Часть 4. (1/2)

Заливая в себя четвёртый подряд шот в четвёртом подряд баре, Дэн жмурится, хлопает ладонью по стойке и честно пытается вспомнить, было ли среди всего выпитого за сегодня что-то абсентосодержащее, или это количество начинает переходить в качество, и его глюки – лишь игры подсознания на пару с литрами алкоголя.

Он нелепо машет рукой у себя перед носом, чтобы развеять отпечатавшуюся в зрачках картинку: вот _он_, изящно подпирает противоположную стенку этого паба-клуба-чего-то-там, ухмыляется и салютует ему бокалом вина. А потом – как в дешевых триллерах – исчезает, стоит только парочкам на танцполе заслонить его от пристального взгляда всего на секунду.

Дэн тянется за телефоном и, натыкаясь на предупреждающий взгляд бармена, вспоминает, что сам просил не позволять ему никому звонить, даже если будет реветь и на коленях ползать. Он пьяно ведёт головой:

–Всссс… Всё в порядке, я тольк… ик!.. время гляну.

Дисплей слишком яркий, и сложно сфокусировать взгляд, но через пару минут старательного втыкания до мозга доходит нужная информация. 23:55. Сосредоточенно посчитав что-то на пальцах, прикусив кончик языка, Шарман кивает: можно, мол, ещё одну. Для красивого счёта.

Когда экранчик мигает сменившимися цифрами, Дэн широким жестом обводит окружающее пространство, разворачиваясь на стуле, и провозглашает, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Полночь! Да будет проклят этот день, – и закидывает в себя пятую стопку. Тринадцатую за вечер.

Пло-хо.

Наконец-то.

Наконец-то физическое состояние условно дотягивает до морального, в горле жгутся не только слёзы, а внутренности выкручивает не одним лишь грёбанным одиночеством.

Изначально одиночество – совсем не плохая штука, Дэн даже любил его, было время. Но не тогда, когда знаешь, что бывает иначе. Когда успел почувствовать, что это такое – когда держат за руку, целуют в острые скулы и тихонько смеются: ещё немного – и порезаться можно. Когда тонкие пальцы зарываются в эти дурацкие кудряшки, когда дыхание в шею со спины, когда шёпот – низкий, мягкий, – и не можешь ему не верить.

И если теряешь это всё – то пиздец. Кран-ты. И всё, начиная от самооценки и заканчивая умением вообще дышать, летит в такую первозданную тьму, что хрен достанешь. Хрен разглядишь вообще.

Сперва пытаешься вернуть. Упрямо, горько, ощущая себя жалким неудачником и ненужным, мертвым грузом, от которого просто… избавились.

Потом пробуешь заменить. Первый, второй, третий – не то, не то, не то. Не тот вкус, не тот запах, не теплеет вот так приятно в груди, не ведёт от одних только звуков голоса.

Не то.

И вот ты опять один, и это самое худшее из всего, что можно представить. Надеешься и ждёшь, и ненавидишь себя за то, что втоптал остатки человеческой гордости в землю, в грязь. Цепной пёсик, которого оставили сторожить навсегда покинутый дом. Скули и умирай от голода – ты ничего не изменишь, вообще без шансов, ясно?

А теперь – пошёл вон.

Дэн протяжно фыркает, отгоняя пьяно-печальное забвение, и покорно следует собственному совету: сползает со стула, бредёт вдоль стеночки к выходу. Надо подышать свежим воздухом. Надо по-ды-шать. Или по-до-хнуть. Похожие слова.Выходит, глотает прохладную морось и едва успевает дойти до перекрёстка, когда слышит за спиной довольно однозначные выкрики. Вот только драки ему сейчас для счастья не хватало. Нет, буквально, у него ужасно чешутся кулаки. Хочется врезать кому-то со всей дури, нахрен сбивая костяшки, самому получить пару зуботычин, боль-ше бо-ли.

Он маньячно-блаженно улыбается чёрному небу и оборачивается на звук.

Оказывается, маты адресовывались не ему, это даже приятно. Прямо у входа в паб трое амбалов припёрли кого-то (Дэн не видит за их спинами) к стене, лапают, ржут, побивают слегоньца.

– Эй, парни, – Дэн орёт с безумной ухмылкой, – вы такие нежные, я таю.

Он в развалочку плетётся обратно, спрятав руки в карманы кожанки.

– Ты охренел, чувак?!

– Вали, откуда припёрся!

– Тебе же хуже, пидор!

– А вы, похоже, отлично разбираетесь в пидорах, да? – Дэн насмешливо цокает языком.

Первый удар – слабый и неубедительный, но с чем-то острым, наверное, кольцом – прилетает по лбу, чуть выше виска, и мимо глаза быстро протягивается алая ниточка капель. Он смазывает её пальцами и тянет их в рот, облизывает, причмокивая.

– Псих, – ошарашенно выдаёт один из громил, тот, что слева.

Шарман обаятельно, чуточку кроваво улыбается. Неожиданно размахивается и ударяет лысого, который стоял впереди, кулаком в солнечное сплетение. Дальше включаются рефлексы и напрочь отключается память.

Дэн помнит, как очнулся – напротив всё того же бара, но уже на проезжей части, тяжело дыша и глядя вслед уматывающим (ковыляющим, прихрамывающим и поминутно оглядывающимся) дегенератам.

По ощущениям – прошло от силы минут пять. Морось прекратилась. Досталось не сильно, по животу и рёбрам, можно бы и сильнее. Он думает догнать тех придурков и потребовать компенсацию за некачественную потасовку, а потом ржёт сам над собой. Хохочет, глотая влажный воздух, кожа на костяшках изодрана и жжётся больно, и он впервые за долгое время так счастлив. Извращённо, но счастлив. И опьянение почти прошло, только доза адреналина в крови, как наркотик.

Дэн на негнущихся ногах разворачивается обратно к пабу – умыться бы и руки вымыть, и…

Просто.

Блять.

– Сгинь, – Шарман не помнит, как отгоняют нечисть, но думает, что средний палец тоже вполне подойдёт.

Фигура у стены вовсе не выглядит потрёпанной или униженной. Отлипает от каменной кладки, зачем-то отряхивая задницу, и выходит на светлое пятнышко у фонаря, подносит часы к глазам. Поднимает взгляд:

– Ты опоздал, – Колтон качает головой.