Часть 23 (1/2)
Тишину ночного дежурства в ординаторской Эммы разорвал резкий, пронзительный сигнал пейджера, совпавший с треском громкой связи по коридору:
— КОД СИНИЙ, ОПЕРАЦИОННАЯ ТРИ. КОД СИНИЙ. ДОКТОРУ СВОН И ДОКТОРУ МИЛЛС СРОЧНО В ОПЕРАЦИОННУЮ ТРИ. ПОВТОРЯЮ, КОД СИНИЙ...
Эмма вздрогнула, оторвавшись от монитора с лабораторными анализами. Код синий — экстренное поступление с политравмой. Ее пальцы уже привычным движением стягивали халат, но в груди что-то холодное и тяжелое сжалось при звуке второй фамилии. Миллс. Совместный вызов. Значит, дело в сердце. Значит, без нее не обойтись.
Она вылетела в коридор, почти столкнувшись с Реджиной, которая мчалась из противоположного крыла. Они замерли на мгновение, их взгляды скользнули друг по другу — быстрые, профессиональные, безжизненные. В глазах Реджины Эмма прочла ту же самую, леденящую собранность, что и в своих собственных. Никаких следов вчерашнего разговора.
— Что имеем? — Эмма бросила вопрос на ходу, не глядя на нее, их шаги, отбивающие дробь по линолеуму, слились в один бешеный ритм.
— Мальчик, девять лет. Сбила машина на переходе. По предварительным данным УЗИ в приемном — разрыв селезенки, подозрение на ушиб сердца, гемоперикард, — голос Реджины был сухим, лишенным интонаций, как диктовка протокола. Она ловко поймала летевшую в нее из приемного отделения папку, не сбавляя шага. — Давление падает, тахикардия 140. Время в пути — семь минут.
— Семь минут гемоперикарда — уже тампонада, — констатировала Эмма, влетая в предоперационную. Ее пальцы сами нашли знакомые завязки стерильного халата. — Лапаротомия и перикардиоцентез одновременно. Ты берешь сердце, я — живот. Первым делом стабилизируем давление.
— Очевидность не требует озвучивания, — отрезала Реджина, уже протягивая руки в перчатки, которые ей натянула медсестра. Ее взгляд скользнул по Эмме, по ее лицу, резче обычного обозначенному скулами, по синякам под глазами, которые не скрывал тональный крем. — Выглядишь так, будто сама нуждаешься в реанимации. Надеюсь, это не скажется на твоей работе.
Фраза прозвучала как профессиональная озабоченность, но укол был точен и ядовит. «Надеюсь, ты не устроишь ошибку, как я вчера».
Эмма, уже в маске, встретила ее взгляд поверх ткани. Ее глаза, зеленые и холодные, сузились.
— Моя работа безупречна. В отличие от некоторых, я не позволяю личному влиять на профессиональное. Концентрируйся на своем пациенте, Миллс. Или тебе нужна помощь с этим?
*********
Они вошли в операционную, где царила напряженная, но организованная суета. В центре, на столе, под ярким светом софитов лежало маленькое, хрупкое тело, почти исчезавшее среди зеленых простыней. Мониторы пищали тревожно, выдавая кривые стремительно падающего давления и бешеный ритм сердца.
— Время пошло, — тихо сказала Эмма, беря скальпель. Ее голос в маске стал приглушенным, но от этого каждое слово обрело еще больший вес. — Срединная лапаротомия. Реджина, перикард — тебе.
Они встали по разные стороны стола. Их миры сузились до операционного поля, разделенного грудиной. Эмма сделала разрез — быстрый, точный, уверенный. Ткани расступились. В брюшной полости — море крови. Селезенка, разорванная на части.
— Гемостаз. Зажимы, — ее команды были краткими, но операционная сестра уже подавала нужные инструменты. Эмма работала с той самой пугающей, машинной эффективностью, что стала ее новой броней. Ни одного лишнего движения. — Резекция селезенки. Как там перикард?
Реджина, уже вскрыв грудную клетку мини-доступом, не отрываясь от поля, ответила:
— Напряжен. Тампонада подтверждается. Давление?
— 70 на 40, — отозвалась анестезиолог.
— Игла для пункции.
Их действия были синхронны, как в отлаженном дуэте, который они когда-то составляли. Но сегодня этот дуэт был лишен всякой гармонии. Он был механическим, вынужденным. Каждая их реплика была обменом данными, а не взаимодействием.
— Убираю зажимы с селезеночной артерии, — сказала Эмма. — Контроль кровотечения. Твой перикард?
— Дренирую, — Реджина аккуратно ввела катетер в перикардиальную полость. Темная, венозная кровь хлынула в дренажную систему. На мониторе кривая артериального давления дрогнула и поползла вверх. — Давление?
— 85 на 50. Стабилизируется.
— Хорошо.
Наступила пауза, заполненная только монотонным писком аппаратуры и тихими звуками работы. Они не смотрели друг на друга. Сосредоточились на своем. Но напряжение между ними висело в стерильном воздухе плотнее хирургического дыма.
Именно в этот момент дверь в аквариум тихо открылась. За стеклом, появилась Виктория. Она не была в стерильном, просто наблюдала, скрестив руки на груди. Ее взгляд, масляный и довольный, скользнул по Реджине, затем перешел на Эмму, задержавшись на ней с откровенным, язвительным любопытством.
Эмма почувствовала этот взгляд на себе, как прикосновение грязных пальцев. Она не подняла головы, но ее челюсть сжалась под маской. Реджина, заметившая Викторию краем глаза, сделала почти неощутимое движение — плечо дернулось, как будто она хотела отгородиться от этого вида.
— Что-то не так, доктор Миллс? — голос Эммы прозвучал ледяным лезвием. — Нужна помощь? Или тебя отвлекают?
Напоминание о том, кто сейчас наблюдает за ними. Реджина резко вдохнула через нос, ее пальцы, державшие инструмент, на мгновение замерли, но тут же обрели прежнюю твердость.
— Все под контролем, доктор Свон, — она сделала ударение на фамилии, отрезая всякую возможность перейти на личности. — Дренаж функционирует. Переходи к ревизии брюшной полости. Нужно исключить другие повреждения.
Эмма кивнула, погружая руки в еще теплую полость. Ее пальцы, тонкие и чуткие, осторожно ощупывали петли кишечника, печень, поджелудочную. Она работала на автопилоте, но часть сознания была там, за стеклом, с этой женщиной, которая сейчас наслаждалась зрелищем их мучительного партнерства. И с Реджиной, которая стояла в полуметре от нее, и дистанция эта казалась непроходимой пропастью.
— Печень цела. Кишечник... есть участок ушиба тонкой кишки, — она доложила, не поднимая глаз. — Наложу шов. Сато, — она обратилась к ассистирующей ей хирургу-ординатору, — готовь викрил.
— Аорта? — спросила Реджина, ее внимание теперь было приковано к сердцу, освобожденному от крови. — Нет признаков расслоения?
— Нет. Ушиб миокарда передней стенки. Но целостность не нарушена.
Они продолжали работать, и их диалог снова стал сухим, техническим. Но в этой техничности сквозила горечь. Каждая фраза о пациенте была и фразой об их собственной, искалеченной реальности. «Ревизия» — поиск скрытых ран. «Гематома» — внутреннее кровоизлияние, которое болит, но не убивает сразу. «Дренаж» — попытка отвести яд.
Внезапно монитор сердца издал протяжный, тревожный звук. Кривая ЭКГ сперва замерла, затем превратилась в хаотичную пилу желудочковой тахикардии.
— Фибрилляция! — крикнула анестезиолог.
Маленькое сердце под руками Реджины перестало ритмично сокращаться, затрепетало в беспомощной, смертельной аритмии.
— Дефибриллятор! Детские электроды! Заряд 50 джоулей! — голос Реджины не дрогнул, но в нем прозвучала та самая, сконцентрированная ярость, что бывает только у хирурга, который видит, как жизнь ускользает прямо из-под пальцев.
Все в операционной замерли на секунду. Это был момент кризиса. Момент, когда нужна была не просто работа, а слепая, абсолютная вера в руки и инстинкты другого человека.
Эмма, не отрываясь от своего поля, отдала команду почти шепотом, но так, чтобы слышала вся бригада:
— Продолжаю ревизию. Миллс, сердце — твое. Не дай ему уйти.
Это не была просьба. Это был приказ. Приказ, основанный на знании. На том знании, которое когда-то было восхищением, а теперь стало холодной констатацией факта: Реджина Миллс — лучший кардиохирург в этой комнате. И сейчас, в эту секунду, Эмме пришлось доверить ей самое ценное — жизнь ребенка. Довериться ей как хирургу, даже если как человеку она ей больше не верила ни в чем.
Реджина услышала это. Услышала и почувствовала, как что-то в ее собственном онемевшем сердце дрогнуло. Это «Не дай ему уйти» было не про ребенка. Оно было про них. Про ту часть их общего прошлого, где они были командой. Где они спасали жизни, доверяя друг другу безгранично.
— Разряд! — скомандовала она, прикладывая электроды к маленькой грудной клетке.
Тело ребенка дернулось на столе. На мониторе хаотичная пила на мгновение сменилась прямой линией, а затем — слабым, но ритмичным синусовым ритмом. Сердце заработало.
— Ритм восстановлен, — выдохнула анестезиолог.
В операционной повисла тишина, наполненная только ровным пиком монитора. Реджина и Эмма на секунду подняли головы и встретились взглядами через операционное поле. Никаких слов. Никаких улыбок. Но в этом кратком мгновении было что-то большее, чем вражда. Было молчаливое, вымученное признание: как хирурги, они все еще идеально дополняли друг друга. Стены, возведенные между ними, в этот критический момент оказались не выше жизни, которую они вместе отвоевали у смерти.
Реджина первой отвела взгляд, снова сосредоточившись на сердце.
— Наложу пару швов на область ушиба. Ты почти закончила?
— Да, — Эмма уже заканчивала ушивать брюшную стенку. Ее голос снова был плоским. — Брюшная полость санирована, источник кровотечения ликвидирован. Переводите в реанимацию.
Она отступила от стола, сняла перчатки и халат, выбросив их в контейнер для опасных отходов с таким видом, будто сбрасывала с себя не просто загрязненную ткань, а весь этот кошмарный опыт. Она не посмотрела больше ни на Реджину, ни на Викторию за стеклом. Просто вышла, оставив за собой стерильную тишину, в которой теперь, помимо запаха крови и антисептика, витало горькое послевкусие вынужденного, болезненного союза.
Реджина осталась доводить дело до конца, ее пальцы зашивали перикард с автоматической точностью, но внутри все звенело от того короткого взгляда и еще более коротких слов Эммы. Это было не прощение. Это было напоминание о том, кем они были. И о том, что даже в самом сердце предательства, среди обломков доверия, все еще могла существовать профессиональная правда, которой они были вынуждены доверять. Даже если это доверие было последним, что между ними осталось.
Эмма вышла, оставляя за собой стерильную тишину... Мысль о заявлении, лежащем в столе у Уэббера, на мгновение пронзила ее, как холодный сквозняк. Но тут же отступила, задавленная более тяжелой усталостью. Пока есть такие пациенты — убегать кажется еще большим предательством, чем остаться.
Она стояла у раковины, с силой втирая в кожу рук едкое, белое мыло. Ее движения были резкими, механическими, будто она пыталась счистить не только кровь и запах, но и само ощущение от этой операции — от необходимости доверять, от этого вымученного, безмолвного тангажа с Реджиной. Вода была почти кипятком, кожа на костяшках покраснела.
Она слышала за своей спиной шаги, тихий разговор. Не оборачиваясь, знала — это Реджина, отдающая указания ординаторам по послеоперационному ведению. Ее голос звучал ровно, но без привычной уверенности.
Эмма выключила воду, резким движением сорвала бумажное полотенце с дозатора. Когда она обернулась, ее взгляд автоматически, против воли, нашел Реджину. Свет лампы падал на ее профиль, подчеркивая резкую линию скулы, темные круги под глазами. Она тоже изменилась. Но это не было важно. Эмма заставила себя отвернуться.
В этот момент дверь из коридора широко распахнулась, впуская не столько человека, сколько целую ауру дорогого парфюма и показной заботы. Виктория, уже переодевшись в безупречную блузку и брюки, с двумя бумажными стаканами в руке, вошла, как на сцену.
— Реджина, дорогая! — ее голос, звонкий и сладкий, разрезал усталую тишину предоперационной. Она направилась прямо к ней, намеренно выбрав траекторию, которая проходила мимо Эммы, но не удостоив ее ни взглядом, ни словом. — Я ждала тебя в ординаторской, но услышала, что у вас тут аврал. Принесла тебе кофе. Двойной эспрессо, без всего, как ты любишь. И булочку. Ты должна что-то есть.
Она поставила стакан перед Реджиной, ее пальцы на мгновение легли поверх ее руки на столе — легкое, но отчетливое, демонстративное прикосновение.
Реджина вздрогнула, как от ожога. Ее взгляд метнулся от руки Виктории к Эмме, которая стояла в нескольких шагах, замирая с комком мятого полотенца в руке. Эмма не дрогнула. Она просто смотрела на эту сцену, и на ее лице не было ничего. Пустота. Но эта пустота была такой плотной, такой ледяной, что от нее стало физически холодно.
— Виктория, не сейчас, — сквозь зубы процедила Реджина, отводя руку.
— Именно сейчас, — настаивала Виктория, наклоняясь к ней, создавая иллюзию интимного круга, из которого Эмма была исключена. — После такой нагрузки тебе нужна поддержка. Не отталкивай меня. Я же вижу, как ты вымотана.
Эмма медленно разжала пальцы. Бумажное полотенце бесшумно упало в урну. Она сделала шаг к выходу, ее спина была прямая, почти одеревенелая. Каждый нерв в ее теле кричал от унижения, от этой дешевой, театральной демонстрации. Но она не дала ни единого шанса этому зрелищу ранить себя публично.
И тут дверь открылась снова. В проеме возникла Амелия. Ее взгляд, быстрый и профессиональный, скользнул по Эмме, застывшей у двери, по сцене с Реджиной и Викторией, и ее лицо на мгновение исказилось от чего-то — досады, раздражения, усталости от всего этого цирка.
— Мне сказали, нужна консультация невролога, — ее голос прозвучал нарочито громко, разрушая сгустившуюся атмосферу. Она вошла, проигнорировав Викторию, как неодушевленный предмет. — Ребенок после остановки сердца. Нужно оценить риски гипоксического поражения. Где карта?
Ее появление было как глоток чистого, холодного воздуха. Оно вернуло всех в профессиональное русло. Реджина, воспользовавшись моментом, отстранилась от Виктории и протянула Амелии папку.
— Здесь все данные. ЭЭГ в норме, зрачки реагируют. Но полную оценку после выхода из седации.
— Поняла, — Амелия взяла папку, ее взгляд на секунду задержался на Эмме. — Эмма, ты будешь на разборе случая завтра? Твои записи по брюшной полости будут полезны.
Это был профессиональный вопрос. Мост, протянутый через пропасть. Возможность ответить так же — сухо, по делу.
Эмма медленно кивнула, все еще не глядя ни на кого конкретно.
— Да, я подготовлю. Теперь, если вы меня извините.
Она вышла. Не быстро, не медленно. Просто вышла, оставив за собой тишину, в которой теперь смешались запахи кофе, духов и больничного антисептика.
Реджина стояла, глядя на захлопнувшуюся дверь. В ушах звенела фраза Амелии, этот четкий, профессиональный тон. И в памяти стоял образ Эммы у раковины — ее острые плечи, выпирающие под тонкой тканью хирургической майки, тени под глазами, которые казались еще глубже в ярком свете ламп. Она отдавалась работе с таким саморазрушительным рвением, будто пыталась в ней сгореть и это было страшно.
Виктория что-то говорила ей, голос назойливый, как шум насекомого. Но Реджина уже не слышала. Она слышала только тишину после ухода Эммы. И видела в ней то самое молчаливое признание — признание того, что даже в самом аду взаимного унижения, они спасли ребенка. Они сработались. Как механизмы, лишенные души, но безупречные в своей функции.
Она взяла стакан с кофе, который принесла Виктория. Он был горячим, почти обжигающим. Она не стала его пить. Просто почувствовала тепло через картон, пытаясь заглушить внутренний холод, который шел от понимания: стены между ними были по-прежнему непроницаемы. Они выстояли испытание жизнью и смертью, но не смогли даже обменяться взглядом, в котором было бы что-то человеческое. Только профессиональная необходимость. И этого, как оказалось, было и слишком много, и чудовищно мало.
— Ты даже не слушаешь меня, — обиженно протянула Виктория.
Реджина поставила нераспечатанный стакан обратно на стойку.
— У меня есть работа, Виктория. И ты мешаешь.
И она пошла вслед за Амелией в сторону реанимации, оставляя Викторию одну среди блестящих поверхностей и запаха чужих побед. Ей нужно было проверить пациента. Ей нужно было убедиться, что их вымученное, болезненное партнерство дало хоть один несомненный, чистый результат. Ради этого, казалось, можно было вынести даже это — ледяной взгляд Эммы и собственную, грызущую изнутри вину.
*************
Свет в ординаторской был приглушенным, резким контрастом яркому операционному. Эмма стояла перед открытым шкафчиком, опираясь лбом о холодный металл. Волна тошноты и головокружения, подступавшая еще в предоперационной, накрыла ее с новой силой. В ушах гудело, в висках стучало. Она попыталась сосредоточиться на дыхании, но мир поплыл.
Она не ела с утра. Не пила ничего, кроме глотка холодного кофе шесть часов назад. Дежурство, наложившееся на хроническое нервное истощение последних недель, сделало свое дело. Ее тело, доведенное до предела, наконец взбунтовалось.
«Просто нужно сесть, — тупо подумала она, пытаясь оттолкнуться от шкафчика. — Сейчас... сейчас все пройдет.»
Но ноги оказались ватными. Пол ушел из-под ног. Последнее, что она увидела, — это полоска света под дверью, которая резко наклонилась, а потом слилась с темнотой. Грохот собственного тела, падающего на кафельный пол, она уже не услышала.
Щелчок открывающейся двери. Быстрые, уверенные шаги по коридору. Реджина направлялась в свою ординаторскую, мысленно уже составляя список неотложных дел. Но что-то заставило ее замедлиться у двери в общую ординаторскую хирургов. Дверь была приоткрыта. Из щели на пол падал свет и тишина... Слишком глубокая тишина.
Она толкнула дверь. И замерла.
Эмма лежала на полу, между рядами шкафчиков, в неестественной, скрюченной позе. Ее светлые волосы растрепались и прилипли ко лбу. Лицо было мертвенно-бледным, губы бескровными.
На секунду мир для Реджины остановился. Все — гнев,вина,профессиональная дистанция — рухнуло, смытое ледяной волной чистого, животного ужаса. Она не думала. Она действовала.
— Нужна помощь в ординаторской! Срочно! — крикнула она в коридор, уже присаживаясь на корточки рядом с Эммой. Ее пальцы, привыкшие к пульсу на шее, мгновенно нашли сонную артерию. Сердце билось — часто, поверхностно, но билось. Дыхание было слабым, но регулярным.
«Обморок. Скорее всего, вазовагальный. Гипогликемия? Обезвоживание. Травма при падении?»
Ее взгляд скользнул по телу Эммы, оценивая: нет явных кровотечений, конечности лежат естественно. Она осторожно приподняла веко — зрачок реагировал на свет. Хорошо.
К ним уже бежали медсестра и дежурный ординатор.
— Дайте носилки! И глюкометр, тонометр! — скомандовала Реджина, ее голос звучал резко, но без паники. Внутри все сжалось в ледяной комок. «Эмма. Это Эмма. Она на полу.»
Они аккуратно переложили Эмму на носилки. Реджина шла рядом, не отрывая руку от ее запястья, непрерывно отслеживая пульс. Ее лицо было каменной маской, но пальцы, лежащие на тонкой, холодной коже, выдавали легкую дрожь.
Ее повезли не в общую палату, а в отдельную, предназначенную для наблюдения за персоналом. Реджина не оставила выбора. «Здесь. Я здесь буду.»
Пока медсестра брала кровь на сахар и устанавливала капельницу с физиологическим раствором, Реджина стояла у изголовья. Она смотрела на Эмму, прислушивалась к ровному, наконец-то, звуку монитора. Данные были обнадеживающими: сахар в норме, давление низкое, но растущее после инфузии. Обезвоживание. Истощение. Простой, банальный срыв организма, доведенного до предела.
Когда суета улеглась и медсестра вышла, обещая вернуться через полчаса, в палате воцарилась тишина. Реджина медленно опустилась в кресло у кровати. Она не отпускала руку Эммы. Ее большой палец бессознательно водил по тыльной стороне ладони, по выступающим костяшкам, по тонким, синим венам.
Теперь, когда непосредственная угроза миновала, ее накрыло волной чего-то другого. Что-то огромное и болезненное подкатило к горлу. Она видела, как худела Эмма последние дни. Видела синяки под глазами, неестественную резкость черт. Но думала — это гнев. Это защита. А это оказалось саморазрушением.
«Я довела ее до этого, — пронеслось в голове, острое и неоспоримое. — Своим предательством. Своим присутствием. Своей ложью.»
Она потянулась и поправила одеяло, натянутое до подбородка. Ее пальцы на мгновение задержались на краю, почти коснувшись ее щеки, но не посмели. Она только смотрела. На светлые почти прозрачные ресницы, лежащие на бледной коже. На легкую складку между бровями, которая не разглаживалась даже в бессознательном состоянии. На губы, которые она целовала с такой страстью и которые теперь говорили с ней только ледяными, отточенными фразами.
Она не плакала. Слезы застыли где-то глубоко внутри, превратившись в тяжелый, холодный камень. Но ее защита, ее броня «доктора Миллс», в этой тихой палате треснула по всем швам. Здесь не было зрителей. Не было Уэббера, Виктории, Амелии. Не было больничных сплетен. Была только Эмма, беззащитная и хрупкая, и она, Реджина, которая причинила ей эту боль.
Она просидела так, не двигаясь, не сводя с нее глаз, пока за окном не начало сереть. Она отслеживала ритм монитора, поправляла капельницу, когда та заканчивалась, вызывала медсестру для замены. Она была хирургом у постели больной. Но эта больная была всем.
Когда первые лучи утра упали на лицо Эммы, ее пальцы слабо дрогнули в руке Реджины. Реджина замерла, затаив дыхание.
Эмма медленно, с трудом открыла глаза. Сначала взгляд был мутным, невидящим. Потом он сфокусировался на потолке, на капельнице, и наконец — на Реджине.
На ее лице не было ни страха, ни удивления. Только глубокая, всепоглощающая усталость и... отстраненность. Она молча смотрела на Реджину, на их соединенные руки.
Реджина не отпускала. Не могла.
— Эмма, — ее голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Ты в палате. У тебя был обморок от обезвоживания и истощения.
Эмма медленно отвела взгляд. Она попыталась высвободить руку. Слабо, но настойчиво.
Реджина почувствовала, как что-то рвется у нее внутри. Но ее пальцы разжались. Она отпустила.
— Спасибо, — прошептала Эмма, глядя в стену. Голос был тихим, сухим, без интонаций. — Теперь ты можешь идти.
Это был не приказ. Это была констатация. Констатация того, что даже этот инцидент, эта ее слабость, не меняет ровным счетом ничего. Стены остались. Ледяная пустота осталась.
Реджина медленно поднялась. Ее тело затекло, кости ныли. Она постояла еще мгновение, глядя на профиль Эммы, на резкую линию ее челюсти, напряженную даже сейчас.
— Капельницу снимут через час. Отдыхай, — сказала она, и это прозвучало как последняя профессиональная рекомендация. Ей больше нечего было здесь делать. Ее присутствие было не нужно. Больше того — оно было нежелательно.
Она вышла из палаты, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре, в свете утренних ламп, она снова стала доктором Миллс — собранной, холодной, неуязвимой. Но внутри, в самой глубине, оставался образ Эммы, лежащей на холодном полу. И тихое, беспомощное эхо ее слов: «Теперь ты можешь идти».
Она понимала, что провела всю ночь, охраняя сон женщины, которая видела в ней только источник боли. И это, возможно, было самым точным наказанием из всех возможных.
***************
Кабинет доктора Хоуп на этот раз казался Эмме не убежищем, а операционной, куда ее привезли для вскрытия. Она сидела, пряча запавшие глаза за темными очками, пальцы теребили край свитера — того самого, взятого из квартиры Реджины и теперь казавшегося ей чужой, ядовитой кожей.
— Расскажите о том, что произошло в больнице. Со вчерашнего вечера, — мягко начала Хоуп.
Эмма молчала, глядя в окно. Говорить означало заново пережить унижение обморока, беспомощность, ощущение руки Реджины на своем запястье. Но молчать было уже невозможно. Яд разъедал ее изнутри.
— Я упала в обморок. В ординаторской, — голос звучал ровно, слишком ровно для признания такого поражения. — От обезвоживания и усталости. Банально.
— И кто помог?
— Она, — это слово вырвалось, как плевок. — Реджина. Нашла. Вызвала помощь. Провела со мной всю ночь в палате наблюдения. — Эмма сняла очки, и Хоуп увидела не только усталость, но и следы высохших, яростных слез. — Держала меня за руку, пока я была без сознания. Как будто это что-то меняет. Как будто эта… эта символическая забота может стереть то, что было до.
— Что вы чувствовали, когда пришли в себя и увидели ее?
— Ярость, — немедленно ответила Эмма. — На себя. На нее. На всю эту… фальшивую ситуацию. Она сидела там, вся в благородных страданиях, играя в раскаявшуюся грешницу. А я лежала, слабая, зависимая, снова в положении жертвы. Та самая позиция, которую я ненавижу больше всего на свете.
— А кроме ярости?