3. Вечер в Честере (1/2)
Старый замок времен Вильгельма Завоевателя давно не принимал под своей крышей венценосных особ. В свой прошлый визит в Честер Гарри не останавливался здесь. Впрочем, тогда он еще не был венценосной особой, да и пробыл в этом городе недолго. Ровно столько времени, сколько нужно, чтобы сойти с палубы корабля и вскочить на коня.
А потом он мчался в Лондон, спешил на встречу с отцом – уже почти королем, – но не думал тогда о нем ни как о короле, ни как об отце. Не думал вообще ни о чем. Тогда было одно желание: чтобы безумная скачка и острый ветер в лицо вернули ему давно утраченное и почти забытое ощущение свободы.
Молодой «лорд Генрих Монмутский», как его звали при дворе Ричарда, кузен короля и почетный заложник, а потом просто узник Тримского замка в графстве Мит, уже распрощавшийся с жизнью и чудом избегнувший смерти, - вот кем он был тогда.
А сейчас он снова вернулся в этот город вместе с отцом после военной экспедиции в Уэльсе – и теперь он сын короля и наследник трона, принц Уэльский, герцог Корнуэльский, Аквитанский и Ланкастерский, граф Честерский... В одном из этих титулов и крылась причина их прибытия сюда.
- Но ты действительно уверен, что хочешь здесь остаться? – спросил Генрих, пристально глядя на сына.
Гарри кивнул головой.- Да. Уверен. Мне нужно привыкать к самостоятельности. В Шотландии у меня под началом была уже сотня лучников и отряд воинов, боевое крещение я прошел... Теперь мне хотелось бы поучиться управлять княжеством.
Сам король и рад и не рад был такому решению сына. У него были причины согласиться на его просьбу и дать ему попробовать себя на новом поприще. Но он в любом случае не считал, что тот уже достаточно взрослый для самостоятельной жизни и тем более правления.
Хотя в свои тринадцать лет Гарри ростом и силой не уступал шестнадцатилетнему, а в умении держаться в седле и владеть мечом – взрослому мужчине. Он мог целый день провести на коне в тяжелом доспехе и остаться после этого бодрым и свежим. Все учителя и наставники Гарри, с которыми королю доводилось беседовать, наперебой расхваливали пытливость, настойчивость, выносливость и всевозможные таланты принца.
Любой отец, а тем более король, должен был бы гордиться таким сыном. Генрих и гордился бы, не будь Гарри так сложен. Будущему монарху пристало иметь ум практичный и острый, пусть даже изворотливый, а не ум философа и мечтателя. Гарри же слишком забивает себе голову книжной премудростью и богословским пустословием, а потому слишком много задумывается о том, о чем не следует в его годы.
- Я полагал, признаться, что ты захочешь вернуться в Оксфорд - продолжить обучение, - заметил король, вспомнив об этом.- Нет, - ответил Гарри подумав. – Может, позже. Хотя не вижу в этом особой надобности. Нужные книги я смогу достать и так.
- Что ж, - Генрих кивнул одобрительно. – В излишней учености я пользы для тебя тоже не вижу... Я бы предпочел видеть тебя воином и политиком, а не книжником. Впрочем... Ты уже взрослый. Вправе сам принимать решения.- Когда я был в Оксфорде, - медленно произнес Гарри, - я видел, как валлийские студенты покидали университет с тем, чтобы взяться за оружие и отстаивать свою, как они это называют, свободу... Негоже мне отсиживаться за книгами, когда к мятежникам стекаются силы. Я все же принц Уэльский.
Король улыбнулся, подобное рвение сына его забавляло, но и слегка тревожило.
- Ты истинно принц Уэльский, ибо даже родился в этом краю, - сказал он. - И скоро ты станешь его полноправным наместником, но не раньше, чем мы усмирим проклятых язычников!Принц серьезно кивнул, хотя по лицу его скользнула тень сомнения. Он и сам беспрестанно внушал себе эту мысль – валлийцы не более чем язычники, погрязшие в мерзости, а потому не заслуживают снисхождения и жалости. И все же рейд во главе карательного отряда, уничтожающего все на своем пути и не щадящего ни детей, ни священников, произвел на принца тяжелое впечатление. Расправа над беззащитными людьми слишком отличалась от честного сражения на поле битвы, и последнее было принцу больше по душе.
Хотя битвы, в которых он пока что принимал участие под руководством отца, далеко не были победоносными. Значит, остается орошать кровью окраины Уэльса и твердить себе, что все валлийцы дикари, почитающие бардов, творящие безбожную волшбу и поклоняющиеся духам. У них варварские обычаи, грубые привычки и дикий язык (который принц украдкой все же пытался изучать), нельзя относиться к ним так же, как к истинным христианам.- Король - это бич божий, карающий еретиков и мятежников, - наставительно произнес Генрих, словно желая укрепить мысли сына на верном пути. Самого Генриха, правда, Уэльс раздражал скорее из-за верности его жителей прежнему королю. – Но эта страна богатая и прекрасная, ты полюбишь ее, Гарри, когда придет время ею править.- Я уже люблю ее, - ответил Гарри, будущий главнокомандующий английской армии, которому всего через несколько лет предстояло стать истинным бичом Уэльса и обратить этот ныне цветущий край в руины.- И все же одной недели слишком мало для подавления бунта, - вырвалось у принца неожиданно даже для него самого.Лицо короля омрачилось недовольством. Юное рвение это, конечно, прекрасно, но не стоит юнцам забываться и давать советы родителям. Даже слишком категорично высказывать свое мнение, отличное от королевского и отцовского, непростительная дерзость.
Недовольство Генриха было тем сильнее, что умом он понимал: принц прав - Уэльс еще не усмирен. Но ему осточертела война, хотелось поскорее вернуться в Лондон и отдохнуть. Он за свою жизнь уже достаточно навоевался, правда, великих побед на его счету особо не было. Если не считать ловушки, в которую он в свое время заманил Ричарда. И Генрих, сказать по правде, опасался, как бы его поход в Уэльс не вылился во вторую Шотландию. Одно дело жечь селения и разорять еретические церкви, другое – столкнуться с организованным сопротивлением.
Но принц, кажется, и сам осознал свою оплошность. Сразу же замкнулся, принялся блуждать глазами по сторонам, и короля охватила смутная досада. Неужели так никогда и не удастся разбить лед, преодолеть отчуждение, которое возникло между ними со дня коронации? То есть возникло оно гораздо раньше, но до того, как утвердиться на троне, Генриху было некогда замечать это. Да и после он редко оставался с сыном наедине и еще реже вел с ним задушевные беседы. Если подумать, то сегодня – впервые.
До того ли было в эти неспокойные времена? Одно неудавшееся (хвала Небесам!) покушение на него и сыновей в Виндзоре чего стоит. После этого и было принято окончательное решение устранить Ричарда – пока свергнутый король был жив, нынешнему королю не было покоя... Но покоя все равно не было. Огромные долги, в которые он залез, чтобы поддержать величие своего двора, невозможность выполнить щедрые обещания, данные когда-то соратникам по мятежу, страна, медленно, но верно катящаяся в пропасть разрухи и беззакония... Наконец, неудачный поход в Шотландию и этот мятеж в Уэльсе, грозящий перерасти в настоящую войну...
Стоит ли оставлять Гарри одного здесь, на границе бунтующего края? Но раз уж он сам так желает... Он прав, конечно, не с управления же герцогством Аквитанским в далекой Франции ему начинать! И еще неизвестно, ведают ли сами аквитанские французы, кто теперь их герцог... А привыкать быть правителем нужно, он же все-таки будущий король... И нужно отдать ему должное – сам отлично сознает, несмотря на юные годы, в чем его долг...
Даже слишком хорошо сознает, отметил про себя Генрих. Как будто уже сейчас готов править. От этой беглой мысли на душе стало тревожно, даже во рту появился неприятный привкус. Он вспомнил, как во время коронации Гарри нес перед ним Куртану – обрядовый «меч милосердия», по традиции во время торжественного шествия его полагалось нести перед королем. Поэтому лица Гарри в те минуты он не видел. Зато видел как присутствовавшие при церемонии зрители, взглянув на мальчика, уже не отводили от него глаз и почти не смотрели на самого короля... Да и сам он невольно позавидовал поистине царственной осанке и величественной походке своего сына.
И тогда впервые мелькнула мысль, которая и позднее возвращалась неоднократно – а неизвестно еще, кто из нас более достоин короны. Да еще какой-то олух однажды брякнул при нем: «В этом мальчике сразу видна королевская кровь!» Он, несомненно, пытался этим польстить ему, Генриху, который и в чистоте своей-то королевской крови уверен не был, но тем сильнее смутил его. Хорошо хоть, не при самом принце это было сказано... Но ведь найдутся в скором времени доброхоты, которые начнут льстить – ах, если бы только льстить! – ему в глаза.
Гарри сейчас так юн, но дети быстро взрослеют. Разве Генриха Второго, первого Плантагенета, не свергли его же сыновья? Нет, глупости все это. Грех так думать о собственном сыне. Гарри слишком честен и верен ему. Хотя есть ли у него причины любить своего отца – в этом Генрих уверен не был. Окажись он сам на его месте... Скорее всего, затаил бы в душе если и не злобу, то глубокую неприязнь.
- Твоим помощником и наставником в мое отсутствие будет Генрих Перси, сын графа Нортумберленда, - нарушил, наконец, король затянувшееся молчание. - Он человек верный и решительный. Да и советников я тебе подобрал достойных и мудрых.- Я буду прислушиваться к их советам, - ответствовал принц.«Но принимать решения буду сам». Это не было сказано вслух, но отчетливо читалось по упрямо сжатым губам и складкам на лбу.Генрих не знал, как с ним разговаривать. Он, уезжая в изгнание, оставлял ребенка, а вернувшись, встретил юношу, абсолютно ему незнакомого и непонятного. Он не уделял ему много внимания в детстве, но у людей его круга это не было принято, а те года, когда обычно приближают к себе сына и наследника, Генрих провел в изгнании.Как бы там ни было, сейчас он наедине с сыном чувствовал себя несколько неуютно. Да и говорить было особо не о чем. Кроме, разве что, одной болезненной для обоих темы, которую Генрих по возможности откладывал. Но сколько можно прятаться от самого себя? Лучше сразу одним рывком вынуть из сердца причиняющую боль занозу и станет легче... Возможно.
Генрих уже совсем собрался было с духом, но как только взглянул на сына, снова спросил о другом.- Кстати, Гарри... Я давно собирался спросить. Ты, кажется, отлучался из Лондона, да и из Оксфорда несколько раз... Куда ты ездил?Король постарался, чтобы вопрос прозвучал весело и непринужденно, но в нем против его воли слышалась тревожная недоверчивость, и принц чутко это уловил.