы очень легко, если бы принц приехал к ней в гости один, но, к несчастью Гвенллиан с ним прибыл и принц Джон Ланкастерский.Говорят – «свояк свояка видит издалека». Леди Гвен, давно привыкшая следовать в жизни окольными, а не прямыми путями, сразу угадала в Джоне родственную душу. Младший принц казался тихим и незаметным рядом с братом, но леди Гвен чувствовала – это не от робости или застенчивости. Смиренно опущенные длинные ресницы скрывали взгляд острый и проницательный. Джон все видел, все слышал, все замечал и запоминал. И более того – принимал решения. От Генриха исходила явная угроза, от Джона скрытая, но они были одинаково опасны. И ощущение этой опасности и силы приводило Гвенллиан в бешенство.
По возрасту они оба были еще мальчишками, которых в ее имении не взяли бы даже в конюшие. А они пришли в ее страну, чтобы подчинить ее себе и править. Чтобы победить ее отца, великого Оуэна. Гвенллиан не знала, что гневит ее сильнее, неслыханная дерзость подобных намерений или осознание того, насколько эти дерзкие намерения близки к осуществлению. Если раньше патриотические порывы были ей совершенно чужды, то после знакомства с юными Ланкастерами в ее душе разгорелся огонь праведного гнева и ненависти к завоевателям. В особенности, когда она слышала тщеславные и самодовольные рассуждения Генриха о своих правах на корону Уэльса или о том, что Бог на его стороне, и уж конечно, на стороне англичан! Вот тогда она едва сдерживалась, чтобы не всадить в него кинжал прямо за обеденным столом.
Она, возможно, попыталась бы, будь он взрослым мужчиной, пусть даже самым сильным и лучшим воином. Но нападать на юношу, быстрого, подвижного и непредсказуемого, она не осмеливалась. К тому же подле Генриха почти постоянно находились его оруженосцы, такие же юнцы, как он, а принц Джон Ланкастерский и вовсе был его тенью. И, скорее всего, ее успели бы удержать или заслонить от нее принца. Нет, в таком деле нужно действовать наверняка. Необходимо было остаться с Генрихом наедине, хотя бы на несколько минут.
Раньше леди Гвен и в голову не могло прийти, что для нее может стать неразрешимой задачей такое простое дело, как заманить мужчину в свою комнату. Разве что уж совсем малолетнего юнца, дряхлого старика или евнуха. Но принц был полон молодых сил и в то же время казался вполне зрелым. И не был настолько уж невинен, это Гвенллиан всегда умела определить безошибочно, ей уже приходилось – потехи ради – совращать совсем юных, «чистых помыслами» юношей, и даже монастырских послушников… Но здесь было что-то иное. Невинность зачастую скрывает слабость, а принц слабым не был. Но его отличала какая-то особая духовная чистота, сродни прозрачности алмаза, которая делает его несокрушимым… Леди Гвен опробовала на нем все имеющееся в ее арсенале чары, но они на него не подействовали. Он не оставался нечувствителен к ее красоте, замечал ее, и смотрел с восхищением, но в этом восхищении не было ничего плотского, одна лишь рыцарская почтительность. И леди Гвен была против воли польщена таким обхождением, хотя это разбивало все ее планы.
Возможно, ей с самого начала стоило выбрать другую тактику, подобрать особый ключик к его сердцу, но сейчас было уже поздно. Он с самого начала видел в ней благородную леди, которая, по его понятию, не могла пасть до вульгарного блуда, и поведи она себя иначе, это только оттолкнуло бы его. С таким, как он, нельзя было идти напролом. Более того, ее саму что-то начинало смущать в присутствии Генриха, поневоле хотелось не только притворяться скромной и добродетельной, но и быть такой перед его бездонным, безмятежным взглядом. Гвенллиан иногда думалось - такие глаза должны быть у ангелов, которые бесстрастно взирают на мир и грешников с высоты своей праведности… Ей приходилось прилагать немалые усилия, чтобы сбросить это наваждение и думать о нем проще. Вспоминать, например, всем известную балладу о рыцаре, который пытался соблазнить девушку-крестьянку, обещая ей все блага земной жизни, но она отвечала, что никакое наслаждение здесь на земле не стоит вечного блаженства… Генрих казался ей вроде той девушки: он не был ни глуп, ни холоден, но он сознательно избирал добродетель и отвергал соблазны. Конечно, она понимала, что с возрастом пройдет и эта праведность, но пока он был именно таков, и ничего нельзя было поделать.
Леди Гвен была не настолько самонадеянна, чтобы не понять своей ошибки, но это отнюдь не заставило ее усомниться в собственной неотразимости. Как истинная женщина она в большей степени полагалась не на собственные сильные стороны, а на слабые стороны своих врагов. То, что у каждого человека такие стороны есть, было непреложной истиной. Пусть принц остался нечувствителен к ее чарам, но у него были свои собственные страсти и слабости. И одной из таких слабостей была охота, особенно соколиная. Генрих был прекрасным охотником, ловким и выносливым, но по молодости лет слишком увлекающимся.
Кроме того у принца была одна странность, он любил иногда оставаться один во время охоты, просто неторопливо бродить по лесу в одиночестве, или подолгу стоять на одном месте, растирая в ладонях сорванные листья, созерцая нечто незримое. Конечно, абсолютно полным его одиночество все же не было. Его оруженосцы и слуги всегда были где-то поблизости, не дальше чем на расстоянии полета стрелы. Гвенллиан не была уверена, происходит ли это с ведома самого принца или благодаря все той же неусыпной заботе Джона, но случись что непредвиденное, Генриху достаточно было бы крикнуть, чтобы через минуту к нему подоспела помощь... Однако и за минуту можно сделать очень многое. Да и кто заподозрит в недобром хозяйку здешних мест, неторопливо прогуливающуюся в сопровождении любимой собаки?..
Леди Гвен не питала доверия ни к кому из людей. Но своему псу Бринну она доверила бы, не колеблясь, даже собственную жизнь. Он понимал ее без слов, а высказанные вслух приказы исполнял с безукоризненной точностью, был сильным, быстрым и бесшумным. Он расправился бы с любым из ее врагов, стоило только указать. Нужно было подойти незаметно как можно ближе, а потом просто отдать команду.
На их первую с Генрихом совместную охоту, когда леди Гвен еще надеялась очаровать принца и покорить его сердце, она надела свои самые великолепные одежды из черного бархата, отделанные мехом и расшитые жемчугом. Они выгодно оттеняли ее каштановые с рыжеватым отливом волосы и подчеркивали стройность стана. Но в этот день она оделась проще, в мягкое темно-зеленое платье, которое не сковывало движений и сливалось с пышной листвой весеннего леса. Гвенллиан двигалась легко и бесшумно, приближаясь к своей жертве. Теперь, когда ей не приходилось напускать на себя царственность и величие, как подобает благородной леди, в ее облике и повадке сквозило что-то лисье: даже зеленовато-карие глаза сузились и приобрели хищное выражение, когда она увидела принца. Он стоял спиной к ней, на небольшой поляне, всего в нескольких шагах от вяза, к которому прильнула леди Гвен. Ближе подойти незаметно было нельзя, но этого ей и не требовалось...***Нужно отдать должное юному принцу и его инстинкту охотника: он успел обернуться, и налетевшему на него псу не удалось сбить его с ног и вцепиться в горло. Генрих успел схватить его правой рукой за морду, а левой за загривок. Как опытный охотник он умел управляться с собаками, но быть их добычей ему раньше не приходилось. Он был вполне силен, чтобы удержать Бринна и не дать ему свалить себя, однако недостаточно для того, чтобы оттолкнуть. Но он не закричал и не позвал на помощь. Он понял – нужно достать нож, но для этого придется разжать одну руку. Если он потянется за ножом левой рукой, это займет больше времени, и пес успеет изглодать ему правую, но левой он его не удержит, и тогда зверь просто сомнет его и дотянется до горла. Лучше уж пожертвовать рукой.
Все эти мысли промелькнули у него в сознании меньше, чем за мгновенье, но он не успел ничего предпринять, потому что перед ним возникла вдруг женщина в зеленом, словно соткавшись из зеленоватого сияния травы и листьев. Она показалась Генриху столь непередаваемо прекрасной, что он даже не узнал в ней свою хозяйку. Гораздо охотнее он поверил бы, что видит одно из тех сказочных существ, дев-волшебниц, на которых так щедры были местные легенды и сказки. Глаза ее сияли изумрудным светом, красноватые волосы разметались по плечам, а в руке на уровне груди она сжимала маленький кинжал. Таким нельзя было пробить доспех или кольчугу, но на нем сейчас была только легкая охотничья куртка…Гвенллиан замахнулась, целясь Генриху под ребро, точно зная, куда нужно бить, чтобы удар вышел смертельным - у нее была только одна попытка. И встретилась с его взглядом, в котором еще не было страха, только легкое недоумение. Словно кто-то невидимый и сильный схватил ее за руку, когда она заглянула в эти глаза, бездонные и безмятежные. Глаза ангела…
Гвенллиан рванулась, стряхивая невидимую руку, прогоняя, оцепенение, и вонзила клинок.
Она ударила точно. И вложила в удар все свои силы. Но кинжал лишь скользнул по телу принца, как будто оно было высечено из камня. Оторопев она замерла, теряя драгоценные мгновения, и тут раздался тугой свист стрелы и короткий взвизг собаки. А в следующую секунду принц освободившейся рукой толкнул ее в грудь, и Гвенллиан упала навзничь, все еще сжимая бесполезный уже кинжал и не в силах осознать, почему и что произошло…
***Принц шагнул к ней и несильным пинком выбил из ее руки кинжал, а потом отступил на несколько шагов, глядя на нее с брезгливостью, как на что-то нечистое. Этот взгляд привел ее в себя. Гвенллиан поднялась на ноги, пошатнулась, но все же сумела встать прямо. Она могла еще попытаться убежать, но при мысли, что ее станут гнать и травить как зайца, осталась на месте. Все-таки она была дочерью Оуэна, и в ее жилах текла кровь королей Уэльса. Она гордо вскинула голову и вызывающе взглянула на Генриха. Рядом с ним возник сначала принц Джон, отчаянно побледневший, все еще сжимавший в руках лук. А потом подоспели слуги и схватили бывшую хозяйку Алеллнсмора. Принц все еще не сводил с нее слегка изумленного взгляда.- Ты успела бы убежать, - сказал он тихо.- От тебя я не побегу! – воскликнула Гвенллиан и плюнула в его сторону. – Скоро вы сами побежите с нашей земли, с Божьей помощью мы вышвырнем вас отсюда!- Вам ли, проклятым язычникам, уповать на Божью помощь, - криво усмехнулся принц.Однако насмехаться Гвенллиан умела и сама, и пусть руки ее были схвачены, но язык был вполне способен жалить и источать яд. Она еще далеко не все сказала, что могла.- А тебе, видно, помогает сам дьявол? Не иначе это он оставил у тебя на лице свою метку! - она указала глазами на плохо зарубцевавшийся шрам от стрелы. - Я-то вижу тебя насквозь, чудовище, и душа у тебя еще уродливее, чем лицо!Принц резко побледнел и отпрянул, а леди Гвен возликовала в душе: все-таки она задела его за живое.- Желаю вашей милости счастливого пути в Херефорд! – крикнула она на прощание. – Вы ведь оттуда собираетесь наблюдать за битвой, на которую отправляете своих людей?- Твоего отца на поле битвы я тоже пока не видел, - ровно ответил Генрих, не оборачиваясь.И только когда ее увели, болезненно скривился и провел рукой по груди слева. На ладони осталось немного крови.- Ты ранен? – вскинулся Джон.- Царапина. Говорить не о чем.- Но как же, - Джон с облегчением перевел дух. – Мне показалось, она тебя ударила…- Да… Она ударила, - подтвердил Генрих растерянно.Потом, поморщившись, просунул руку под куртку и вытащил из-под нее маленький кожаный мешочек, который он носил на груди под рубашкой. Из распоротого ударом кинжала и пропитанного кровью мешочка принц вытряхнул на ладонь ожерелье из ярко-голубых камней. За долгое время оно свилось и слежалось в плотный комок, который выдержал удар кинжала - лезвие, ударившись о камни-цветы, скользнуло по ним, погнув несколько ажурных лепестков и лишь слегка оцарапав кожу. Принца спасло то, что удар кинжала пришелся прямо по ожерелью, но если хотя бы на полдюйма в сторону...- Гарри!
Джон переменился в лице и покачнулся, ухватившись за брата.
- Не вздумай, - Генрих сердито встряхнул его. – Что за братец у меня – чуть что сразу глаза на мокром месте. Просто сестрица какая-то, а не братец.
- Я ведь мог попасть в тебя, - прошептал Джон побелевшими губами. – Я сам не знаю, как только не промахнулся… Я не должен был стрелять…Генрих покачал головой.- Как ты мог промахнуться? Кто тебя стрелять учил?- Ты...- То-то же. Посмел бы ты только промахнуться после этого... – он помолчал и добавил: - К тому же, если бы ты не выстрелил, она бы успела ударить снова. Конечно, лучше бы ты целился в нее… Собаку жаль.
- Я целился в собаку, потому что она большая и белая, - пояснил Джон смущенно.
Хотя в тот момент, он ни о чем толком не успел подумать. Руки все сделали сами.
- Но я нисколько не жалею, что не убил эту змею, - добавил он с неожиданной злостью. - Это было бы для нее слишком просто.
Генрих взглянул на брата с удивлением. Таким Джона ему не приходилось видеть. Он привык считать младшего брата кротким и застенчивым, а он сейчас говорил жестко, красивое лицо словно закаменело, а глаза были холодными и злыми.
- Она хотела убить ТЕБЯ. И заслуживает того, чтобы с нее содрали кожу лентами.
- Она заслуживает наказания по закону, - возразил Генрих строго. – И ее будут судить за то, что она покушалась на принца и главнокомандующего.- Так даже лучше, - произнес Джон с недоброй улыбкой. И тут только заметил, что Генрих дрожит как от озноба, хотя день был уже почти по-летнему теплый. - Что с тобой? – спросил он обеспокоенно.Сам Джон только что чуть ли не рыдал от запоздалого страха и облегчения, но принц и лейтенант Уэльса себе такого позволить, конечно, не мог. Генрих передернул печами, словно стряхивая навалившуюся на них невидимую тяжесть.- Она испортила мне все настроение, чертовка, - сказал он с досадой. – Сегодня такой чудесный день... Но впредь мне наука – не стоило задерживаться здесь. Коль скоро меня ждут у леди Джоан... Так Бог меня и наказал.Джон про себя усомнился в том, чтобы Бог стал наказывать Генриха так строго за задержку по дороге к графине Эссекс, но возражать не стал. В конце концов, Генриху виднее. У него с Богом с самого детства были совершенно особые отношения.- Бабушке об этом ни слова, - предупредил Генрих.- Ладно.Джон и не собирался ничего говорить. В присутствии леди Эссекс он предпочитал помалкивать.Генрих еще с минуту разглядывал ожерелье, которое продолжал держать в руке, потом вдруг прижал его к губам и опустился на колени. Джон не удивился, к подобному поведению брата он привык.- Мы должны поблагодарить Всевышнего, - сказал Генрих звенящим голосом. – Не за мое спасение, моя жизнь все равно принадлежит Ему… Но за то, что Он столь милостив ко мне, недостойному… То, что я принял сначала за наказание, на деле Его благословение. Защитив меня от руки убийцы в преддверии нашей битвы, Он словно дарует мне знамение, которого я ждал так долго. И теперь я знаю твердо – Бог на моей стороне. И приведет меня к победе.И, склонив в голову, принц Генрих погрузился в молитву, а Джон стоял поодаль и следил, чтобы никто не смел потревожить его в этот момент. Весеннее солнце, пробиваясь сквозь листву, отбрасывало золотистые блики на кудри принца, словно коронуя его своим сиянием...