Глава 11 "Молодой орел" (1/1)

Снова наступила гнетущая тишина. Коннор, не в силах поверить своим ушам, взглянул на отца. Тот сидел, словно окаменев. Лицо его было белым, как полотно, челюсти крепко сжаты, но по этому лицу невозможно было прочесть никаких эмоций, понять, что происходит в его душе и сердце. Между тем, Великому Магистру Колониального Обряда Хэйтему Кенуэю казалось, что он сходит с ума. Он не мог ни шевельнуться, ни произнести хотя бы слово, он чувствовал, как его по виску стекает капелька холодного пота, а сердце бешено колотится где-то в горле, не давая вздохнуть. Но он не мог заставить себя оторвать взгляд от серо-голубых глаз, пристально смотрящих прямо в его душу. Магистр не смог бы описать то крутое месиво из чувств, захлестнувших его, даже если бы от этого зависела его жизнь.Неверие, гнев, растерянность, горечь, сомнение… В его мозгу билась, как раненая птица, только одна мысль: ?Это ложь! Это не может быть правдой!?. Но…Глядя в глаза этой женщины, Хэйтем понимал, что она не лжет. Но тогда, это значит, что вся его жизнь была ложью, не только Берч, но и отец, и мама, и Дженни всю жизнь обманывали его, скрывали правду. Но почему? Зачем?Почему отец, которого Хэйтем боготворил, которому всегда верил, почему он скрыл от сына правду? Зачем заставил считать матерью женщину, которая была доброй и любящей, но не была его настоящей матерью? А его сестра знала об этом и ничего не сказала ему, даже тогда, когда рассказала ему об отце.- Капитан… - нарушил тишину неуверенный полушепот Коннора, но даже его тихий голос показался криком в этой напряженной тишине. – То есть, Вы хотите сказать, что…- Я хочу сказать только то, что сказала, Коннор – тихо ответила она, не отрывая взгляда от побледневшего лица Хэйтема.- ПочемуВы считаете, что мой отец должен поверить Вам? – уже громче произнес метис – Почему Вы думаете, что я должен поверить в то, что Вы…- Если ты и твой отец назовете меня сумасшедшей и не поверите ни единому моему слову, я не стану убеждать вас в обратном. – Так же тихо, но твердо произнесла она, взглянув, наконец, на Коннора.- Продолжайте. – Раздался вдруг хриплый и резкий голос Хэйтема. Взгляд женщины снова мгновенно метнулся к нему. В нем Магистр различил тревогу, сожаление и сомнение. Она с минуту внимательно всматривалась в его лицо, но потом медленно кивнула, а в ее глазах промелькнуло что-то вроде одобрения и восхищения.- Как пожелаешь, Хэйтем. Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, а когда заговорила, ее тихий голос звучал ровно и спокойно, но теперь она не отводила взгляда, глядя прямо в глаза Хэйтема:- Я не стану рассказывать вам о том, какой музыкой звучал для меня первый крик моего ребенка, какие чувства я испытала, впервые взяв его на руки, впервые взглянув в его личико. Вы оба вряд ли поймете меня, ведь нельзя же объяснить слепому, как выглядят рассвет и закат, облака и цветы. Но уже в первые часы его жизни мне пришлось осознать одну очень важную вещь. – Она на секунду прикрыла глаза, и голос ее зазвучал резче - Принимать моего сына доктору Вейкеру помогала некая Опиа Апито, женщина-ассасин, давняя знакомая Эдварда, которая теперь жила на Большом Инагуа. И когда доктор ушел, а я, не в силах оторваться, разглядывала маленькое личико своего ребенка, она склонилась ко мне и тихо произнесла: ?Сегодня на свет появился мужчина, Иоланда. Не забывай об этом?. Она ушла, а я вдруг осознала, что она имела в виду. Я смотрела на крошечные пальчики сына, и думала о том, что когда-нибудь, возможно, в этих руках окажется клинок, который будет отнимать чьи-то жизни, так же, как это делали его отец и мать. В первую секунду я чуть не задохнулась от ужаса, представив себе это, мне захотелось оградить его от всех опасностей этого мира, закрыть его от всего, что может причинить ему боль. Но потом, я вдруг отчетливо поняла, что дала жизнь не просто маленькому живому существу, но свободному человеку, мужчине, и всегда буду уважать его, маленький он, или взрослый. Я думала о том, что не имею права растить его как тепличное растение, стараясь оградить его от всего на свете, от самой жизни. Пока он мал и нуждается в моем тепле и защите, я буду готова отдать своему сыну последний глоток своей жизни, буду защищать его до последнего вздоха. Но когда он вырастет, сможет сам принимать решения и научится защищать свою жизнь, я должна буду смириться с этим и уважатьего мнение, решения и поступки, какой бы путь он не избрал для себя. Станет ли он воином или священником, капитаном корабля или врачом – это будет его выбор. Сын Иоланды дель Барбосса должен был быть свободным. Голос ее дрогнул, и она прервалась на мгновение, но тут же снова продолжила:

- Неожиданно я вспомнила случай, произошедший в Алжире, где мне довелось побывать по делам Братства, за несколько лет до рождения моего сына. Тогда мы искали капитана судна работорговцев, который промышлял похищением и продажей людей в странах Африки и Аравии. Я узнала, что найти его можно на Восточном рынке.Я, Питт и Волверстон, а также еще один матрос, марокканецЗафар, который был нашим переводчиком, мы отправились на этот рынок. Мы шли между рядов с товарами, пытаясь найти этого капитана, но вдруг Зафар остановился, как вкопанный, и пораженно выдохнул: ?Хайсам!?. Я не поняла, что значило это восклицание, но он указал мне на один из крытых прилавков. Там, в большой клетке, сидела большая и очень красивая величественная птица со светло-бурым оперением, хищно загнутым клювом и сильными лапами, с изогнутыми когтями. Зафар объяснил, что это орел, но возмущенно добавил, что этих птиц нельзя держать в клетках, это чуть ли не грех. По преданиям арабов, эта птица всегда должна быть свободной. Я подошла чуть ближе и как зачарованная смотрела на этого орла. Он сидел в клетке, на лапе у него была небольшая цепь, которая была прикреплена к прутьям решетки, но его взгляд оставался таким же гордым и величественным. И я вдруг поняла, что эта великолепная птица действительно должна быть свободной. Недолго думая, я купила эту птицу у торговца, потратив при этом почти все взятые с собою деньги. Он сказал, что этот орел был пойман совсем недавно и что он совсем дикий, но я уже его не слушала. Я велела Волверстону отнести клетку к ?Арабелле?, а мы отправились дальше, на поиски работорговца. Через пару часов все было кончено, и я поспешила вернуться к своему кораблю. Поднявшись на палубу, я увидела клетку с птицей, вокруг которой собралась половина команды. Они пытались накормить ее мясом и рыбой, но орел только злобно смотрел на них и не взял ни кусочка. Я прошла к клетке и велела снять цепь с его лапы и выпустить птицу. Парни посмотрели на меня, как на сумасшедшую, но не рискнули возразить. Кое-как ребятам удалось снять с него цепь, правда, потом они долго залечивали раны, нанесенные им орлом, но все замерли в восхищении, когда он, расправив свои огромные крылья, поднялся в воздух и с криком закружил над кораблем, как будто прощаясь. Это было одно из самых прекрасных зрелищ, которые я когда-либо видела. Зафар, чуть не со слезами, благодарил меня. Я спросила его, что значило его восклицание там, на рынке. Он рассказал, что ?Хайсам? по-арабски значит молодой орел. Он, улыбаясь, добавил, что в некоторых арабских странах мужчинам часто дают имя Хайсам или Хэйтем, которое имеет то же значение. Не знаю почему, но я запомнила это. И, когда в комнату ворвался перепуганный, взволнованный, но счастливый и улыбающийся до ушей Эдвард, когда он дрожащими руками взял своего сына и спросил, как мы назовем его, я уже знала ответ – Хэйтем Эдвард Кенуэй. Уэльснедоуменно посмотрел на меня. Мне пришлось рассказать ему ту же историю, что я только что рассказала вам. Он, подумав немного, согласился с моим выбором. Капитан снова замолкла, внимательно глядя на хранящего ледяное молчание Магистра. Лицо его было все таким же бледным, но теперь он дышал глубоко и ровно, сумев, наконец, взять себя в руки. Коннор тоже бросал тревожные взгляды на отца и думал о том, что, похоже, отец действительно верит этой женщине. Но у него, Коннора, в голове не укладывалось, что, в таком случае, она приходится ему самому бабкой, а в это он поверить никак не мог. Но сказать что-либо метис не решался, и продолжал слушать, затаив дыхание.- На следующий день прибыл и Гектор Барбосса. – Продолжала капитан, а по ее губам скользнула едва заметная улыбка – Он, увидев внука, громогласно заявил, что мой сын – достойный продолжатель рода Кортес и Барбосса, чем вызвал недовольную гримасу Эдварда. После этого дед принялся расхаживать с внуком по дому, рассказывая ему какие-то сказки, напевая пиратские песни, и был похож, по словам ревнивого отца ?на старого маразматика?. Но, так или иначе, был один человек, который явно был обделен вниманием в эти дни – Дженни. Я видела, что она замкнулась, стала неразговорчивой и смотрела на брата с какой-то неприязнью. Я попросила ее зайти ко мне, и постаралась объяснить ей, что ни отец, ни я не станем любить ее меньше, только потому, что теперь у нас появился свой ребенок. Я, не кривя душой, говорила о том, что она тоже была нашим ребенком, просто ее брат еще слишком маленький и требует большего внимания, а поскольку она уже взрослая, я спросила, не согласится ли она помогать мне и иногда присматривать за ним. Дженни выслушала меня, улыбнулась и кивнула, но я не смогла понять, удалось ли мне убедить ее. Но, во всяком случае, теперь я не видела той неприязни в ее взгляде, и она стала, даже с каким-то интересом, наблюдать за братом, и даже придумала ему шутливое прозвище.- Какое? – немедленно спросил Коннор, на минуту забыв обо всей серьезности ситуации.- Это не важно, Коннор – мягко улыбнулась капитан – Главное, что она приняла его, как своего брата. На несколько минут снова воцарилась тишина. Затем капитан поднялась и прошла на кухню. Она вернулась через минуту, неся в руках бутылку рома и три кружки. Наполнив одну кружку до половины, она протянула ее Хэйтему:- Выпей, Хэйтем – мягко сказала капитан – Тебе сейчас это не помешает. Магистр медленно кивнул, взял кружку и осушил ее залпом. От обжигающего напитка у него перехватило дыхание, и он, поморщившись, вернул ей кружку. Она удовлетворенно кивнула, наполнила вторую и взглядом предложила Коннору. Тот отрицательно качнул головой, и она сама сделала пару небольших глотков, но, кудивлению метиса, даже не поморщилась. Поставив бутылку и кружки на маленький столик у стены, она снова уселась в кресло.- Мы пробыли на Большом Инагуа еще три дня. Мой отец рассказал, что неподалеку отсюда видел несколько кораблей испанского Королевского флота и посоветовал нам как можно скорее возвращаться в Англию. И вот, 9 декабря 1725 года, мы отправились в путь. Я очень волновалась, как такой маленький ребенок сможет перенести такое долгое путешествие, но, к моему облегчению, все прошло благополучно, и через несколько недель ?Арабелла? и ?Галка? бросили якоря в порту Лондона. Отец же, проводив нас, взял курс к берегам Гаваны, сказав, что бросил все дела, спеша увидеть внука, и теперь ему придется наверстывать упущенное время. А мы вернулись в наш дом в Блумсбери. Я не знала, есть ли на свете женщина счастливее, чем я! Я наслаждалась каждой минутой, проведенной рядом с человеком, которого любила, и моими детьми. Мне было наплевать на косые взгляды соседей, которые перешептывались о нас, я готова была забыть обо всех делах Берегового Братства, мне не было дела ни до чего, кроме моей семьи. Мой сын стал для меня сосредоточием мира, я готова была часами смотреть в его глаза, так похожие на мои. Единственное, что меня безмерно раздражало, так это бесконечные разговоры Эдварда о том, что его сын должен стать ассасином. Я пыталась убедить его не втягивать сына в эту бессмысленную войну, но он не хотел прислушаться ко мне. Я осознавала и не спорила, что мой сын должен научиться держать в руках клинок, должен уметь защищать свою жизнь, но не могла позволить лишить его выбора, заставить стать тем, кем он, возможно, не захочет стать. Мы ругались, пытались разговаривать спокойно, снова ругались, но не могли найти общего языка по этому вопросу. В конце концов, я просто махнула на Эдварда рукой, понимая, что легче убедить орла в том, что он курица и должен жить в курятнике, чем переспорить Эдварда Джеймса Кенуэя. Меня утешало только то, что сейчас наш сын слишком мал, чтобы всерьез опасаться того, что отец начнет готовить его к вступлению в Братство. - Она чуть заметно горько улыбнулась. - Также, у Уэльса была мечта воспитать сына, как настоящего аристократа. Здесь мне нечего было возразить, хотя я понимала, что настоящая аристократия Лондона всегда свысока смотрела на таких новоявленных дворян, как Эдвард Кенуэй. Но я сама когда-то принадлежала к одной из самых знатных дворянских фамилий Испании и считала, что мой сын вправе воспитываться так, как подобает дворянину. Капитан глубоко вздохнула, прикрыла глаза и надолго замолчала. Хэйтем, немного пришедший в себя после выпитого рома, но все так же хранящий молчание, вдруг заметил, что челюсти ее крепко сжались и она глубоко и медленно дышит, а ее прикрытые веки слегка подрагивают. Но вот она снова заговорила, но голос ее стал каким-то глухим и в нем слышались нотки горечи и гнева:- Но, вероятно, судьба решила, что с меня довольно подарков. В начале августа, когда моему сыну только-только исполнилось восемь месяцев, пришло послание от моего отца. Он сообщал, что моя мать, Алехандра-Мария Кортес-Ортега, серьезно больна и доктора не надеются на ее выздоровление. Узнав об этом, меня захлестнуло чувство вины и стыда перед ней. За все эти годы я так и не решилась увидеться с ней, попросить у нее прощения за то, что натворила когда-то. И я поняла, что должна хотя бы сейчас сделать это, должна попрощаться с ней, как положено дочери. Меня разрывало на части от осознания того, что я должна оставить свою семью, а главное – сына, но я понимала и то, что не могу не увидеть маму до того, как будет поздно. Эдвард успокаивал меня, как мог, говорил, что няня, которую он нанял, сможет позаботиться о нашем ребенке, что они будут ждать меня и писать мне письма каждый день. И я решилась. 10 августа 1725 года, ?Арабелла? вышла из порта, и взяла курс к берегам моей родины. Через две недели мы уже входили в гавань Альтеи. Я не буду утомлять вас подробностями моей встречи с матерью, это нелегко для меня, а для вас, думаю, не слишком интересно. Скажу только то, что она простила меня уже давно и была рада увидеть свою блудную дочь. Через два месяца она умерла, оставив мне все свое состояние, которое я, впрочем, почти сразу переписала на имя моего сына и Дженни. Покончив с делами, я в тот же день приказала готовиться к отходу. Мы едва успели выйти в открытое море, как перед носом ?Арабеллы? появился ?Летучий Голландец?. Я поняла, что сейчас начнется долгая и нудная лекция от капитана Тернера и не ошиблась. Уилл был неплохим человеком, но он чересчур серьезно относился к делу, которое мы начали.Он долго упрекал меня в том, что я совсем забросила дела Братства, что оно снова приходит в упадок, а я с трудом сдерживалась, чтобы не послать его и его Братство к черту. Я не собиралась рассказывать ему о своем ребенке, хотя подозревала, что ему все известно. Наконец, мне надоело его занудство, и я прямо спросила, чего он хочет от меня. Онсказал, что просит меня отправиться в Дамаск и попытаться привести там все дела в порядок. Я остолбенела, услышав это. Ведь там было самое слабое представительство нашего братства. Я хотела отказаться, но он напомнил мне о долге перед Братством и о моих обязательствах, как Хранителя. Меня трясло от гнева, но мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться. Я ответила, что согласна, но после того, как я сделаю то, о чем он просит, я покину Береговое Братство навсегда. Он был немного ошарашен моим ответом, но, подумав,неохотно согласился. ?Арабелла? вернулась в Альтею, чтобы запастись перед долгим путешествием, а я написала в Англию, что мне придется задержаться еще на некоторое время. За все то время, пока я была в Альтее, я писала Эдварду почти каждый день, но ответы получила только на первые три письма. Он сообщал, что у них все хорошо, что все они здоровы и скучают, а также он просил присылать письма на адрес его конторы, потому что так они доходят быстрее.Когда мы отправились в Дамаск, я с каждым попутным почтовым кораблем, с каждым кораблем Братства, из каждого порта отправляла ему письма, сообщая, где я, и умоляя его ответить, но ответов не было. Я разрывалась между долгом и желанием бросить все и лететь на всех парусах домой, чтобы узнать, что случилось. В самом Дамаске я забрасывала его контору письмами, но по-прежнему не получала ответов. Меня терзал постоянный страх, что что-то могло случиться с моим сыном, с ними со всеми, ведь Эдвард все еще был ассасином, а значит, врагов у него было предостаточно. У меня тоже их было немало, и я боялась, что кто-нибудь из них все-таки мог прознать о моей тайне, о самом драгоценном моем сокровище.Я проклинала на чем свет стоит и Уильяма Тернера, и его Братство, и себя, за то, что согласилась помочь ему, но…Время шло, я изо всех сил старалась побыстрее разобраться, но у меня почти ничего не выходило. Неожиданно, прибыл капитан Тиг. Он всегда по-доброму, даже по-отечески, относился ко мне, и он был единственным из всего Братства, кому я сообщила о рождении сына. Я тут же кинулась к нему, засыпая его вопросами, но он почему-то только отводил взгляд. Он сказал мне, что с моим сыном все в порядке, все живы и здоровы, но больше ни на какие мои вопросы не отвечал. Услышав хотя бы это, я смогла, наконец, сосредоточиться на делах. Вдвоем, мы через несколько месяцев кое-как разобрались с делами, наладили более надежные связи с капитанами местных портов, но я с ужасом осознала, что прошло почти два года, с тех пор, как ?Арабелла? покинула Лондон. Капитан снова замолкла. Коннор, смотрел то на нее, то на отца, и внезапно подумал о том, что жизнь Хэйтема Кенуэя долгие годы была тайной не только для его сына, но и для самого Хэйтема. Коннор не мог вообразить себе, как бы он вел себя на его месте, доведись ему когда-нибудь услышать такое, и внезапно он ощутил прилив какой-то странной гордости за отца. Тот держался с поразительным хладнокровием, казавшимся метису почти сверхъестественным. Неожиданно, Коннор поймал себя на мысли, что, вероятно, именно благодаря этому качеству Магистра, Орден сумел добиться таких успехов в колониях, а ассасины, в том числе и он сам когда-то, считали его отца самой сильной угрозой Братству, а старик Ахиллес так настаивал на том, что Коннор должен убить его. Ахиллес… Внезапно, Коннора будто ударило. У индейца не раз проскальзывала мысль о том, что старик ненавидит и боится его отца, но Коннор, по своей наивности полагал, что старик печется о Братстве и не хочет, чтобы Орден помешал его восстановлению. Ну, а что, если… есть еще какая-то причина? Ведь не зря же капитан упомянула о Лиссабоне, а отец явно понял, о чем речь. Метис решил при первом же удобном случае расспросить капитана, ведь ей наверняка известны подробности. Обратиться к отцу с этим вопросом, Коннор бы не решился, особенно сейчас. В эту минуту капитан снова прервала молчание:- Когда с делами было покончено, я приказала команде немедленно готовиться к отходу. Пока шли все приготовления, я отправилась по рынкам Дамаска, надеясь купить подарки для Дженни, Эдварда и моего сына. Я покупала дорогие ткани, разные безделушки и ювелирные украшения для Дженни, целую армию солдатиков в одеждах сарацинов, и еще кучу других подарков для сына. Для Эдварда, я еще раньше заказала у самого лучшего оружейника Дамаска пару скрытых клинков. Когда я пришла забрать заказ, хозяин предложил мне взглянуть еще на несколько его товаров. Я замерла от восхищения, когда он показал мне один клинок, а также небольшой короткий меч. Я, не раздумывая, купила их. Это великолепное оружие должно было принадлежать только моему сыну. Я решила, что короткий меч подойдет для обучения, а клинок будет достойным подарком в будущем. В общем, когда к ?Арабелле? доставили все то, что я приобрела, мои ребята сказали, что теперь сам корабль похож на плавучий рынок. Тем не менее, быстро погрузив все, мы попрощались с капитаном Тигом и немедленно снялись с якоря. Я требовала от команды ни на минуту не сбавлять ход, ни днем, ни ночью. Я понимала, что путь неблизкий, но мне хотелось успеть ко дню рождения сына. И, наконец,ранним утром 2 декабря 1728 года, ?Арабелла? пришвартовалась в лондонском порту. Она снова замолчала и поднялась с кресла. Подойдя к столику, капитан вновь наполнила кружки и предложила отцу и сыну. Те отказались, и она сама отпила еще один маленький глоток. Хэйтем, за все это время не произнесший ни слова, видел, как побелели костяшки ее пальцев, когда она держала кружку. От его взгляда не ускользнуло также и то, что ее руки подрагивали, когда она наполняла ее, но она все так же держала спину прямо, а лицо ее оставалось спокойным, хоть и снова заметно побледнело. Он внимательно наблюдал за каждым ее движением, за каждым жестом и неожиданно понял, что за всем этим спокойствием, за ее негромким голосом и непроницаемым взглядом скрывается такая же буря чувств и эмоций, которую испытал он сам. Она повернулась к ним спиной, будто желая рассмотреть картину, висящую над ее креслом. Стояла напряженная тишина, которую нарушил Коннор:- Что же случилось дальше, капитан? – почти шепотом произнес он. Она медленно повернулась к ним. Коннор неожиданно ощутил прилив какого-то суеверного страха. Ее глаза потемнели от боли, а лицо смертельно побледнело. Она напоминала ему призрака из рассказов Матери Рода. Когда она заговорила, ее голос был хрипловатым и негромким, но в нем слышались стальные нотки:- А дальше, Коннор, произошло то, что оборвало мою жизнь. Началось существование. Существование проклятой души, обреченной вечно гореть в аду. В том аду, который я создала своимируками.