Глава 9 (1/2)

— Добрый день, господа! Искренне рад вас всех сегодня видеть. Прямо-таки команда мечты в сборе! — я широко улыбнулся трем джентльменам, переступившим порог моего кабинета. — Рассаживайтесь. В ногах правды нет, а разговор нам предстоит долгий и серьезный.

Мой новоиспеченный «мозговой и силовой трест» чинно занял места за длинным столом для совещаний, приставленным буквой «Т» к моему рабочему месту. Смотреть на них было одно удовольствие. Но отдельным видом искусства было наблюдать за их негласным взаимодействием.

Мэтью Маккензи, бывший лесной Робин Гуд, в последнее время стал донельзя серьезен. Я бы даже сказал — натянут, как тетива. Сегодня он сменил свой раздолбайский дорожный стиль на отлично скроенный костюм-тройку и как никогда походил на того самого благородного шотландского лорда Фрейзера, чьей родословной так кичился. Раньше он надевал эту светскую маску только перед Элизабет. Вот только сейчас его аристократическое лицо то и дело нервно дергалось, когда он бросал мрачные, оценивающие взгляды на соседа напротив.

Этим соседом был мистер Маршал Бернс — человек, который одним своим появлением попортил Мэтью немало крови и сбил с шотландца спесь незаменимости.

Джентльмен далеко за пятьдесят, плотного, почти квадратного телосложения, с начинающей блестеть лысиной и тяжелым, вырубленным из цельного гранита подбородком. Глаза у Бернса были колючими, цвета выцветшего зимнего неба. От него за версту веяло грубой силой, запахом дешевого табака и несгибаемой упертостью старого бульдога.

Я невольно вспомнил нашу первую встречу.

Альфред привез его ко мне тройку недель назад, под покровом ночи. Маршал вошел в этот самый кабинет с видом умудренного опытом волка, который делает одолжение сопливому щенку. Он с ходу попытался взять инициативу в свои руки: начал диктовать условия, выкатил солидный ценник за услуги агентства, безапелляционно заявил, что работает по своим правилам и ни перед кем отчитываться не намерен. Тертый калач, привыкший общаться с зажравшимися, трусливыми капиталистами.

Но я быстро сломал его шаблон. Я не стал торговаться и ныть. Вместо этого я выложил на стол сумму, втрое превышающую его прайс, и предложил ему и его людям эксклюзивный контракт: полностью переключиться на работу с семьей Хоулеттов. Я предельно жестко расписал все расклады: кто мы, кто наши враги, и что именно я планирую сделать с теми, кто попытается меня обокрасть. А в конце, понизив голос, прямо попросил его стать моим личным «предохранителем» — присматривать за хитрым шотландцем Маккензи, который слишком уж вольготно почувствовал себя в хозяйском кресле.

Бернс тогда долго молчал. В его колючих глазах снисходительность сменилась тяжелым профессиональным уважением. Старая ищейка понял, что перед ним не ребенок, а хладнокровный, опасный игрок. Он забрал деньги, молча кивнул и вошел в мою стаю.

И вот с того самого момента Мэтью Маккензи словно подменили. Из вальяжного наемника он снова превратился в собранного, параноидального хищника. Ему категорически не понравился конкурент. Как я краем уха слышал от прислуги, пару дней назад между шотландцем и бывшим пинкертоновцем состоялся весьма напряженный разговор на заднем дворе. До стрельбы не дошло, но искры летели. В итоге они, скрипя зубами, поделили сферы влияния. Теперь внешней охраной поместья и силовыми акциями занимались люди Мэтью, а внутренняя безопасность, контрразведка, сбор компромата и тихая слежка легли на широкие плечи агентов Маршала.

Меня такой расклад устраивал на все сто процентов. Разделяй и властвуй. Конкуренция — это двигатель прогресса и лучшая гарантия того, что ни один из этих волков не решит сомкнуть челюсти на моей шее. Они слишком заняты слежкой друг за другом.

Ну и последним, но главным бриллиантом в моей коллекции социопатов был многоуважаемый Альфред Крэйн.

За эти несколько недель я на собственной шкуре понял, что означает выражение «специалист высочайшего класса». Альфред был биомеханической машиной. Он спал по четыре часа в сутки, перелопатил тонны бухгалтерских книг, выстроил жесткую систему отчетности и успел наладить нужные связи в городе. Я уже слабо представлял, как вообще мог пытаться управлять чем-то без него. Если он когда-нибудь надумает уволиться, мне придется приковать его к чугунной батарее. Золотой человек. Идеальный управляющий.

— Ну что, господа, — я звонко хлопнул ладонями по столешнице, прерывая их гляделки и привлекая общее внимание. — Период акклиматизации и притирки друг к другу официально завершен. Пора заканчивать играть в прятки. Начинаем работать по-взрослому и возвращать в лоно семьи все бразды правления моими активами. Думаю, здесь нет пацифистов и несогласных?

Бернс коротко, веско кивнул. Мэтью поправил шелковый галстук и плотоядно хрустнул костяшками пальцев.

— Отлично, — я перевел взгляд на Крэйна. — Альфред, друг мой. Вы мне все это время исправно носили детальные отчеты. Клянусь, я честно старался их читать и даже усваивал большую часть информации. Но теперь, если вас не затруднит, сделайте для нас выжимку. Краткое резюме того, что точно на сей момент принадлежит моей семье, а что уже откусывают стервятники. Думаю, нашим коллегам из силового крыла тоже будет крайне полезно понимать, за что именно мы собираемся рвать глотки оппонентам.

Альфред чуть заметно, одними уголками губ улыбнулся — для него это было равносильно истерическому хохоту.

— Разумеется, мистер Хоулетт, — произнес он своим спокойным, размеренным голосом. — Я подготовил сводный доклад. Мистер Бернс, мистер Маккензи, — он вежливо кивнул обоим безопасникам. — Это действительно прояснит картину и обозначит наши первоочередные оперативные цели.

— Валяй, счетовод, — буркнул Мэтью, скрестив руки на груди. — А то мои парни уже мхом поросли на месте. Хочется понимать, кому первому мы пойдем наносить визит вежливости.

— Поддерживаю, — бас Бернса прозвучал как рокот отдаленного грома. Старый детектив достал из внутреннего кармана потертый блокнот и огрызок карандаша.

Альфред поправил очки в тонкой золотой оправе, положил перед собой пухлую папку из тисненой кожи, открыл её с тихим щелчком замка и аккуратно разложил бумаги.

— Что ж, джентльмены. Ситуация, откровенно говоря, требует немедленного, я бы даже сказал, крайне агрессивного вмешательства... Но сначала перейдем к подтвержденным активам семьи Хоулетт, — произнес Альфред, и в его голосе прозвучали почти благоговейные нотки человека, любящего большие числа. Он заглянул в свои записи. — Я, признаться, догадывался, что ваш покойный батюшка был человеком состоятельным, сэр. Но масштабы империи, которую построили ваши предки, поразили даже меня.

Мэтью Маккензи скептически хмыкнул, откидываясь на спинку стула. Маршал Бернс, напротив, подался вперед, положив тяжелые, мозолистые руки на полированный стол. Я же нацепил на лицо маску легкой, пресыщенной скуки, хотя внутри меня уже потирал ручки маленький жадный лепрекон.

— Начнем с фундамента любого истинного богатства — с земли, — размеренно начал Крэйн, чеканя каждое слово. — В то время как правительство раздавало колонизаторам участки, Хоулетты брали целыми горизонтами. Вам принадлежат десятки тысяч акров в Альберте. Бескрайние девственные леса и плодородные пастбища, особенно в благодатных долинах Тернер и Ледюк. Семья владеет колоссальным скотоводческим бизнесом, по сути, чуть ли не монопольно поставляя отборную говядину на восток Канады.

Альфред невозмутимо перевернул страницу своего доклада.

— Далее — бескрайние прерии Альберты и Саскачевана. В это десятилетие они стремительно превращаются в главную «житницу» Британской империи. И вы, мистер Джеймс, не просто выращиваете там пшеницу твердых сортов. Вы контролируете всю пищевую цепочку. На ваших полях гнут спины сотни фермеров-арендаторов. Но самая гениальная и прибыльная часть этой схемы — сеть элеваторов. Вдоль новых железнодорожных веток семье принадлежат циклопические зернохранилища. Местные фермеры буквально загнаны в угол: они вынуждены сдавать урожай нам по нашим закупочным ценам, потому что других элеваторов на сотни миль вокруг просто не существует. Стоит отдать должное Джону Хоулетту — он никогда не разорял их в ноль, позволяя зарабатывать на хлеб, тем самым избегая бунтов. А завершают этот цикл несколько крупных паровых мукомольных фабрик, которые круглосуточно мелют зерно в первосортную муку, экспортируемую затем в Европу и на восточное побережье Штатов.

— Настоящий, классический феодализм, —прокомментировал я, откидываясь в кресле. — Люблю запах дикого капитализма по утрам.

Мэтью одобрительно присвистнул, но промолчал, внимательно вслушиваясь в масштабы.

— Перейдем к «зеленому золоту», — продолжил Альфред, никак не отреагировав на мою ремарку. — Канада сейчас активно строится, а Хоулетты рубят его в масштабах, достойных египетских фараонов. У вас колоссальные лесные концессии в предгорьях Скалистых гор и в Британской Колумбии. Ваши паровые лесопилки не просто пилят доски для сараев. Они гонят стратегический, высокомаржинальный товар: железнодорожные шпалы, без которых не проложить новые пути, телеграфные столбы, связывающие континент, и крепежный лес для глубоких угольных шахт. И чтобы всё это великолепие не гнило на складах, у семьи есть собственный флот барж и паровых буксиров, сплавляющих бревна вниз по рекам прямо к портам цивилизации.

— Это я уже видел своими глазами, — кивнул Маккензи, задумчиво потирая подбородок. — Мы там на днях парочке особо борзых управляющих популярно, на языке жестов, объяснили, кто теперь хозяин и кому идут отчеты.

— Прекрасно, мистер Маккензи. Дисциплина на местах необходима, — вежливо, но сухо отозвался Крэйн. — Но лес и зерно нужно возить не только по рекам. И вот здесь кроется истинная власть. Логистика. Хоулетты владеют крупным пакетом акций Канадской Тихоокеанской навигационной компании. Ваши личные пароходы возят ваше же зерно, ваш лес и, в качестве приятного финансового бонуса, тысячи европейских иммигрантов, прибывающих осваивать Дикий Запад.

Альфред сделал эффектную паузу, поверх очков обведя нас взглядом, убеждаясь, что аудитория осознает масштаб.

— Кроме того, у семьи есть миноритарный, но критически весомый пакет акций Канадской Тихоокеанской железной дороги. Это не просто красивые бумаги с водяными знаками, джентльмены. Это колоссальные скидки на перевозку собственных грузов и право агрессивно лоббировать строительство новых станций. И, совершенно «случайно», эти станции иногда строятся прямо на землях Хоулеттов, моментально взвинчивая их стоимость до небес. Инсайдерская торговля в чистом виде.

В кабинете повисла плотная тишина. Маршал Бернс уважительно покачал тяжелой, лысеющей головой, в его колючих глазах мелькнул огонек абсолютного понимания. Он, как бывший пинкертоновец и детектив, расследовавший корпоративные махинации, прекрасно знал, сколько безграничной власти дает контроль над стальными магистралями.

— Звучит красиво, англичанин, — хрипло нарушил тишину Мэтью. Бывший бандит явно чувствовал себя не в своей тарелке от этих макроэкономических высот. — Земли, паровозы, пшеница, монополии... Это всё бумага. А что по звонкой монете? Сколько у нашего юного лорда в кубышке на черный день?

Альфред аккуратно, с тихим хлопком закрыл кожаную папку.

— Давайте мыслить в реалиях сегодняшнего дня, мистер Маккензи, — тоном университетского профессора, читающего лекцию нерадивому студенту, начал счетовод. — На дворе 1892 год. Доллар жестко привязан к золотому стандарту. Средняя зарплата крепкого, непьющего рабочего на заводе составляет около трехсот, максимум четырехсот долларов в год. Состояние в один миллион делает человека богом в этих краях.

Он повернул голову и посмотрел прямо на меня.

— Мистер Джеймс. На личных и корпоративных банковских счетах семьи в «Bank of Montreal» и на закрытых депозитах в Лондоне сейчас находится ликвидных средств... около полутора миллионов долларов.

Мэтью поперхнулся воздухом, закашлялся, покраснев как рак, и судорожно схватился за воротничок своего идеального твидового пиджака.

— Полтора миллиона?! Живых денег?! — вытаращил глаза бывший грабитель дилижансов.

Я прямо видел, как в его голове со скрипом проносятся математические вычисления: сколько сотен жизней нужно ограбить, рискуя болтаться в петле, чтобы собрать хотя бы десятую часть этой немыслимой суммы.

— Именно, — кивнул Альфред, явно наслаждаясь произведенным на силовика эффектом. — Это живые деньги, которые можно хоть завтра пустить в оборот или снять наличными. Но это лишь банкноты и золото. В депозитных сейфах также хранятся сверхнадежные британские и канадские государственные облигации. Они приносят стабильный ежегодный процент и оцениваются еще примерно в три миллиона долларов.

Альфред снял очки в золотой оправе и принялся аккуратно, педантично протирать их белоснежным шелковым платком.

— Если подвести общий итог, сложив рыночную стоимость всей земли, инфраструктуры, заводов, флота, ценных бумаг и капиталов... Состояние империи Хоулеттов на сегодняшний день оценивается минимум в двенадцать миллионов долларов.

— Матерь божья... — благоговейно прошептал Маккензи, медленно сползая по спинке стула, словно из него разом вынули все кости. Он посмотрел на меня так, будто я внезапно на его глазах превратился в сияющего идола из чистого золота. — Двенадцать миллионов... Да на эти деньги можно купить половину Канады, личную армию, и еще на выпивку останется. Пацан, да ты...

— Я — очень завидный жених, Мэтью. Главное, чтобы не убили до свадьбы, — мрачно хмыкнул я.

Хотя внутри у меня самого всё похолодело и сжалось от этих цифр. Я, конечно, знал, что сказочно богат, но это пугало! В реалиях конца девятнадцатого века я был местным Илоном Маском и Рокфеллером в одном флаконе. Двенадцать гребаных миллионов по золотому стандарту! Да на эти деньги я могу построить свой собственный город в прериях, с блэкджеком и шлюхами, и объявить его независимой республикой!

Маршал Бернс, до этого хранивший суровое молчание, тяжело вздохнул, достал из кармана платок и вытер вспотевшую лысину.

— Теперь я до конца понимаю, мистер Хоулетт, почему вы наняли нас всех и переплатили втройне, — пробасил старый сыщик. В его голосе не было ни капли иронии или жадности, только ледяной профессионализм человека, видящего мишень. — Вокруг такого пирога стервятники будут кружить стаями, закрывая солнце. Вас попытаются сожрать живьем, растоптать, признать сумасшедшим, недееспособным или просто удавить во сне. «Друзья» семьи и отцовские «партнеры», они ведь тоже прекрасно знают эти цифры.

— В самую точку, Маршал, — я перестал улыбаться. Лицо стянуло жесткой маской. Я наклонился вперед, тяжело опершись локтями о стол и сплетя пальцы. — Мой род собирал эту империю по кирпичику, по бревнышку, по центу кровью и потом. А теперь кучка жирных котов в шелковых цилиндрах решила, что вдова слишком слаба и глупа, а наследник слишком мал, чтобы удержать всё это в руках. Они уже начали откусывать от меня куски. Цены на фрахт завышаются, отборный лес уходит налево, мои деньги оседают в чужих карманах.

Я медленно, тяжело перевел взгляд с побитого жизнью детектива на бывшего бандита, а затем на невозмутимого счетовода.

— Вы трое — мой щит и мой меч. Мой Цербер о трех головах. Альфред, вы находите финансовые бреши, перекрываете кислород фирмам-прокладкам и готовите юридические капканы. Маршал, ваши люди вынюхивают всю возможную грязь на этих стервятников: любовницы, карточные долги, незаконные сделки, шантаж, опиумные курильни. Мне нужно знать о них абсолютно всё, вплоть до того, какого цвета панталоны носят их содержанки. Мэтью...

Рыжий шотландец, всё еще пребывавший в легком шоке от услышанных нулей, мгновенно подобрался, стряхнул оцепенение и хищно оскалился, почуяв запах крови.

— А я ломаю им ноги, если они не хотят слушать голос разума и читать ваши юридические бумажки? — с искренней, почти детской надеждой спросил Маккензи.

— Только по моей прямой, личной команде, — жестко, осадил я его. — Сначала мы ударим их по кошельку — это больно. Потом мы ударим по репутации — это смертельно в высшем свете. А уже потом, если до этих господ не дойдет... мы перейдем к вашим излюбленным методам переговоров в темных переулках. Нам предстоит вернуть контроль над каждым центом из этих двенадцати миллионов. Работы будет много, господа. Вопросы есть?

Вопросов не было. В их глазах горел тяжелый, нехороший азарт людей, которым только что пообещали самую интересную, опасную и прибыльную войну в их жизни.