Часть первая: Генрих в юности. 1. Пророчество (1/2)
Утро сегодня было необыкновенно ясным, и лучи солнца, заполнявшие комнату, играли на струнах арфы, словно сплетаясь с ними. Король Ричард любил музыку. Любил и книги, особенно повествующие о любви и рыцарской чести, хотя само чтение казалось ему занятием утомительным, гораздо приятнее, когда тебе читают вслух, тогда глаза не заняты, и можно обратить свой царственный взор на что-либо красивое. Будь то цветок, или прекрасная картина придворного художника, или...
Король не смог сдержать улыбки, взглянув в очередной раз на своего кузена Генриха Монмутского. Забавно было наблюдать, как руки этого мальчика, уже вполне неплохо для его возраста владеющие мечом и луком, сейчас перебирали тонкие струны арфы. Впрочем, и это у него получалось достаточно умело. При мысли об этом король ощутил смутное беспокойство: все, за что бы ни брался юный Гарри, у него получалось... даже слишком хорошо.
Король вздохнул. По правде говоря, ему уже давно следовало покончить с наследником Болингброка... Точнее, уже не наследником, наследовать ему было более нечего. Ведь расправился же король с его дядей герцогом Глостером, да и с другими бунтовщиками. Ричард убеждал себя, что Генрих нужен ему живым как заложник в случае повторного мятежа его отца, хотя прекрасно понимал – да и все понимали – что в случае серьезного бунта утрата сына Болингброка не остановит. Значит, рано или поздно придется все-таки Генриха устранить, и это действительно огорчало Ричарда.
Опуская все возможные политические причины, ему просто нравилось держать мальчугана при себе. При взгляде на него сердце короля начинало сладко млеть. Красивый мальчик, но красивый не той женственно-изысканной красотой, которая так привлекала Ричарда всегда. Нет, здесь что-то другое, неведомое раньше, что-то загадочное и потому влекущее. В этом еще угловатом хрупком подростке уже сейчас угадывался будущий мужчина – и это странное сочетание детскости и мужественности волновало Ричарда. И слегка тревожило.
Волевые черты лица, блестящие глаза с удивительно глубоким, всегда непонятным взглядом, манера держаться прямо и величественно, это осознание внутреннего достоинства в каждом движении... Даже опускаясь на колени в тронном зале, как того требовал установленный королем этикет, мальчик выглядел... Ричард не мог подобрать другого слова – по-королевски. И даже когда он глядел, казалось, прямо в глаза своему королю, даже когда улыбался светло и искренне, даже тогда он словно видел что-то доступное ему одному, что-то или очень далекое отсюда, или скрытое очень глубоко внутри его души.
Как будто те книги, которые он поглощал с почти недостойным аристократа рвением, могли открыть ему какое-то тайное, недоступное другим знание. Ричард и сам прочел все эти книги, но никакой великой тайны они ему не открыли. И эта его фанатичная набожность и вечные рассуждения о морали и долге – в его-то возрасте! Это было забавно и мило, но все же начинало немного раздражать. Кто он такой, чтобы судить о долге? Только королю известно, в чем он состоит, а дело подданных – слепо повиноваться.- Спасибо, Гарри, - сказал он вслух, когда Генрих закончил играть. – Подойди ко мне, мне хотелось бы спросить тебя кое о чем.Генрих послушно отложил арфу и приблизился, почтительно склонив голову. Почтительно, отметил про себя король, но не было в его движениях ни раболепия, ни покорности. Держит и ведет себя так, будто сам решил находиться рядом с королем, а не был на это вынужден. Король милостиво указал ему на кресло рядом с собой.- Оставь эти церемонии, ведь ты мой друг и родственник. Я даже подумываю взять тебя с собой в Ирландию, в военный поход. Что ты думаешь об этом?- Желание короля для меня священно, - ответил Генрих, но священного трепета в его голосе слышно не было. – Я с радостью исполню любую вашу волю.И в самом деле, с радостью, подумал король. Если он и боится меня, то очень умело это скрывает. А может и в самом деле так глуп и неразумен, как любое дитя, что не боится? Верит мне?
- Твой отец злоумышлял против меня, - сказал он строго, - и был изгнан. Из-за его деяний и ты лишился наследства.- Я за его деяния не в ответе, - твердо ответил Генрих уже в который раз. - Я никогда не пойду против законов и Бога. И не нарушу присягу.- Похвально, мой мальчик, но все же – он твой отец.Король смотрел словно бы и ласково, но испытующе. Генрих дернул плечом. Он слишком редко видел в детстве своего отца, чтобы питать к нему нежные чувства. И уж никогда тот не бывал так ласков с ним, как кузен Ричард. Никогда не смотрел так участливо, не вел с ним бесед о прочитанном в книгах, не просил сыграть на арфе... Скорее всего, отец и вовсе признал бы такое занятие недостойным его сына - будущего воина. Так почему он должен хранить ему верность и тем более поддерживать его в его неблаговидных замыслах?..- Он мой отец, - сказал Генрих, - но вы мой господин и король, и долг мой перед вами священнее. А верность долгу я не нарушу.Ричард улыбнулся и отчески нежно провел рукой по волосам мальчика. Генрих улыбнулся в ответ по-детски открытой улыбкой, и Ричард подавил вздох. Еще два-три года, подумал он, и мальчик начнет разбивать женские сердца десятками при одном своем появлении. Но не только сердца прекрасных дам - вражеские головы он будет разбивать с не меньшим усердием.
Жаль. Он слишком хорош для этого мира, ведь говорят же, такие красивые и развитые дети долго не живут... Не зря говорят, стало быть.***Улыбаться преданно Генрих научился давно. Почти сразу как оказался при дворе. Несмотря на то, что его там встретили очень радушно и осыпали щедрыми подарками, мальчик первое время твердо помнил, что он сын изгнанника и не может рассчитывать на милость короля.
Однако Ричард был столь внимателен, столь добр, что и Генрих постепенно перестал его дичиться, и теперь почти доверял ему. Вернее – хотел бы доверять. Но слишком уж хорошо он помнил судьбы своих родственников, казненных или просто убитых в собственных постелях по приказу короля. И в любой момент – он не переставал об этом помнить - его самого могут казнить, заточить в темницу или попросту задушить где-нибудь в темном дворцовом переходе.
Этой ночью тяжкие мысли были почему-то особенно навязчивы, и Генрих долго не мог уснуть, мечась в кровати и размышляя о сегодняшнем разговоре с королем. Впрочем, речи о верности и долге Ричард и раньше заводил, но никогда не смотрел так пристально.
Или из-за моря о его отце пришли дурные вести? Неужели и вправду он готовит бунт, и ему, Генриху придется выбирать между королем и своим мятежным родителем? Тогда он будет с королем. Не потому, что боится или не верит в победу отца... тот на многое способен. Но свергать Божьего помазанника дело бесчестное, и он не желает запятнать себя им...
Успокоившись принятым решением, Генрих, наконец, задремал. Для того чтобы проснуться от чьих-то прикосновений к своему лицу и шее. Все страхи моментально очнулись в нем, все воспоминания о принцах и герцогах, убитых тайно во сне. Он рывком сел на постели, выбрасывая вперед руки, рассчитывая ударить или оттолкнуть нападавшего... И тут же узнал его.- Ваше... Величество? – потрясенно прошептал Генрих.- Ты напугал меня, - невозмутимо покачал головой король. – Я лишь хотел поговорить с тобой.- Сейчас? Ночью?.. Но...- Я хотел убедиться в искренности твоих слов, - сказал король. – Во сне мы часто более правдивы, чем наяву.- Наяву я дал вам повод... Усомниться в моей искренности? – не смотря на щекотливость ситуации, Генрих был уязвлен.
- Нет, что ты... но мне бы хотелось знать, что ты предан мне до конца. Даже в тайных помыслах, о которых ты сам не ведаешь.Генрих, пытаясь сообразить, что бы это могло означать, машинально натянул на себя одеяло, прикрывая грудь и плечи. Король, заметивший это жест, усмехнулся.- Не стоит тебе смущаться, как девице. Или ты полагаешь, что у меня в отношении тебя дурные помыслы?
Король внезапно нахмурился, перепады настроения у него всегда происходили непредсказуемо.Генрих, который секунду назад и не задумывался ни о каких дурных помыслах, тут же представил себе все их возможные варианты и похолодел. Быть заточенным в темницу и убитым там – это одно, а быть заточенным для иной цели – совсем другое.
Король уже покинулего спальню в явно омраченном настроении, а Генрих все сидел на кровати, позабыв о сне. И вспоминал. Все, что происходило с ним при дворе до этого, благосклонность короля, его забота и интерес к нему, все теперь предстало в несколько другом свете. И кто знает, был ли этот ночной визит короля к нему первым? Как ни пытался себя Генрих убедить, что все это лишь его собственный бред, порожденный ночными страхами, однако легче ему не становилось.
***Утро было почти таким же ясным, как и предыдущее, новремя от времени легкие облака набегали на солнце, скрывая его. Тени то ложились на страницы книги, над которой склонился Генрих, то снова исчезали, заставляя его щуриться, чтобы различить залитые светом буквы. И когда в очередной раз тень упала на книгу, он сначала не обратил на это внимания, и лишь несколько мгновений спустя понял, что на этот раз солнце закрывает не облако, а человеческая фигура.