Часть 22 (2/2)

Она развернулась и пошла прочь, чувствуя его взгляд у себя в спине. Она знала, что сейчас он побежит пересказывать коллегам, какая она ”стерва”.

Поворот за угол — и она наткнулась на двух хирургов-травматологов. Они оживленно о чем-то говорили, но при ее появлении резко замолчали. Один из них, Майкл, неловко улыбнулся.

— Эмма! Как дела?

— Работаю, — коротко бросила она, пытаясь пройти мимо.

— Слушай, а мы как раз обсуждали твой последний случай с панкреатитом, — он шагнул вперед, блокируя ей путь. Его улыбка стала сладковатой, масляной. — Блестяще проведенная операция. Надо же, такая хрупкая женщина — и такие твердые руки. Должно быть, Миллс оценила твою... технику.

Его коллега фыркнул, но тут же сделал вид, что поперхнулся.

Эмма почувствовала, как по щекам разливается жар. Этот ”комплимент” был не чем иным, как намеком. Хрупкая женщина... твердые руки... Все в том же похабном ключе.

— Пропустите меня, Майкл, — сказала она, и в ее голосе впервые зазвенела опасная сталь.

— Конечно, конечно, — он отступил, но его взгляд провожал ее с откровенной оценкой, скользя по ее фигуре. — Просто восхищаюсь твоей... выносливостью. Должно быть, непросто — удовлетворять все запросы нашей королевы кардиохирургии.

Эмма замерла, схватившись за ручку двери в ординаторскую. Ее дыхание перехватило. Она ждала, что сейчас ее вырвет прямо здесь, в коридоре. Она слышала эти взгляды, эти полунамеки весь день, но эта фраза... ”удовлетворять запросы”... Она ставила ее в один ряд с теми медсестрами. Она была не коллегой, не хирургом, а ”добычей” Реджины. Победным трофеем.

Она влетела в ординаторскую, захлопнула дверь и прислонилась к ней, дрожа всем телом. Маска непробиваемого спокойствия треснула, обнажив истощенную, измученную женщину. Она провела рукой по лицу, чувствуя, как подступают слезы. Она не могла так больше. Она не могла постоянно быть настороже, постоянно расшифровывать двойные смыслы, постоянно чувствовать себя объектом.

************

В это время Реджина, собрав волю в кулак, зашла в кафетерий за кофе. Она надеялась, что кофеин прогонит остатки дрожи в руках. Очередь была короткой, и она быстро получила свой двойной эспрессо. Разворачиваясь, чтобы уйти, она задела плечом кого-то из хирургов-травматологов — того самого Майкла.

— Ой, простите, Реджина, — он ухмыльнулся, оглядев ее с ног до головы с наглым оценивающим взглядом. — Я просто засмотрелся. Не могу представить, как вам удалось... ну... ”закрыть” такую сложную ”задачу”, как Свон. Она ведь, наверное, в постели... — он снизил голос до интимного шепота, полного похабного смысла, — ...настоящий ураган? Насколько она ”горяча”? Говорят, зажатые тихони — самые страстные. Поделитесь секретом? Я бы многое отдал, чтобы проверить это лично. Может, устроите нам свидание? Я бы хотел посмотреть на нее в работе.

Он не успел договорить. Реджина стояла перед ним, и ее лицо было не просто злым. Оно было смертельно опасным. Весь ее гнев, вся ярость, все отчаяние нашли выход в этом одном моменте. Ее кофе упал на пол с оглушительным звоном, обдав брызгами их ноги.

— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ? — ее голос не был криком. Это был низкий, хриплый, животный рык, заставивший замолчать весь кафетерий. Она шагнула к нему так близко, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — ПОВТОРИ. ПОВТОРИ, ЧТО ТЫ ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛ О ДОКТОРЕ СВОН.

Майкл попятился, наткнувшись на стол. Его наглость мгновенно испарилась, сменившись животным страхом. Он видел безумие в ее глазах.

— Я... я ничего... просто шутка...

— ШУТКА? — Реджина впилась пальцами в его белый халат у самого горла, сминая ткань. Ее рука дрожала, но не от слабости, а от сдерживаемой ярости. — Ты называешь сексуальные домогательства и оскорбление чести моей коллеги ШУТКОЙ?

Она прижала его к столу, и стаканы зазвенели. Весь кафетерий замер, завороженный этой сценой.

— Слушай меня, ты никчемный кусок дерьма в белом халате, — ее шепот был ледяным и четким, как скальпель. — Ты думаешь, что имеешь право обсуждать, с кем и как спит доктор Свон? Ты, чьи профессиональные навыки ограничиваются зашиванием порезов и вправлением вывихов? Ты, чье имя никто и никогда не произнесет в одном ряду с именами настоящих хирургов?

Она наклонилась еще ближе, и ее следующая фраза прозвучала так тихо, что услышал только он, но от этого она стала еще страшнее.

— Если я еще раз услышу, что ты даже подумал о докторе Свон в таком ключе, я лично возьмусь за тебя. И это будет не больничный выговор. Я найду твои самые грязные секреты, твои медицинские ошибки, которые ты так тщательно прячешь. Я уничтожу твою карьеру. Я сделаю так, что тебя вышвырнут из медицины с таким позором, что ты не сможете устроиться даже санитаром в собачьей клинике. А потом, — ее глаза сузились, — потом я вспомню, что я тоже хирург. И я знаю, как нанести травму, которая не будет смертельной, но навсегда лишит тебя возможности ходить без боли. Понял меня?

Майкл был белее больничной простыни. Он кивал, не в силах вымолвить ни слова, его глаза были полны ужаса.

Реджина отступила, с силой оттолкнув его от себя. Она выпрямилась, ее грудь тяжело вздымалась. Она обвела взглядом замерший кафетерий, бросая вызов каждому.

— И это относится ко всем! — ее голос снова зазвучал громко и властно. — Доктор Свон — лучший хирург, которого я когда-либо имела честь знать. Ее профессионализм и преданность делу не подлежат сомнению. Следующий, кто осмелится бросить тень на ее репутацию, будет иметь дело со мной. И поверьте, — ее губы искривились в безрадостной улыбке, — я гораздо опаснее, чем вы все думаете.

Она понимала, что ее вспышка лишь подольет масла в огонь сплетен. Но в тот момент ее это не волновало. Защита Эммы, даже такая грубая, животная и бесполезная, была единственным, что она сейчас могла сделать. Единственным способом хоть как-то искупить свою вину, даже если никто, и прежде всего сама Эмма, этого не оценит. Это была не защита коллеги. Это была ярость загнанного в угол зверя, направленная на тех, кто посмел тронуть то, что она, своими же руками, сделала.

Эмма как раз выходила из ординаторской, когда до нее донесся приглушенный грохот и голос Реджины, переходящий от ледяного шепота к оглушительному рыку. Она замерла в конце коридора, став невольной свидетельницей разворачивающейся в кафетерии драмы. Она видела, как Реджина прижимает Майкла к столу, слышала отрывки ее тирады — «...лучший хирург...», «...иметь дело со мной...».

И сначала, на долю секунды, в ее груди что-то дрогнуло. Дикое, первобытное чувство удовлетворения, что кто-то наконец-то поставил этого мерзавца на место. Что кто-то защищает ее.

Но затем пришла холодная волна реальности. Защитником выступала Реджина. Реджина. Причина всех этих сплетен. Источник ее публичного унижения. И этот спектакль в кафетерии был не защитой. Это было продолжением того же кошмара. Теперь сплетни будут еще сочнее: «Миллс в ярости от ревности», «Две заведующие не могут поделить постель», «Свон не может за себя постоять».

Реджина вышла из кафетерия, ее плечи были напряжены, дыхание сбито. Их взгляды встретились через коридор. В глазах Реджины было дикое смешение ярости, стыда и немого вопроса.

Эмма медленно подошла к ней. Ее лицо было бесстрастным, но глаза горели холодным огнем.

— Довольна? — тихо спросила Эмма, останавливаясь в паре шагов от нее. — Еще одно публичное представление для больничной толпы. Теперь они будут обсуждать не только мои гипотетические постельные подвиги, но и твою истеричную ревность. Поздравляю. Ты только что сделала нас главным больничным мемом на следующие полгода.

Реджина попыталась что-то сказать, но Эмма резко подняла руку, останавливая ее.

— Не нужно было меня защищать. Особенно так. Ты не защищала меня, Реджина. Ты защищала себя. Свое эго. Свое право обладания. Потому что как же иначе — твой «приз» позволяет себе оскверняться чужими грязными намёками. — Голос Эммы дрогнул от презрения. — Оставь свои рыцарские порывы при себе. Мне не нужна защита того, кто нанес самый сокрушительный удар.

Она развернулась и пошла прочь, оставляя Реджину одну в пустом коридоре с тяжелым дыханием, запахом разлитого кофе и сокрушительным осознанием, что каждый ее шаг, даже продиктованный отчаянием, ведет лишь в пропасть.

**********

Следующий вызов поступил в отделение общей хирургии через час. Подросток, Лео, пятнадцать лет, доставленный с острой болью в животе. Предварительный диагноз — аппендицит. Эмма, все еще дрожа от внутренней бури, но снова закованная в ледяной панцирь, вошла в палату для осмотра.

Мальчик лежал, свернувшись калачиком, его лицо было бледным и испуганным. Рядом, у окна, стояла его мать — уставшая женщина с заплаканными глазами, сжимающая в руках телефон.

— Лео, я доктор Свон, — мягко сказала Эмма, подходя к кровати. — Расскажи, что и где болит.

— Всё... всё болит, — прошептал он, избегая ее взгляда.

Эмма провела пальпацию. Напряжение в правой подвздошной области было очевидным. Но что-то было не так. Его поза, его отстраненность...

— Он ссорился с отцом, — тихо, словно оправдываясь, сказала мать. — Перед самым приступом. Отец... он не смог приехать. У него срочные переговоры.

Лео сжался еще сильнее, отвернувшись к стене.

И в этот момент Эмма увидела себя. Не здесь, в больнице, а там, в своей идеальной, пустой квартире, после похорон родителей. Когда мир рухнул, а все вокруг твердили о «непредвиденных обстоятельствах» и «срочных делах», которые оказались важнее ее горя. Когда она поняла, что можно быть абсолютно одной даже в толпе людей.

Она присела на край кровати, заблокировав вид на мать, создав для Лео иллюзию уединения.

— Знаешь, — тихо сказала она, так, чтобы слышал только он, — иногда наше тело пытается сказать то, что мы не можем выговорить вслух. Оно кричит там, где мы молчим.

Он медленно повернул к ней голову. В его глазах стояли слезы.

— Он обещал прийти на мое выступление. Я играл на гитаре. А он... ему было важнее встретиться с каким-то клиентом.

— Мой отец тоже однажды не пришел, — тихо призналась Эмма, и это была перваяжды, когда она делилась этим с кем-то в больнице. — На посвещения в ординаторы. Он был хирургом. У него было вручение очередной премии. Я тогда так злилась, что думала, сердце взорвется.

— И что... вы его простили? — прошептал Лео.

Эмма посмотрела на дверь, за которой остался весь ее больничный ад, Реджина, сплетни, боль.

— Нет, — честно ответила она. — Он умер, так и не увидев меня в белом халате. И теперь я понимаю, что злилась не потому, что он не пришел. А потому что он сделал свой выбор. И его выбор показал мне, где мое место в его системе приоритетов. А это... это больнее, чем любая обида.

Она встала, снова став доктором.

— Тебе нужна операция, Лео. Аппендикс. Это несложно. Я сделаю ее сама. А потом... потом тебе предстоит свой собственный выбор. Злиться дальше или... попытаться понять, что чужие приоритеты — это не твоя вина. Это их ответственность.

Она вышла из палаты, оставив мать и сына наедине со своими мыслями. Идя по коридору, она чувствовала странное опустошение. Она только что рассказала часть своей самой большой боли незнакомому подростку. Потому что увидела в нем то же одиночество, ту же преданность, которую чувствовала сейчас. И в этот момент она поняла, что ее рана, нанесенная Реджиной, была так глубока именно потому, что это был не просто обман. Это был выбор. Выбор, который показал ей ее место в системе приоритетов Реджины. И это место оказалось где-то между победой в дурацком споре и профессиональным тщеславием.

**********

Кабинет Реджины погрузился в полумрак. Она не включала свет, сидя в кресле и уставившись в окно на зажигающиеся огни Сиэтла. Призрачное отражение в стекле показывало ей разбитую женщину. Эхо ее собственного крика в кафетерии, ледяные слова Эммы и унизительный провал с пациенткой — все это кружилось в голове, создавая адский калейдоскоп.

Тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Прежде чем она успела ответить, дверь открылась. На пороге, как темная бабочка, возникла Виктория. В руках она держала две картонные чашки и бумажный пакет.

— Я слышала, у тебя был тяжелый день, — ее голос был мягким, почти нежным, что сразу вызвало у Реджины подозрение.

Виктория вошла без приглашения, поставила одну чашку на стол перед Реджиной. Запах дорогого эспрессо, а не больничной бурды. Вторую чашку она оставила себе.

— И не пытайся сказать, что все в порядке. Новости о твоем... выступлении в кафетерии дошли даже до меня, — Виктория присела на край стола, ее бедро в нескольких сантиметрах от руки Реджины. — Принесла тебе кофе и круассан. Ты не ела весь день, я видела.

Реджина молчала, глядя на пар, поднимающийся из отверстия в крышке. Эта забота была удушающей.

— Знаешь, что самое ужасное во всей этой истории? — Виктория отхлебнула свой кофе. — Не твой спор. Даже не твой срыв. А то, что она не оценила твой порыв. Ты встала на ее защиту, как львица, а она... плюнула тебе в душу. Назвала это «истеричной ревностью». После всего, что ты для нее сделала.

— Я ничего для нее не делала, — хрипло возразила Реджина. — Я все разрушила.

— О, милая, нет. Ты дала ей шанс. Ты открыла ей дверь в мир, где она могла бы быть кем-то большим, чем просто заведующая с подмоченной репутацией из-за того старого козла Росса. А она? Она сбежала при первой же трудности. Выставила тебя единственной виноватой. — Виктория протянула руку и легонько провела пальцами по ее запястью. Реджина не отстранилась. Ей не хватало сил. — Она не видит в тебе равную. Она видит монстра. И ты знаешь что? Монстры не страдают. Монстры не сидят в темноте, раздавленные чувством вины. Страдают люди. А люди... люди заслуживают прощения и комфорта.

Ее слова были как яд, сладкий и губительный. Они ложились на свежую рану, предлагая простое решение: признать себя жертвой, а Эмму — тираном.

— Она не... — начала Реджина, но голос снова подвел ее.

— Она не что? Не права? — Виктория наклонилась ближе. — Дорогая, она публично унижает тебя на каждом шагу. Игнорирует. Отказывается даже выслушать. А ты продолжаешь бичевать себя. Хватит. Пришло время подумать о себе. О том, кто ценит тебя по-настоящему.

В этот момент дверь в кабинет снова приоткрылась. Эмма замерла на пороге, застигнутая этой сценой: Реджина, сидящая в позе полного поражения, и Виктория, склонившаяся над ней с интимным, собственническим жестом. На лице Эммы не дрогнул ни один мускул. Она смотрела на них несколько секунд, и Реджине показалось, что в ее глазах на долю секунды мелькнуло что-то — не ревность, а... усталое отвращение. Как будто она видела именно то, чего и ожидала.

— Прошу прощения, — голос Эммы был ровным и безжизненным. — Я не знала, что у вас идет... сеанс психологической поддержки. Мне нужна подпись на этих документах по пациенту Корбетту. Я оставлю их здесь.

Она положила папку на ближайший столик и вышла, не дожидаясь ответа, закрыв дверь беззвучно, но окончательно.

Это было хуже, чем если бы она хлопнула дверью. Эта тишина была приговором.

Виктория выпрямилась, удовлетворенная.

— Видишь? Ее даже не колыхнуло. Ей все равно. А тебе до сих пор нет?

Реджина закрыла глаза. Боль от вида Эммы была острее и реальнее, чем все сладкие яды Виктории. Она видела не ревность, а окончательное разочарование. И это было невыносимо.

— Уйди, Виктория, — прошептала она.

— Но...

— Я сказала, УЙДИ!

На этот раз в ее голосе прозвучала не истерика, а сталь. Сталь, тонущая в отчаянии, но все еще сталь.

Виктория, надувшись, поднялась.

— Как знаешь. Но помни, я всегда рядом. Когда надоест быть козлом отпущения.

Она вышла, оставив Реджину наедине с двумя чашками кофе и с новым, еще более тяжелым грузом на душе. Она только что увидела, как окончательно теряет Эмму. И самое страшное было в том, что она понимала — Эмма была права. Эта сцена с Викторией, эта показная «забота»... все это было частью того же токсичного круга, из которого она когда-то сбежала. И она, добровольно, позволила себе в него вернуться. Хотя бы на мгновение.

*********

На следующее утро Реджина, проведя бессонную ночь в попытках собрать себя по кускам, вышла на работу с решимостью держаться. Она должна была провести плановую операцию — аортокоронарное шунтирование пациенту с стабильной, но сложной анатомией. Операция, которую она проводила сотни раз. На автомате.

Но автомат дал сбой.

Она стояла у стола, ее руки в перчатках, но пальцы не чувствовали привычной уверенности. В ушах стоял гул. Она ловила себя на том, что замирает на секунду-другую дольше, чем обычно, прежде чем сделать разрез. Ее знаменитая скорость куда-то испарилась.

— Подайте диссектор, — ее голос прозвучал глухо.

Ассистент, опытная кардиохирург Сато, бросила на нее быстрый, встревоженный взгляд. Реджина пропустила стандартный шаг — проверку положения дренажей перед вскрытием перикарда.

— Реджина, может, проверим... — начала Сато.

— Я знаю, что делаю, — резко парировала Реджина, перебивая ее. Ее движения стали резче. Она торопилась. Торопилась убежать от собственной нерешительности.

И тогда это случилось. При выделении артерии, ее скальпель, обычно двигавшийся с ювелирной точностью, дрогнул. Острие проскользнуло на миллиметр глубже, чем нужно, задев край стенки сосуда. Кровь, темная и густая, тут же заполнила поле.

— Зажим! — крикнула Сато, действуя быстрее, чем Реджина, которая на мгновение застыла, глядя на эту кровь как на что-то совершенно новое и ужасающее.

Она исправила ошибку мгновенно. Ее руки сработали на автопилоте, наложив шов за считанные секунды. Никакого вреда пациенту причинено не было. Но факт оставался фактом: Реджина Миллс, эталон точности, допустила оплошность. Не критическую, но унизительную. И это видели все в операционной.

Тишина после инцидента была оглушительной. Реджина закончила операцию в гробовой тишине, ее спина была прямая, но внутри все кричало от стыда. Когда последний шов был наложен, она молча развернулась, сняла перчатки и вышла, не глядя ни на кого.

Она вошла в свою ординаторскую, закрыла дверь и, прислонившись к ней спиной, медленно сползла на пол. Она сидела на холодном полу, обхватив колени руками, и тряслась. Не от страха. От осознания. Ее работа — ее святилище, ее крепость, единственное, что никогда ее не подводило, — дала трещину. И эта трещина прошла не через скальпель или сердце пациента. Она прошла через нее саму.

Впервые в карьере ее профессионализм пострадал из-за личных проблем. И это было страшнее любого выговора Уэббера. Потому что это означало, что Эмма была права во всем. Ее предательство отравило не только их отношения. Оно отравило самую суть Реджины.

***********

Эмма в это время заканчивала обход. Она проверяла Лео. Мальчик чувствовал себя лучше, он даже улыбнулся ей, когда она вошла. Его мать сидела рядом, на этот раз держа его за руку.

— Доктор Свон, спасибо, — тихо сказала женщина. — За все. За операцию и... за те слова.

Эмма кивнула, чувствуя странную пустоту. Ее собственная рана не затягивалась, но помочь этому мальчику... это давало призрачное ощущение смысла.

Выйдя из палаты, она увидела Амелию. Та ждала ее, опершись о стену, с глубокими тенями под глазами.

— Эмма, мне нужно сказать... Реджина... у нее была ошибка на операции. Небольшая, но...

— Меня это не интересует, — перебила ее Эмма, пытаясь пройти мимо.

— Но она... она в полном раздрае. Я никогда не видела ее такой. Она чуть не продырявила аорту пациенту!

Эмма остановилась и медленно повернулась к Амелии.

— Ты хочешь, чтобы я что? Побежала утешать ее? Простила, потому что она чуть не убила человека? — в голосе Эммы звучала ледяная ярость. — Вы обе совершили ошибку. Ее последствия — это ваша ответственность. Не моя. Я больше не намерена быть ни вашей нянькой, ни вашей совестью.

— Но она любит тебя! — выдохнула Амелия. — По-настоящему!

— Любви не бывает там, где есть ложь в фундаменте, Амелия. То, что вы с ней чувствуете, — это вина. И последствия. А с последствиями вы разбирайтесь сами.

После того как Амелия сообщила Эмме об ошибке Реджины, Эмма не пошла утешать ее. Она пошла в ординаторскую, захлопнула дверь и несколько минут просто стояла, глядя в стену, пытаясь переварить эту информацию. «Она чуть не продырявила аорту пациенту.»

Ярость боролась в ней с чем-то другим, более холодным и профессиональным — с ответственностью. Реджина была ее коллегой. Главой отделения и если ее личные проблемы начали напрямую угрожать пациентам, это переставало быть личным делом. Это становилось проблемой всей больницы.

Приняв решение, Эмма вышла из ординаторской. Ее шаги были быстрыми и решительными. Она не пошла к Реджине, а направилась в палату к тому самому пациенту, перенесшему шунтирование. Она проверила его показатели, поговорила с дежурной медсестрой, лично убедилась, что инцидент не имел последствий для его здоровья. И только тогда, с картой пациента в руках, она направилась к кабинету Реджины.

Дверь была приоткрыта. Эмма постучала костяшками пальцев один раз, резко, и вошла, не дожидаясь ответа.

Реджина сидела за своим столом, все так же бледная и разбитая. Увидев Эмму, она медленно подняла голову. В ее глазах вспыхнула искра чего-то — надежды? страха? — и тут же погасла, когда она увидела выражение лица Эммы и папку в ее руках. Это был не личный визит.

Эмма закрыла дверь и остановилась напротив стола, не предлагая сесть.

— Доктор Миллс.

Одного этого обращения было достаточно, чтобы Реджина снова ссутулилась.

— Я только что проверила пациента, — голос Эммы был ровным, безжизненным, каким он бывал на самых жестких разборах летальности. — С ним все в порядке. Согласно записям в карте и показаниям кардиохирурга Сато, во время операции имело место повреждение стенки восходящей аорты при выделении. Ошибка была немедленно исправлена, последствий нет.

Она сделала паузу, давая этим фактам повиснуть в воздухе.

— Как заведующая общей хирургией и ответственный за послеоперационное ведение этого пациента, я обязана зафиксировать этот инцидент. Я внесу его в базу данных. Это не обсуждение. Это информирование.

Реджина молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Унижение было полным. Эмма говорила с ней на языке протоколов, отчуждая случившееся до строчки в отчете.

— Теперь, как коллега, — Эмма сложила руки на груди, и ее взгляд стал еще жестче, — я вынуждена констатировать, что ваше психоэмоциональное состояние представляет потенциальную угрозу для пациентов. Одна ошибка — это инцидент. Систематическое снижение концентрации — это уже профнепригодность.

— Эмма, я... — голос Реджины сорвался.

— Доктор Свон, — холодно поправила ее Эмма. — И я не закончила. Вы — один из лучших кардиохирургов на Западном побережье. Ваше отделение — одно из самых эффективных в больнице. И я не позволю этой... — она с трудом подбирала слово, избегая личных местоимений, — ...ситуации уничтожить все это. Ради пациентов. Ради больницы. Ради того немногого, что еще осталось от репутации этого учреждения после вашего цирка.

Она облокотилась на стол, нависая над Реджиной, и наконец-то в ее голосе прорвалась та самая, сдерживаемая ярость.

— Возьмите себя в руки. Прямо сейчас. Идите в ординаторскую, поспите два часа, примите седативное, если надо. Но к следующей операции ваш пульс не должен превышать шестидесяти, а руки не должны дрожать. Потому что если я услышу еще об одной, самой малейшей ошибке, я лично пойду к Уэбберу с требованием отстранить вас от операционной деятельности. До выяснения обстоятельств. И поверьте мне, после сегодняшнего разговора он меня поддержит.

Реджина смотрела на нее, и в ее глазах не было даже обиды. Было лишь горькое понимание. Эмма была абсолютно права. И этот разговор, беспощадный и профессиональный, был единственно правильным, что она могла сделать.

— Я поняла, — тихо выдохнула Реджина. — Доктор Свон.

— Хорошо, — Эмма выпрямилась. Ее миссия была выполнена. Она повернулась к выходу, но на пороге остановилась, не глядя на Реджину.

— И, Реджина? — впервые за весь разговор она использовала ее имя, и от этого оно прозвучало не как ласка, а как приговор. — Виктория... Она как наркотик. Быстрое облегчение и долгое, мучительное отравление. Ты это знаешь. Не позволяй ей добить тебя. Это было бы слишком жалко даже для тебя нынешней.

И она вышла. Этот последний выстрел был не из профессиональной винтовки, а из личного арсенала. И он, возможно, ранил больнее всего, потому что был правдой.

Реджина осталась сидеть, и впервые за этот день ее отчаяние начало медленно, мучительно сменяться чем-то другим. Не надеждой. Не прощением. А холодной решимостью. Решимостью не позволить себе сломаться окончательно. Не ради Эммы. Не ради их любви. А ради самой себя. Ради того хирурга, которым она была. Чтобы однажды, возможно, услышать от Эммы не «доктор Миллс», а снова «Реджина». Даже если на это уйдет целая жизнь.