Часть первая: Генрих в юности. 1. Пророчество (2/2)
Ему не нужно было поднимать глаз, чтобы понять, кто это. Генрих попытался было подняться и поприветствовать своего утреннего гостя. Но властная рука легла ему на плечо, удерживая в кресле.
- Нет, нет, не беспокой себя... Я слишком бесцеремонно нарушил твое уединение, чтобы ожидать радости, а простая учтивость мне ни к чему. Ты был так погружен в чтение, что даже не заметил, как я вошел... Это вновь что-то божественное? Гарри, ты готовишь себя в воины или в прелаты?Раздался чуть уловимый смешок, но Генрих не сумел себя заставить улыбнуться в ответ. Эта подчеркнутая деликатность короля сегодня пугала сильнее самой бешеной ярости. И снова это ощущение легкой руки на волосах, но на этот раз не вызывающее прежнего прилива благодарной нежности, а давящее, заставляющее напрячься и буквально уткнуться в книгу. Крайнее непочтение, но король, казалось, не обратил на это внимания.- Так что ты читаешь, Гарри, мальчик мой?- «Троил и Крессида», сочинение Чосера, - с трудом разомкнув словно смерзшиеся губы, ответил Генрих.- О, это творение я знаю, прекрасная глубокая вещь... Почитаешь мне?- Как вашему величеству будет угодно, - хотя Генрих и не представлял, как он будет читать, слова удавалось с трудом проталкивать через пересохшее горло.- Меня это всегда привлекало в тебе, - продолжал Ричард. – Твоя книжность, твоя набожность... Тонкость души. Мы в этом похожи, разве нет? Мы можем легко понять друг друга. Ах, Гарри, до чего же несправедлива жизнь! Я так и не стал отцом своего собственного сына, могу лишь завидовать счастью других родителей... Знаешь, о чем я подумал сегодня?- О чем же, Ваше Величество?
Генрих изо всех сил постарался, чтобы его голос не звучал слишком трепещуще. Нет хуже, чем показывать свою слабость перед тем, кто сильнее.
- Если бы у меня был сын, я бы хотел, чтобы он был похож на тебя... Из тебя со временем мог бы выйти великий король, мой мальчик. И такая судьба для тебя вполне возможна. У меня ведь так и нет преемника...- Но разве вы, Ваше Величество, не провозгласили своим наследником графа Марча? – спросил Генрих смущенно – таких речей он не ожидал.- Это верно, но Эдмунд и вполовину так не хорош, как ты... Я мог бы... Изменить свою волю. И назначить тебя будущим королем. Для этого тебе потребуется всего лишь... Доказать мне свою верность. Доказать, что ты с радостью исполнишь любое мое повеление.Левая рука короля крепче сжала плечо Генриха, между тем как правая опустилась на его щеку, провела по ней прохладными пальцами, нежно коснулась губ...- Ты сказал вчера, что долг перед твоим господином и королем для тебя превыше сыновнего долга? Так будь верен своему королю до конца. Подчинись мне.Генриху, наконец, удалось справиться с собой и унять предательскую дрожь во всем теле. Он шевельнулся, освобождаясь от руки короля на своем лице, и выпрямился в кресле.- Мой долг перед вами превыше сыновнего, - ответил он. – Но мой долг перед Богом превыше моего долга как подданного. И если мне приведется выбирать – я выберу верность Богу и Его заветам. И никогда не совершу ничего... Ему противного.
Король отшатнулся.- Значит, вот как? Ты только на словах верен мне, волчонок, а на деле, как и твой отец, – готов укусить руку, которая тебя кормит? Вспомни о том, кто ты, и где ты! И что грозит тебе за неповиновение!
Хлесткая пощечина обожгла щеку Генриха, настоящую боль слабая рука короля причинить не могла, но оскорбление было сильнее всякой боли. Генрих вскочил, отшвырнув в сторону кресло. На мгновение гнев захлестнул его настолько, что он был готов ответить ударом на удар или крикнуть что-то дерзкое... Но он успел взять себя в руки. И встретился взглядом с испуганными глазами Ричарда.
Тот словно впервые по-настоящему увидел своего кузена: в этот момент почтительный мальчик исчез – перед ним стоял юноша, уже почти одного с ним роста, с королевской осанкой, гордо вскинутой головой и мятежно горящим взором. Ричард понял, что если прямо сейчас, сию же минуту не сломит его, не заставит подчиниться, то уже не никогда не осмелится остаться с ним наедине, никогда не почувствует себя в безопасности рядом с ним...
- На колени перед своим королем! – рявкнул Ричард.Никогда не испытываемое ранее чувство охватило Генриха: словно булатный стержень пронзил его от затылка до пяток – не согнуться и не переломиться.- На колени впредь я встану только перед Богом! – отрезал он.- Мальчишка! Щенок!Лицо короля исказилось от ярости, и Генриху захотелось в страхе зажмуриться, он слишком часто был свидетелем последствий королевского гнева для других людей. И теперь ждал чего угодно – немедленной смерти, взятия под стражу, любого приговора... Но смириться, покориться, встать на колени – для него это сейчас сделалось невозможным. Он уже видел столько смертей и знал: мольбы, страх, покорность редко спасают. Так какой смысл унижаться? Лучше сразу и достойно встретить свою судьбу. Поэтому и не отвел глаз.Однако через несколько мгновений лицо короля преобразилась, глаза снова засияли мягким ласковым светом, вернуласьприветливая улыбка.- Я лишь испытывал тебя, Гарри, - проговорил он прежним отеческим тоном. – И ты испытание выдержал. Теперь я знаю, ты не предашь меня ни из страха за свою жизнь, ни ради богатства или власти. Ты доказал свою верность Богу, но король – посланник Бога на земле, и злоумышлять против него – величайших грех... Помни об этом.Каким бы он ни был, этот мальчик, сказал себе король, – он еще ребенок. Ребенок может быть дерзок и отчаянно смел, но он никогда не сможет быть мудр... Он, Ричард, немного далеко зашел, был слишком прямолинеен, но никогда не поздно все переиграть. Покончить с ним он успеет всегда. Но король еще не терял надежды подчинить себе маленького упрямца. Из таких чистых душ получаются самые преданные слуги, если их правильно обработать, и не будет ли это лучшей местью Болингброку – сделать его сына и наследника своей покорной игрушкой? Правда, это будет трудно, почти неосуществимо... И все-таки возможно. Ведь он король, а для короля ничего невозможного быть не может.***Оставшись наедине с собой, Генрих вновь взял в руки книгу, но скорее машинально. Он сидел очень прямо, не глядя на строчки, которые все равно двоились и расползались у него в глазах. Сердце колотилось отчаянно, но страха пока не было. Была злость, и, не смотря ни на что, легкое упоение своей первой крохотной победой.
Отчего-то он ни на мгновение не поверил речам короля об испытании. Зачем испытывать на верность мальчишку, который сам никакой угрозы не представляет, и которого можно в любой момент тайно умертвить или открыто обезглавить?
Генрих прерывисто вздохнул, заставив себя впервые серьезно подумать о смерти. Но смерть, как бы ужасна она ни была сама по себе, все-таки может являться в очень разных обличиях. Одно дело пасть в бою или даже сложить голову на плахе. Но быть прихотью короля, а потом дать себя придушить где-нибудь в подземелье - нет.
Если он уступит сам, – из страха или поддавшись на уговоры и обещания, – это будет конец для него. Ни один король не оставит в живых свидетелей своего греха, слишком свежа еще память о бесславной кончине Эдуарда Второго, чтобы так рисковать... Хотя Ричард и без того уже недостаточно популярен среди знати да и простого народа. Но все же он король и помазанник Божий. А идти против воли Господа грех...
Но разве сам король не нарушил сейчас Его заветов, столь явственно склоняя своего кузена к запретной связи? Может, и в самом деле, прав был отец, когда подстрекал к мятежу против него? Может, король заражен скверной и больше недостоин быть посланником Бога на земле, держать в руках людские судьбы и вершить их?
Генрих устало провел ладонью по лицу, и это был жест уже не ребенка, а утомленного жизнью взрослого человека. Невозможно оставаться ребенком, когда твоя судьба постоянно висит на волоске, нужно взрослеть и учиться принимать решения самому, чтобы не зависть от чужих. Не нужно верить никому, будь это твой отец или король, нужно искать истину и следовать ей вопреки страху и собственным желаниям – это единственное, в чем он был уверен.
Его жизнь и судьба в руках Божьих и больше ничьих. Да, все так. Когда вера есть – нет страха. Генрих стиснул ладонями виски и стал тихо шептать слова молитвы, потому что страх подкрадывался все-таки очень близко, выползая из полутемных закоулков дворца и смыкаясь вокруг, грозя пробить алмазную броню веры и проникнуть в сердце.
Генрих молился, пытаясь заглушить еще звучавшие эхом в сознании угрозы Ричарда и его слова, которые странной, но сладкой тяжестью легли на сердце.
«Из тебя со временем мог бы выйти великий король, мой мальчик»...