2. "Мой прекрасный юный кузен"... (1/2)
Ты приедешь ко мне в Лондон на рождество? – спросил Генрих накануне своего отъезда из Честера.- Если на то будет ваша воля, Государь, - ответил Гарри, слишком быстро и четко, словно эта фраза была им хорошо заучена.
Генрих сначала удивился, а потом понял, в чем причина и почти рассердился.- Ты так отвечал Ричарду? – спросил он холодно.
Гарри опустил глаза.- Я приеду, отец, - сказал он. – Простите, я не хотел быть... резок.- Но и притворствовать передо мной у тебя нет причины. Я не тиран, в отличие от Ричарда.Во взоре принца проскользнуло что-то неуловимое, словно он не был уверен в истинности этих слов. Но на этот раз ему хватило сообразительности промолчать.- Он плохо с тобой обходился? – спросил Генрих.
Ему бы хотелось, что да.- Кор... – Гарри поперхнулся этим словом. – Кузен Ричард был ко мне очень добр. Даже посвятил меня в рыцари.
Генрих нахмурился. Гарри еще не совсем избавился от своей детской честности. Если его сын собирается быть правителем княжества, а после и королем, то ему, прежде всего, следует научиться, когда говорить всю правду, а когда хватит и половины.- В рыцари тебя посвятил я, - сказал он вслух. – Тебя и твоих братьев.
- Я помню, - ответил Гарри.Он помнил. Помнил, как в военном лагере среди лесов и болот Ирландии встал на колени перед Ричардом. Помнил его слова: «Мой прекрасный юный кузен, будь отныне доблестным и храбрым, ибо только победителя называют мужественным».
Только победителя.А его отец одержал пока только одну победу. Да и та – была ли полностью праведной? В детстве он не сомневался в том, что его отец победитель и герой. Накануне того поединка в Ковентри Гарри был так уверен в правоте и конечной победе своего отца, что испытал сильное разочарование, когда тот не состоялся. Во время изгнания Болингброка из Англии Гарри тосковал не столько по отцу, сколько по тому образу сияющего рыцаря, который стал теперь всего лишь преступником и изгнанником. Потом образ отца померк и начал потихоньку стираться из памяти...
А Ричард был так добр к нему, так великолепен. Его двор поражал воображение Гарри невиданной роскошью и изысканностью. Он и сейчас вспоминал об этом, как о чем-то сказочном, равного чему в их простой грубоватой Англии еще не бывало... К тому же король разделял любовь Гарри к музыке и книгам и охотно беседовал на эти темы... С ним было интересно.Ребенок, каким бы титулованным он ни был, всегда будет нуждаться в понимании, любви, защищенности, заботе. А Гарри был еще ребенком, причем ребенком восторженным и искренним, у которого потребность любить и чувствовать себя в безопасности тесно переплеталась с потребностью кем-то восхищаться, быть кому-то нужным... Он почти полюбил Ричарда, по крайней мере, был готов предано и бесстрашно служить своему королю.
И хотя он смутно догадывался об истинной причине своего призвания ко двору, но гнал от себя до поры злые мысли. Пока однажды ему не дали понять истинное положение вещей. Злобным несправедливым упреком в припадке беспричинного гнева. Напомнили о том, что он сын изгнанника и крамольника, которому никогда не будет веры, который не достоин быть даже слугой короля, который ценен лишь в качестве заложника.
Обида в первый раз была обжигающей, но гнев короля прошел, и он стал по-прежнему доброжелателен и ласков. Если бы это случилось один только раз, Гарри бы простил и забыл, но брошенные вскользь упреки и язвительные замечания повторялись снова и снова, тем более оскорбительные, что мальчик так искренне хотел быть верным вассалом своему государю, готов был по первому его слову открыть свое сердце и любые помыслы. Но и преданность, и верность, и только зарождающуюся любовь грубо отвергли.
Он довольно скоро понял: Ричард никогда его не приблизит к себе по-настоящему, для него Гарри пленник, пусть и такой, которого приятно держать рядом с собой как игрушку или украшение двора. Но он никогда не упустит случая указать юному «лорду Монмутскому» на его место в приступе плохого настроения или просто, чтобы потешить свое тщеславие. А Гарри и сам был не по годам горд и самолюбив, ненавидел лесть и притворство.
Но и глуп он не был, поэтому притворяться научился. А душа постепенно леденела от неприязни к тому, кто истинной верности предпочел фальшивые улыбки. Он пытался снова воскресить в сердце любовь к отцу, но он слишком хорошо понял по обрывкам случайно слышанных фраз, что отец его помышляет о восстании против Ричарда, и такая мелочь, как жизнь сына, не заставит его отказаться от своих замыслов. Умом он пытался понять и оправдать Болингброка, но он был еще подростком и ничего не мог поделать с отчаянным желанием жить, которое шло вразрез с желаниями отца.Гарри некого больше было любить. Некому верить. Некого было назвать другом. Кроме, разве что, Господа Бога, и лишь ему отныне он решил служить и доверять. В своих молитвах и беседах с Творцом он топил теперь свое одиночество и страх, который день ото дня становился все сильнее, ибо с каждым днем крепли слухи о том, что Болингброк все же готовит мятеж...
И когда Гарри узнал о намерении короля взять его с собой в Ирландию в военный поход, он сделал вид, что для него это великая честь и радость, но сердце словно сдавило стальной перчаткой – он понял, что это означает... понял, что из Ирландии, скорее всего, уже не вернется.
Ричард брал с собой не только Гарри, но и его двоюродного брата Хамфри Глостера и сводного брата Болингброка Генриха Бофора. Еще одному негласному заложнику, молодому графу Арунделу перед самым отъездом удалось бежать, говорили, он отправился во Францию... Это известие стало последней каплей. Теперь Гарри уже не мог себя обманывать – жизнь его висела на волоске.
В Ирландии во время похода (весьма бесславного, причем) он несколько забылся. Все-таки это была его первая настоящая война, а он ничего не желал так страстно, как стать воином и героем. Только, наверно, думал он, уже не придется. Правда, его все же посвятили в рыцари, и это мальчика несколько утешило.
И Ричард был с ним необыкновенно добр и заботлив, почти как в прежние времена. Иногда Гарри казалось, что король в чем-то переменился, как будто тревога за свою жизнь и неуверенность в завтрашнем дне, ставшие постоянными спутниками Гарри, коснулись и его. Иногда Гарри почти готов был все забыть, и снова открыть королю свое сердце... Но память с недетской цепкостью удерживала все прошлые обиды, а сердце не хотело больше доверять. Никому.
Гарри хорошо помнил свой последний разговор с Ричардом. Король призвал его к себе, когда из Англии пришли известия о вторжении Болингброка, когда сомнений в его предательстве уже не осталось. Гарри шел, внутренне пытаясь подготовить себя ко всему, к самым горьким упрекам и язвительным насмешкам, к самому яростному гневу, который обрушится на его голову. Или к тому, что ему холодно и официально зачитают приговор. Надеяться оставалось лишь на благородную смерть от меча, все-таки он, в чьих жилах текла толика королевской крови, имел право на это рассчитывать... В том, что он не доживет до завтра, Гарри не сомневался. От этой мысли ноги становились ватными, и только одно спасало от откровенной истерики – то, что терпеть уже недолго.
На этот раз выдержать взгляд короля, не опустив глаз, оказалось очень трудно. Потому что не было в этом взгляде ни гнева, ни упрека, ни презрения... Только скорбь и слезы, и глубоко под ними обреченность человека, который понимает, что самую большую ошибку в своей жизни он уже совершил и скоро придется за нее платить.- Генрих, мой мальчик, видишь, что твой отец наделал со мной! – воскликнул король, и это была, скорее, жалоба, чем упрек.