Часть 22 (1/2)
Кабинет Ричарда Уэббера был тем местом, где карьеры многих хирургов достигали своего пика или рушились в прах. Сегодня воздух в нем был густым, как перед штормом. Сам Уэббер сидел за своим столом, его пальцы были сложены домиком, а выражение лица оставалось невозмутимым, что было хуже любой гримасы гнева. По правую руку от него расположилась Миранда Бейли — ее поза была напряжена, взгляд, скользнувший по входящим, мог бы испепелить. Слева — Мередит Грей, чье присутствие здесь как совладельца больницы и главы самого финансируемого исследовательского проекта придавало происходящему вес не просто внутреннего разбирательства, а совета директоров.
Дверь открылась, пропуская Реджину и Амелию. Они вошли, разделенные не только пространством, но и неделями взаимных упреков и общего, сокрушительного стыда.
— Закройте, — бросил Уэббер, не глядя на них.
Щелчок замка прозвучал как затвор камеры.
— Доктор Миллс, доктор Шепард, — начал Уэббер, его голос был ровным и холодным. — Вы обе возглавляете ключевые хирургические отделения этой больницы. Ваш профессиональный авторитет не подлежит сомнению. Что, к сожалению, делает текущую ситуацию в десять раз более вопиющей.
Бейли не выдержала и резко встала.
— Вы обе — заведующие! А ведете себя как соперничающие подростки в раздевалке! Ваш идиотский спор о том, кто первый «уложит» новую заведующую общей хирургии, стал достоянием всей больницы! Вы не просто выставили себя на посмешище, вы подорвали профессиональную репутацию всего «Сиэтл Грейс»!
— Это был частный, глупый спор, который вышел из-под контроля, — тихо, но четко произнесла Амелия. Ее бравада треснула, обнажив усталую вину. — Мы не предполагали...
— Частный? — Мередит Грей мягко произнесла это слово, заставив всех замолчать. Она медленно подняла глаза на них. — Доктор Свон — заведующая отделением. Ее исследовательский проект финансируется из бюджета, который я, как один из владельцев больницы, помогаю утверждать. Ее уход, о котором она подала заявление, станет не просто потерей талантливого хирурга. Это — удар по репутации и финансовым перспективам больницы. Ваш «частный» спор теперь — моя прямая финансовая и репутационная проблема.
Реджина, до этого стоявшая как изваяние, сжала кулаки. Ее лицо было бледным, под глазами — фиолетовые тени бессонных ночей.
— То, что произошло между мной и доктором Свон, не было частью спора, — ее голос был хриплым.
— А какая разница, Реджина? — Уэббер наклонился вперед. — Фундамент был заложен ложью. Вы, как заведующая кардиохирургией, подошли к коллеге, главе другого отделения, с мыслью о победе в споре. Это не личная драма. Это — профессиональное этическое нарушение высшего порядка.
— И теперь, — Бейли снова вступила в разговор, ее голос дрожал от сдерживаемой ярости, — мы можем потерять одного из самых перспективных руководителей и исследователей, которых я видела за последние годы. Из-за вашего дурацкого, недостойного спора.
Мередит медленно встала.
— Так что слушайте внимательно. Я не знаю, что я с вами сделаю, если Эмма уйдет. Возможно, инициирую пересмотр финансирования ваших отделений. Возможно, поставлю вопрос перед советом директоров о соответствии ваших должностей тому уровню доверия, который мы в вас вкладывали. Но клянусь, я сделаю все, чтобы ваше пребывание здесь стало самым неприятным профессиональным опытом в вашей жизни. Понятно?
Амелия, побледнев, кивнула. Реджина молчала, глядя в пол. Ее гордая осанка сломалась, плечи ссутулились. Казалось, разговор окончен. Уэббер уже сделал жест в сторону двери, когда Реджина внезапно подняла голову. Ее взгляд, полный отчаяния, метнулся от Уэббера к Мередит.
— Она... — голос Реджины сорвался, и она с силой сглотнула, заставляя себя говорить дальше. — Заявление... оно уже принято? Она уже уходит?
Вопрос повис в воздухе, наивный и беспомощный. Он выдавал ее с головой: в этот момент ее волновала не карьера и не угрозы совета директоров, а единственный, страшный факт — окончательность потери.
Уэббер и Бейли обменялись красноречивыми взглядами. Мередит холодно оценила Реджину.
— Заявление лежит у меня на столе, — жестко ответил Уэббер. — И пока я его не подписал. У нее есть время до конца недели, чтобы забрать его. Так что пока что — еще нет. Но счет идет на дни. А теперь идите.
Амелия вышла первой, не глядя ни на кого. Реджина последовала за ней, ее шаги были медленными и тяжелыми. Ответ Уэббера — «пока что нет» — жёг ее изнутри, оставляя призрачную, мучительную надежду.
В коридоре ее ждало новое унижение. Эмма шла навстречу, сопровождая комиссию из управления здравоохранения. Она была безупречна — холодна, собранна, профессиональна. Увидев Реджину, Эмма не дрогнула и не отвернулась. Она просто скользнула по ней взглядом, как по предмету мебели, и, что-то поясняя чиновникам, прошла мимо. Полное, абсолютное игнорирование. Не гнева, не ненависти — ничего. Пустота.
Это было в тысячу раз хуже любого выговора. Это был приговор ее профессиональной и личной репутации, вынесенный без единого слова.
Реджина остановилась, чувствуя, как стерильный больничный воздух превращается в яд. Слова Уэббера, ярость Бейли, холодные угрозы Мередит, этот взгляд Эммы и мучительная неизвестность — «пока что нет» — сложились в совершенную, сокрушительную картину ее падения. Она была заведующей отделением, одним из лучших хирургов страны, а сейчас чувствовала себя самым последним существом в этом коридоре. И все из-за одной, роковой, детской ошибки.
**********
Острая необходимость в консилиуме возникла спустя всего два часа. Сложный случай: у пациента после экстренной аортокоронарного шунтирования развилась необъяснимая неврологическая симптоматика. Кардиохирургия и нейрохирургия были обязаны объединиться. Необходимость заставила их собраться в одной переговорной — Эмма, Реджина и Амелия.
Эмма вошла последней. Она заняла место во главе стола, отодвинув его от Реджины на несколько сантиметров, но это расстояние казалось пропастью. Она разложила перед собой бумаги, ее движения были выверенными, лишенными лишних жестов.
— Итак, пациент Корбетт, — начала она, не глядя ни на кого конкретно. — После успешной операции доктора Миллс — тремор, спутанность сознания, признаки периферической нейропатии. Кардиологические показатели стабильны. Доктор Шепард, ваше заключение?
Амелия, выглядевшая подавленной, взяла слово.
— Данные МРТ не показывают острых нарушений. Возможно, токсическая энцефалопатия на фоне препаратов или реакция на аппарат искусственного кровообращения. Нужно сузить круг препаратов, провести...
— Это займет дни, — холодно парировала Эмма, ее взгляд упал на Реджину. — Пока мы будем «сужать круг», у пациента может развиться необратимое повреждение нервной системы. Ваше отделение, доктор Миллс, проводило операцию. Какие именно анестетики и протоколы вы использовали? Были ли отклонения от стандарта?
Вопрос был абсолютно профессиональным, но прозвучал как обвинение. Каждое слово «доктор Миллс» резало Реджину по живому. Она заставила себя поднять голову и встретиться с взглядом Эммы. В тех зеленых глазах, где раньше плескалось море — то гневное, то нежное, — теперь была лишь гладкая, непроницаемая поверхность льда.
— Мы использовали стандартный протокол, — голос Реджины прозвучал напряженно. Она назвала препараты. — Никаких отклонений не было. Я лично контролировала ход операции.
— «Личный контроль» не является гарантией, как мы все знаем, — отрезала Эмма, и в воздухе повис невысказанный упрек. — Возможно, стоит рассмотреть версию микроэмболии во время операции. Ваши комментарии, доктор Шепард?
Амелия бросила на Реджину быстрый, виноватый взгляд.
— Вероятность есть. Но чтобы это подтвердить...
— Чтобы это подтвердить, нужно работать, а не обсуждать гипотетические возможности, — Эмма резко поднялась. — Доктор Шепард, проведите люмбальную пункцию, исключите инфекцию. Доктор Миллс, пересмотрите всю карту, каждый введенный препарат, каждую запись монитора. Я ожидаю отчеты на своем столе к концу дня.
Она говорила с ними, как с нерадивыми ординаторами, а не с главами отделений. И самое ужасное было то, что они этого заслужили.
— Эмма... Доктор Свон, — поправилась Реджина, и в ее голосе прозвучала отчаянная мольба. — Я понимаю, что... между нами... Но этот пациент...
Эмма остановилась у двери, повернувшись к ней ровно настолько, чтобы бросить фразу через плечо.
— Между нами нет ничего, доктор Миллс. Есть только работа. И если вы не способны выполнить ее сейчас, сообщите мне. Я найду замену.
Она вышла. В переговорной повисла гробовая тишина.
Амелия тяжело вздохнула.
— Черт, Реджина... Я...
— Не надо, — прошептала Реджина, глядя в пустоту, где только что была Эмма. Ее пальцы сжали край стола до побеления костяшек. — Просто... сделай свою работу.
Она вышла в коридор, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Слова Эммы «я найду замену» звенели в ушах. Она шла, не видя ничего перед собой, и почти столкнулась с Викторией.
— Реджина, дорогая! — Виктория сияла подобно отполированному хирургическому инструменту. Ее рука легкомысленно коснулась предплечья Реджины. — Ты выглядишь ужасно. Эти слухи... про ваш грязный спор с Шепард... просто ужасные.
Реджина попыталась отстраниться, но Виктория лишь усилила хватку.
— Оставь меня, Виктория.
— Зачем? Чтобы ты могла и дальше унижать себя, бегая за той, кого ты с самого начала рассматривала как приз в жалком споре? — Виктория наклонилась ближе, ее голос стал сладким и ядовитым. — Она ведь теперь об этом знает, да? И вместо того чтобы понять твои мотивы, устроила этот публичный спектакль? Вынесла сор, чтобы сделать тебя единственной виноватой. Это она тебя предала, Реджина. Предала твое доверие, выставив на всеобщее обозрение. А я... я всегда принимала тебя такой, какая ты есть. Со всеми твоими... амбициями. Вернись ко мне. Давай забудем эту неприятную историю. Мы всегда были сильной парой.
В этот момент из соседней палаты вышла Эмма. Ее взгляд скользнул по ним, по руке Виктории на руке Реджины. Ничто не дрогнуло в ее лице. Ни тени боли, ни гнева. Просто констатация факта. Она развернулась и ушла в противоположном направлении.
Для Реджины это стало последней каплей. Она резко вырвала руку.
— Это я совершила предательство, Виктория! Я! И ты прекрасно это знаешь! И не называй это «амбициями»! Тебя никогда не интересовало ничего, кроме контроля! Отстань от меня!
*************
Следующим пунктом в расписании Амелии Шепард был обход в отделении общей хирургии. Обычно это была рутина, но сегодня она чувствовала себя идущей на казнь. Она знала, что Эмма будет там. И Реджина, скорее всего, тоже.
Она вошла в палату, где Эмма вместе с ординаторами осматривала пациента — молодую женщину с послеоперационными осложнениями. Реджина стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, но ее взгляд был пустым, она механически кивала, не вникая в суть обсуждения.
Эмма, напротив, была воплощением концентрации. Она мягко, но настойчиво задавала вопросы пациентке, ее пальцы уверенно прощупывали живот, ее глаза замечали малейшие детали.
— ...и мы сменим антибиотик, — заключила Эмма, обращаясь к резидентам. — На цефтриаксон. Мониторим показатели каждые четыре часа.
— Эмма, — тихо произнесла Амелия, привлекая к себе внимание.
Все взгляды, включая Эмму, устремились на нее. Реджина насторожилась, ее поза выпрямилась.
— У меня нет медицинских вопросов по этому пациенту, — продолжила Амелия, глядя прямо на Эмму. Ее голос дрожал, но она заставила себя говорить громко, чтобы слышали все присутствующие ординаторы и медсестры. — У меня есть вопрос личного характера. Вернее, признание.
В палате повисла напряженная тишина. Ординаторы переглянулись.
— Доктор Шепард, это не время и не место, — холодно парировала Эмма, возвращаясь к истории болезни.
— Для этого никогда не будет ни времени, ни места! — выдохнула Амелия, ее голос сорвался. — Но я должна сказать это сейчас. Пока у меня хватает на это смелости. Этот идиотский спор... Этот спор... Идея была моя. Только моя. Я его затеяла, я настаивала, я подначивала Реджину. Она... — Амелия бросила взгляд на Реджину, которая стояла, не двигаясь, с лицом, из которого ушла вся кровь, — ...она просто в какой-то момент согласилась. В пылу соперничества. Но вина за то, что это вообще началось, лежит на мне. Я втянула ее в это. И я несу за это ответственность.
Она перевела дух, глядя на каменное лицо Эммы.
— Мне жаль. Мне бесконечно жаль, что своими глупыми действиями я причинила тебе боль и подставила дорогого тебе человека. Ты не заслужила этого. Никто не заслуживает быть разменной монетой в чьих-то играх.
Эмма медленно закрыла папку с историей болезни. Она подняла на Амелию взгляд, и в ее глазах не было ничего, кроме ледяного презрения.
— Благодарю за это исчерпывающее разъяснение, доктор Шепард, — ее голос был тихим и острым, как лезвие. — Теперь, когда иерархия виновности установлена, мы можем вернуться к работе? Или у вас есть еще какие-то откровения, которые не могут подождать и мешают оказанию помощи пациенту?
Удар был точен и безжалостен. Амелия отшатнулась, как от пощечины. Она пыталась взять вину на себя, а Эмма превратила это в очередное доказательство их непрофессионализма — они здесь, у постели больной, выясняли личные отношения.
— Я... прошу прощения, — прошептала Амелия и, не в силах вынести больше, развернулась и вышла из палаты.
Реджина стояла, словно парализованная. Часть ее, та, что была унижена и раздавлена, жаждала, чтобы это признание что-то изменило. Но другая, более трезвая часть, понимала — Эмма права. Неважно, чья была идея. Они обе участвовали. Они обе были виноваты. И попытка Амелии героически взять всю вину на себя лишь усугубляла фарс.
Эмма снова повернулась к резидентам.
— Как я и сказала, цефтриаксон. И, доктор Мерфи, проследите, чтобы дренажи были проходимы. Не оставляйте это на медсестер.
Она говорила спокойно, как будто только что не происходило ничего из ряда вон выходящего. Но ее руки, перелистывающие страницы, были сжаты так, что суставы побелели. Для окружающих она была ледяной крепостью. Но Реджина, знавшая каждую ее микромимику, видела — где-то глубоко внутри, это публичное покаяние Амелии причинило Эмме новую, свежую боль. Оно вновь и вновь заставляло ее переживать это унижение.
Ординаторы, стараясь не смотреть ни на кого, поспешили выполнять указания. Палата опустела, остались только Эмма, Реджина и тихая, прерывистая сипение пациентки.
Реджина сделала неуверенный шаг вперед.
— Эмма... Она попыталась. Это что-то значит?
Эмма медленно повернулась к ней. Впервые за весь день она смотрела на Реджину не как на пустое место, а с таким нескрываемым, оголенным страданием, что у Реджины перехватило дыхание.
— Это значит, — прошептала Эмма, и ее голос наконец дрогнул, выдав ту боль, которую она так тщательно скрывала, — что вы обе до сих пор не поняли сути. Дело не в том, чья это была идея.
Она сделала шаг ближе, и ее слова посыпались, тихие и острые, как осколки стекла.
— У тебя было множество моментов признаться. В ту ночь, когда ты пришла ко мне после операции Итана. Утром, когда мы пили кофе. В ту самую ночь, когда я впервые осталась! В ту самую секунду, прежде чем поцеловать меня! В любой из тех моментов, когда я смотрела на тебя и думала, что это — самое настоящее, что было в моей жизни! Но ты не сказала. Ты позволила мне идти дальше. И теперь... — голос Эммы сорвался, и она с силой ткнула себя пальцем в грудь, — ...теперь обо мне ходят слухи, что меня оказалось так легко уложить в постель. Я стала больничной шуткой, Реджина!
Она задохнулась, и слезы, наконец, вырвались наружу, горячие и ядовитые.
— Ты знаешь, что сейчас говорят? Что я любовница доктора Росса. Того самого, который чуть не убил меня своим равнодушием. Теперь они шепчутся, что я, наверное, и тогда была его любовницей, раз он «просмотрел» мой сепсис. Что я спала с ним ради покровительства, а теперь переключилась на тебя. Ты понимаешь? Твое молчание, твоя ложь... они не просто разрушили нас. Они уничтожили мою репутацию, над созданием которой я работала годами! Они превратили всю мою профессиональную жизнь, всю мою борьбу — в грязные сплетни о том, с кем я сплю!
Реджина стояла, как парализованная. Каждое слово Эммы било с сокрушительной силой, обнажая последствия, о которых она боялась даже подумать. Она видела, как боль Эммы — боль от ее предательства — сливалась с самой страшной, старой травмой, связанной с Россом. Она не просто ранила ее. Она предоставила больничным сплетникам оружие, чтобы добить ее.
— Эмма... я... я не думала... — это было все, что она могла выжать из себя, жалкое и беспомощное.
— Вот именно! — прошипела Эмма, смахивая слезы тыльной стороной ладони с таким ожесточением, будто хотела стереть с кожи самую память об этом разговоре. — Ты не думала. Ни тогда, ни сейчас. А я теперь должна с этим жить.
И, оставив Реджину одну в палате под аккомпанемент монотонного писка аппаратуры, она вышла. На этот раз в ее уходе не было ледяной собранности. В нем была сокрушительная, всепоглощающая усталость и горечь. И это было больнее всего.
Слова Эммы повисли в стерильном воздухе палаты, словно ядовитый газ. Реджина стояла, не в силах пошевелиться, ощущая, как каждый слог впивается в нее, разрывая на части. Она слышала не только боль Эммы — она слышала призраков из ее прошлого, тех самых демонов, которых Эмма пыталась похоронить, и которых она, Реджина, своей рукой вытащила на свет.
Сквозь оглушительный гул в ушах она снова услышала тихий, сиплый голос пациентки.
— Доктор... мне... плохо...
Это слабое, полное страдания обращение прозвучало как щелчок. Реджина моргнула, пытаясь вернуть реальность в фокус. Она обернулась к женщине на койке и увидела ее бледное, покрытое испариной лицо. Ее профессиональный инстинкт, глубоко вшитый в ДНК, сработал быстрее, чем сознание.
— Что вы чувствуете? — ее собственный голос прозвучал чужим, механическим. Она шагнула к кровати, ее руки сами потянулись проверить пульс, дренажи.
— Головокружение... тошнит... все плывет...
Реджина уставилась на монитор. Цифры и кривые плясали перед глазами, не складываясь в картину. Она знала этот протокол. Знала его наизусть. Цефтриаксон. Возможная реакция. Аллергия? Псевдомембранозный колит? Ее мозг, обычно работавший с скоростью суперкомпьютера, выдавал лишь обрывки знаний, перемешанные с эхом слов Эммы: «...любовница доктора Росса...»
— Доктор Миллс? — одна из медсестр, Лидия, смотрела на нее с нарастающей тревогой. — Ее давление падает.
Реджина сглотнула ком в горле. Она должна была действовать. Отдать приказ. Но язык не слушался. Она видела, как взгляд Лидии скользнул по ее дрожащим рукам.
«...меня оказалось так легко уложить в постель...»
— Адреналин, — наконец выдохнула она, заставляя себя говорить. — Приготовьте... э-э... адреналин. И... вызовите дежурного реаниматолога.
— Но, доктор, это же ваша... — начала было Лидия, но Реджина резко ее перебила.
— ВЫЗОВИТЕ РЕАНИМАТОЛОГА! — это прозвучало как истерика. Как признание собственной несостоятельности.
Она отступила от кровати, уступая место подбежавшей бригаде. Она стояла и смотрела, как они окружают пациентку, как ее, Реджину Миллс, лучшего кардиохирурга больницы, оттеснили от койки с банальным послеоперационным осложнением.
Она видела, как Лидия бросила на нее испуганный, почти жалостливый взгляд, прежде чем повернуться к реаниматологу и четко доложить ситуацию. Та работала без суеты, ее команды были точными и быстрыми.
Реджина пятилась назад, пока ее плечи не уперлись в холодную стену коридора. Она сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из головы голос Эммы, шепот сплетен, собственный стыд. Но все было тщетно.
Впервые в жизни она не просто совершила ошибку. Впервые в жизни она сломалась. И это видели все. Ее падение было не просто личным. Оно стало публичным достоянием. И теперь, глядя на испуганные и осуждающие взгляды медперсонала, она понимала — Эмма была права. Она уничтожила не только их отношения. Она начала уничтожать саму себя. И этот процесс был куда страшнее любого профессионального выговора.
************
Она не помнила, как оказалась в ординаторской. Дверь захлопнулась за ней, отсекая внешний мир, но не в силах была заглушить голоса в ее голове. Реджина прислонилась лбом к прохладной поверхности шкафчика, пытаясь отдышаться, но воздух никак не хотел заполнять легкие. Перед глазами стояло лицо Эммы — искаженное болью, с мокрыми от слез глазами. ”Любовница доктора Росса”. Эти слова жгли сильнее желудочного сока.
Внезапно дверь распахнулась. На пороге стояла Амелия. Ее лицо было бледным, а в глазах читалась смесь вины и решимости.
— Я видела, что случилось в палате, — тихо сказала Амелия. — Лидия рассказала. Ты... Ты не могла даже...
— Выйди, Амелия, — голос Реджины прозвучал хрипло и безжизненно. Она не поворачивалась.
— Нет. Хватит. Я не позволю тебе себя уничтожить.
— Ты уже позволила! — Реджина резко обернулась. Слезы, наконец, вырвались наружу, беззвучные, но сокрушительные. — Мы обе это сделали! Ты слышала ее? Ты поняла, что мы натворили? Это не просто сломанное сердце, Амелия! Мы втоптали в грязь все, чего она добилась! Мы подарили этим стервятникам из больничного ада повод сомневаться в ее профессионализме! Врачи шепчутся, что ее протоколы — это результат не работы, а постельных интриг! Медсестры смотрят на нее как на шлюху! Я... я сделала с ней то же самое, что тот ублюдок Росс! Я предала ее доверие и уничтожила ее веру в себя!
Она говорила все это на одном дыхании, ее тело тряслось от рыданий, которые она так долго сдерживала.
Амелия стояла, не в силах возразить. Все, что она слышала о сплетнях, оказалось правдой. И было в тысячу раз хуже.
— Я знаю, — прошептала она. — И я несу за это ответственность. Но ты... Ты же по-настоящему влюбилась в нее. Да?
Реджина закрыла глаза, и по ее щекам покатились новые слезы. Этот простой вопрос был самым болезненным.
— Да, — это было похоже на стон. — И это делает все в миллион раз хуже. Потому что я не просто обманула ее. Я осквернила свои собственные чувства. Я начала это с грязными мыслями, и теперь вся наша любовь... вся эта нежность, все эти утраты... все это отравлено. Я не могу отделить одно от другого. И она... она никогда не сможет.
Амелия молча подошла к ней и протянула бумажную салфетку. Жест был неловким, но искренним.
— Тогда ты должна бороться, — тихо сказала Амелия. — Не за нее. Пока не за нее. А за себя. За свою репутацию. За свой профессионализм. Потому что если ты сломаешься сейчас, все эти сплетни окажутся правдой. Они скажут: ”Смотрите, Миллс не может работать из-за несчастной любви”. И тогда твоя карьера, Реджина, твое все... это пойдет ко дну. И ты уже ничего не сможешь доказать. Ни ей. Ни себе.
Реджина подняла на нее заплаканные глаза. В словах Амелии была горькая правда. Ее разрушение не исправит ситуацию. Оно лишь станет еще одним подтверждением ее ”слабости” в глазах больничного сообщества и — что было гораздо страшнее — в глазах Эммы.
Она медленно выпрямилась, смахивая слезы. Дрожь в руках не утихла, но в глазах появилась тень былой твердости. Не для того, чтобы вернуть Эмму. Для того, чтобы перестать быть тем монстром, в которого она себя превратила.
— Хорошо, — выдохнула она. — Ладно.
Она подошла к раковине, умыла ледяной водой лицо, смывая следы слез и размазанный макияж. В зеркале на нее смотрела не Ледяная Королева, а изможденная, постаревшая женщина с красными глазами. Но это была она. Настоящая. Без масок.
— Я пойду в отделение, — сказала она, больше себе, чем Амелии. — Посмотрю на ту пациентку. Удостоверюсь, что с ней все в порядке.
Это был маленький, ничтожный шаг. Но это был шаг. Не к искуплению. К выживанию.
***********
Эмма шла по коридору отделения общей хирургии, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Она держала планшет с данными пациентов так крепко, что пальцы затекли. Ее лицо было привычной каменной маской, но внутренне она чувствовала себя как загнанный зверь.
— Доктор Свон, можно вопрос по пациенту в 412-й?
Она обернулась. Молодой ординатор, Кайл, смотрел на нее с неловкой улыбкой, но его глаза бегали по ней с неприкрытым любопытством.
— Что с пациентом? — голос Эммы прозвучал резче, чем она планировала.
— Ничего критичного, просто... — он понизил голос, делая вид, что делится профессиональным секретом, — ...хотел спросить о вашем протоколе дренирования. Говорят, вы его усовершенствовали еще в Бостоне? После... — он запнулся, но его взгляд закончил фразу: После того как вас чуть не убили на операционном столе?
Эмма почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Каждый раз, когда кто-то упоминал Бостон или Росса, ей казалось, что на нее снова смотрят как на жертву. Как на ту самую ”любовницу Росса”.
— Протокол описан в больничной базе данных, доктор, — ледяным тоном ответила она. — Если у вас есть конкретные вопросы по конкреному пациенту — задавайте. Если нет — не отнимайте мое время.