2. "Мой прекрасный юный кузен"... (2/2)

И снова этот загнанный взгляд человека, больше предчувствующего, чем понимающего, что конец близок. Тогда на мгновение Гарри захотелось опуститься перед ним на колени и повторить свою рыцарскую клятву верности. Сказать, что готов защищать своего короля до последнего вздоха. Не из страха, страх в ту минуту оставил его совершено, а из осознания того, что Ричард слаб и нуждается в помощи и защите.

Или просто сказать – я вас понимаю, милорд, я знаю, что такое отчаяние, я сам столько времени живу, борясь с отчаянием... А теперь мой отец поднял восстание, зная, что подписывает мне этим смертный приговор, самое страшное уже случилось, и я теперь могу больше не бояться. А для вас эта пытка только начинается. И мне вас очень, очень жаль... Ничего этого Гарри вслух, разумеется, не сказал. Пробормотал привычное, что «за деяния отца не отвечает».

...И оказался в Тримском замке графства Мит, не понимая, чем вызвана эта мучительная отсрочка. Вместе со своим двоюродным братом Хамфри Глостером, сыном казненного герцога. Вернее, не казненного, а задушенного в собственной постели по приказу короля... Когда-то Трим был тюрьмой и для самого Болингброка, но недолго. Другим его узникам, не таким известным, повезло меньше. Они навсегда оставались в подземельях замка, либо оставались их тела, тогда как головы отправлялись украшать колья на городских площадях...

Даже если отец одержит победу, размышлял Гарри в заточении, он вряд ли успеет его спасти, а если будет разбит и казнен, его тем более не пощадят. Но, может, его смерть угодна Богу? Может, это плата за будущую победу отца? Все равно, как в далекие времена Ифигению принесли в жертву ради будущей победы греков под Троей...

Постепенно трогательная жажда жизни у юного Гарри сменялась суровым пониманием того, что он сам по себе не так важен, он лишь орудие Бога, как и каждый человек, и если Всевышнему будет угодно взять его жизнь, он ее отдаст безропотно. А если угодно будет сохранить – он будет продолжать служить Богу, своему единственному настоящему Владыке, служить не бездумно, как большинство людей, а с полным сознанием значимости своего долга...

Вышел из замка он уже наследником английского престола и долго осознавал это, пока снаряженный его отцом корабль нес его по бурному морю домой, прочь от Трима, от графства Мит, от Ирландии... От всего темного и страшного. Но полностью избавиться от этой тьмы и страха он не мог. Не смог заново научиться доверять кому бы то ни было. Да и как может довериться кому-то тот, кого предал собственный отец?..

Почему все-таки Ричард пощадил его? Теперь уже никогда не узнать... Отец однажды сказал: Ричард сам виноват, важных заложников следует держать под рукой, а не отправлять к черту на кулички в далекие замки. Но пусть он был далеко, но ведь всегда можно послать гонца. Или прав отец – он просто забыл и не успел? Тогда, значит, Гарри спасло чудо. Возможно – сам Бог.

Или все-таки решение короля, но чем оно было вызвано? Предчувствием скорого конца и нежеланием брать лишний грех на душу? Осознанием собственной беспомощности и надеждой, что в случае проявления милосердия к нему самому потом будут милосердны? Или просто беспричинной жалостью к еще толком не жившему родственнику?

Как бы там ни было - Ричард его пощадил. Как бы там ни было - отец об этом заранее знать не мог. Да если бы и знал обратное, это бы его не остановило. В конце концов, думал Гарри, еще больше растравляя свою рану, у него оставалось еще несколько сыновей в запасе, одним вполне можно было рискнуть. Отцу никогда не понять, что он пережил. Наверно, на нечто подобное отец обрек самого Ричарда – тоскливое ожидание неизбежной смерти, а потом и на саму смерть... человека, к которому Гарри, не смотря ни на что, успел по-своему привязаться.

Гарри снова и снова вспоминал прощальный взгляд Ричарда, бездонные от отчаяния глаза: «Генрих, мой мальчик, видишь, что твой отец наделал со мной?»«Ах, милорд, - мысленно отвечал принц, - а что он наделал со мной? Я ведь все-таки надеялся. На то, что отец сделает что-то такое, от чего я забуду прошлое и снова начну ему верить. На то, что с ним будет по-другому. Что я ему нужен и важен на самом деле, не как наследник, а как сын. Я бы забыл даже о том, что он тогда решил мною пожертвовать. Как принц бы понял, и как сын бы простил. Если бы он хотя бы раз дал понять, что нуждается в этом. Что понимает, каково мне пришлось, что сожалеет об этом... Что когда-нибудь я смогу смотреть в будущее без страха.

Вы так верили в святость и непреложность возложенной на вас короны, но это вас не спасло, ни от низложения, ни от смерти. А что спасет моего отца или меня, когда кто-то другой себя возомнит несправедливо обиженным?»

«Мой прекрасный юный кузен, будь отныне доблестным и храбрым, ибо только победителя называют мужественным»...Эти слова: была ли то насмешка над пленником, которому уже уготована смерть, или, быть может, истинным благословением, которого он тогда понять не сумел?Быть доблестным и храбрым... Гарри криво усмехнулся. Но зачем, если только победителю воздают почести и хвалы, а побежденный скатывается во тьму забвения или позора.

"А если бы он меня назначил своим преемником, - вдруг подумал Гарри. - Меня, а не это ничтожество Эдмунда Марча?"От этой мысли сердце вдруг неожиданно сладко заныло, руки сами собой сжались в кулаки, словно вцепившись в рукоять невидимого меча.

"Я бы никому не отдал корону, - подумал он. - Я бы и родному отцу ее не уступил. Но теперь уже все решено. Мой отец король, а я стану им после его смерти. И я стану лучшим королем, чем Ричард. Лучшим, чем мой отец... тем более. Это не так трудно".

Гарри уже и сейчас видел, что его отец королем оказался никудышным, уступал Ричарду практически во всем, в военных кампаниях терпел поражение за поражением, казна была разорена, двор пришел в упадок. Да и как может быть иначе, шептали злые языки – ведь это НЕНАСТОЯЩИЙ король. Королевская власть кажется такой незыблемой, но он-то теперь знал, как легко ее лишиться и как легко ее взять... И он знал, КАК. Но ему претила сама мысль о возможности такого оборота.

"Я хочу быть НАСТОЯЩИМ королем, - думал Гарри. - Моего отца не свергнут раньше времени, как он сам свергнул Ричарда. Я ведь не стану в случае опасности повторять его ошибок. Я последую его совету и буду победителем. Я не уступлю – ни одному врагу, ни в одной битве. Но я не стану, как мой отец. Как он я не поступлю. Никогда. Никогда. Никогда. Даже если от этого будет зависеть моя жизнь – на предательство, бунт, измену я не пойду. Даже если мне придется ждать полсотни лет – я свою корону возьму только по праву. Потому что бессмысленно лгать самому себе, уже сейчас мысль об этом не дает мне покоя, вечный соблазн, вечное испытание для человека, слишком рано повзрослевшего и слишком рано осознавшего свое собственное величие".

Гарри не прятался от этих мыслей, он смотрел в лицо соблазнам, которые, как он знал, теперь будет неразлучными его спутниками. И мысленно отвечал и клялся – своим демонам искусителям, Богу, отцу, покойному Ричарду, самому себе...- Я не поступлю, как мой отец. Никогда. Никогда. Никогда.