Часть 16 (1/2)

Её сердце на мгновение пропустило удар, а в горле встал сухой ком.

Внутренний голос, обычно расчетливый и холодный, на секунду замолк, захлебнувшись этим новым, пугающим чувством уязвимости.

Но Селина не была бы собой, если бы позволила этой трещине стать видимой.

Она не дрогнула. Её лицо осталось безупречной маской, гладкой, лишенной и тени сомнения. Лишь зрачки на долю секунды сузились, превращаясь в две черные точки, полные скрытой ярости и протеста его словам.

Она стояла неподвижно, скаля клыки, пока многоногое существо окончательно не растворилось в тенях леса, оставив после себя неприятное послевкусие в глотке.

На поляне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь её собственным тяжелым, рваным дыханием. Дымка перед глазами начала медленно рассеиваться, оставляя после себя лишь холод и пустоту.

Она медленно опустилась на лапы, чувствуя, как её рога всё еще вибрируют от колоссального напряжения. Да и все ее тело.

Бой кончился, и тишина, словно облако, снова опустилась на поляну туманкой.

Яд от слов паука всё ещё теплился в её голове, оставляя тонкую пленку сомнений и раздражения.

Но рядом стоял Шут – устойчивый, странный и одновременно осязаемо реальный.

Его присутствие действовало иначе, чем страх или гнев, оно вытеснило панику и ярость, уступив место неясному фиолетовому облегчению.

Рядом с ним было хорошо. Она практически не могла вспомнить чужие слова.

Он приблизился молча. Его рука, длинная и изящная, привычно играющая с жизнями и вниманием публики, потянулась к её морде.

Казалось, он уже собирался прикоснуться, но замер на полпути, как человек, который внезапно вспомнил, что не знает, разрешено ли это.

Её взгляд поймал его колебание – там, где раньше была абсолютная уверенность, проглянули настоящие сомнение и забота, и она сама поддалась вперед.

Плевать на слова паука, она заслуживает эту ласку.

Пальцы Шута на мгновение дрогнули, затем все же опустились. Ладонь легко коснулась лба Селины, прямо между тяжёлыми рогами. Прикосновение было прохладным, почти ледяным в сравнении с тёплотой ее кожи.

Оно было нежным настолько, что от этой неожиданной мягкости у неё что-то треснуло глубоко внутри.

Он провёл рукой ниже, по грубоватой коже, по шее, где под толщей мускулов и волос отчётливо пульсировала горячая кровь. Движение было аккуратным, словно Шут проверял не повреждения, а состояние доверия.

Его пальцы несли в себе привычный артистизм: лёгкое поглаживание, точный штрих, который убаюкивает, отвлекает и успокаивает.

Селина следила за каждым его жестом. В её огромных, светящихся в сумерках глазах смешались настороженная внимательность и какое-то почти детское любопытство.

Внутри неё разгорелась буря.

Одна сторона - гордый зверь, воспитанный в дисциплине охоты и холодной расчётливости, требовала дистанции и абсолютной готовности к бою.

Другая, та, что помнила тёплые ладони и молочную уютность – тайно мечтала о простых жестах ласки.

Она ощущала стыд за это желание. Потому что потребность в нежности казалась ей слабостью, уязвимостью, которую могли использовать.

И одновременно – удивительное, почти беззастенчивое облегчение, так ее еще не гладил никто.

Её тело отвечало противоречиво. Мышцы всё ещё были готовы к броску, рога поставлены в оборонительную дугу, хвост замер. Но плечи опустились, в животе разлилось тихое почти мурлыканье, которое она сразу же удивленно подавила.

Шут словно прочитал вспышку в её лице. Он не растерялся: рука не стала навязывающе давить, но и не отстранилась.

Он продолжал гладить, но теперь движения были ещё осторожнее, ласковее.

Селина почувствовала, как напряжение в теле медленно убывает.

Ей было хорошо. Даже слишком хорошо, чтобы не насторожиться.

Она позволила себе задержать дыхание, не разжимая мышц полностью: принять – не значит сломаться, ведь так?

Это было меньшим предательством себя и больше выбором: сейчас она – защитница, но ей не запретили быть просто существом, которое принимает эту странную заботу.

К тому же, она явно это заслужила.

Её взгляд, стал немного мягче и встретил его. Селина не произнесла слов, но в этой немой паузе они обменялись своим спокойствием.

– Почему ты тут один? – Её голос прозвучал как низкий, вибрирующий рокот. В этой форме человеческие слова давались с трудом, превращаясь в утробный звук, который чувствовался скорее грудью, чем ушами.

– Беспокоишься? – Шут коротко усмехнулся, но его пальцы на её шее непроизвольно сжались чуть сильнее. Он попытался вернуть себе маску беззаботного паяца, но в фиолетовом сиянии его глаз всё ещё метались тени пережитого ужаса. – Я польщен.

– Тебе было страшно! – Она проигнорировала его попытку сбить ее, подаваясь вперед и едва не сбивая его с ног своим массивным телом. – А раз было, значит, паук был сильнее. Так почему ты был один?

Шут замолчал, перестав гладить её. Он отвел взгляд в сторону корней дуба, где недавно скрылся монстр.

Его лицо, раскрашенное под вечную улыбку, в этот момент выглядело странно надломленным.

– Сильнее... – Повторил он эхом, и в его голосе прорезалась неожиданная горечь. – В этом лесу много тех, кто помнит нас еще до того, как мы надели яркие лоскуты и вышли на сцену. Этот «старик»... Он знает мой истинный запах. Запах того, кем я был, когда еще не умел смеяться.

Он снова посмотрел на Селину, и на этот раз его взгляд был пугающе честным.

– Иногда мне нужно уходить туда, где меня не считают главным. – Прошептал он. – Где я могу почувствовать себя добычей. Это... отрезвляет. Напоминает, почему мы так цепляемся за свой свет и свои маски. Но я не ожидал, что старый паук решит пообедать именно сегодня. И уж точно не ожидал, что моя «тихая лиса» окажется готовой броситься на гильотину ради такого ничтожества, как я. Он и впрямь мог бы тебя убить.

Он снова коснулся её щеки, на этот раз гораздо ласковее, от чего она на мгновение прекратила дышать. Ее удивляла собственная реакция.

– Ты ведь пришла не по приказу Била, верно? Ты пришла сама.

Селина шумно выдохнула, обдавая его лицо густым горячим паром. Она не знала, как объяснить ему ту непонятную, почти болезненную тревогу, что кольнула её там, в ярком свете цирка, среди толпы.

Она не знала, почему её лапы сами понесли её в чащу. Она просто знала, что должна была быть здесь. И была.

– Представление скоро. – Прорычала она, напоминая о реальности и стараясь заглушить неловкость от его откровения. – Идем.

Шут рассмеялся – на этот раз искренне, хоть и немного истерично. Его тонкий слух уловил в её голосе это отчаянное желание поскорее сменить тему и скрыться за привычной маской.

Он понял её без лишних слов.

– Как я мог забыть... Шоу должно продолжаться. – Он отстранился, привычным театральным жестом поправляя свой растрепанный воротник, и пригласил её следовать за собой.

И только она сделала шаг вперед, намереваясь уйти с этой проклятой поляны и смыть с себя липкий вкус ночного кошмара, как Шут резко остановился.

Воздух между ними снова натянулся, как струна, готовая лопнуть от малейшего движения.

Он знал её.

Знал ее характер, ее страхи, отчаянное желание получить пощечину и гордо сбежать, она была слишком сломанной и от того прекрасной, но...

С Селиной нельзя было замалчивать проблемы, нельзя было оставлять недосказанность висеть в холодном воздухе.

Если сейчас он позволит тишине поглотить их, она испугается – испугается того, что совершила ради него, испугается той силы, что в ней проснулась и собственных чувств, и просто сбежит.

Скроется в тумане, попытается снова стать «просто официанткой», пока собственная природа не разорвет её изнутри.

А он не мог этого допустить. Не теперь.

В его памяти всё еще стояла величественная её фигура, заслонившая его от паука.

Она уверенно закрыла его собой, хотя сама едва ли не дрожала от страха.

Это было не просто проявление силы – это было высшим проявлением любви чудовища.

Ведь защищают то, что дорого.

Его мятежная, упрямая Лисичка наконец-то начала принимать свою природу.

Она перестала бороться с собой и начала бороться за него.

А вместе с этой яростью она, сама того не осознавая, принимала и свою новую, странную и опасную семью.

– Тебя задели слова Паука. – Произнес он. Это не было вопросом. Это был сухой, безжалостный факт, который он считал с её напряженной спины так же легко, как читал лица в своем шатре.

Селина лишь демонстративно закатила глаза, хотя внутри всё еще саднило.

Она привыкла скрывать уязвимость за слоями иронии. Но на этот раз иронии не было.

– Глупо ожидать от вас человеческих проявлений <s>люб...</s> Чувств. – Бросила она, и перед её внутренним взором на мгновение вспыхнуло лицо Доктора с его рассуждениями о «стае» и «инстинктах». Она криво ухмыльнулась. – Я не стану за вас умирать, Шут. И я не жду этого от вас. Жертвенность - это не по моей части. Но я бы постаралась вытащить вас из ситуации, а не сбежать. Есть разница между героизмом и глупостью.

Селина замолчала, медля. Она видела, что его напускное величие всё еще дает трещины.

Она видела, как все еще едва заметно подрагивают его тонкие пальцы, как фиолетовые тени всё еще мечутся по его бледному лицу, искажая черты.

Липкая, невидимая паутина страха, которую оставил после себя старый Паук, всё еще окутывала Шута, парализуя его волю, пусть он и старался не показать этого ей.

Он был хозяином этого цирка, но сейчас он выглядел как напуганный актер, забывший роль в свете прожекторов.

– Но, если бы он тебя тронул… – Тихо, почти интимно произнесла она делая к нему шаг.

Её голос изменился, в нем прорезалась та самая глубинная хрипотца, от которой по позвоночнику бежит мороз. Селина медленно села прямо перед ним. Теперь они были на одном уровне.

Её огромные, горящие глаза оказались в считанных сантиметрах от его лица, заставляя его видеть ее правду.

– Я бы вгрызлась ему в кожу и вывернула бы его кишки наружу раньше, чем он успел бы издать хоть звук.

Это не было обещанием любви или преданности в человеческом понимании.

Это была клятва хищника, который признал своего.

В её словах не было нежности, только чистая, дикая жестокость, ставшая высшим проявлением защиты. Она видела свое отражение в его в миг расширенных зрачках, и ей это нравилось.

Эти слова, произнесенные массивным зверем с рогами, звучали не как угроза, а как кровавая клятва.

В лесной тишине они прозвучали пугающе весомо.

– Если еще раз решишь побыть жертвой, просто скажи мне. – Добавила она с привычной иронией. – И я лично погоняю тебя по лесу как самую желанную дичь.

Она чувствовала, как слова с трудом, почти с физической болью, протискиваются сквозь её изменившуюся, звериную гортань, превращаясь в рокочущий шёпот:

– Храни свои тайны, Шут. У каждого из нас есть подвалы, набитые призраками. – Она сделала резкий выдох, и облачко пара сорвалось с её пасти. – Но делай это так, чтобы остальным не приходилось носиться по лесу в панике только от того, ты решил «вспомнить былые времена».

Признаваться ему в собственном беспокойстве было невыносимо странно. Это чувство жгло изнутри, словно она проглотила раскаленный уголь, заставляя её чувствовать себя пугающе уязвимой.

Вряд ли она имела право на это чувство.

В мире монстров беспокойство – это слабость, брешь в плотной коже. Но сейчас это было необходимо.

Она должна была обозначить эту черту.

Шут так долго и настойчиво пытался разрушить её стены, провоцировал её, вытягивал из неё зверя, что теперь выглядел по-настоящему шокированным тем, что она просто… переступила через все его игры и заговорила о главном.

Его вечная маска превосходства, которую он носил так же естественно, как свой костюм, на мгновение дала глубокую трещину, обнажая его душу перед ней.

В фиолетовых отсветах его глаз проступила чистая, ничем не прикрытая растерянность.

Шут привык к широкому спектру реакций: его боялись до икоты, его ненавидели до зубовного скрежета, его обожали как безумного бога хаоса… но он совершенно не привык к тому, что о нём беспокоятся.

Простая человеческая забота оказалась для него более обезоруживающей, чем любой клинок.

А Селина смотрела на него и понимала: теперь всё изменилось.

Теперь, когда она знала, что даже у самого могущественного и безумного из них есть свои «тени» в лесу, которые заставляют его дрожать, её стая стала для неё чем-то гораздо более осязаемым и… ранимым.

Они были изломанными, искалеченными существами, которые старательно прятали свои шрамы под яркими куполами шатров и расшитыми костюмами.

И эта общая надломленность связывала их крепче, чем любая кровь или клятва.

Они были семьей не потому, что были сильными, а потому, что только друг рядом с другом могли позволить себе быть надломленными.

– К слову… Ты воняешь страхом. – Она не отстранилась, напротив, подалась ещё ближе, почти зарываясь носом в его вычурный наряд. Её ноздри хищно затрепетали, втягивая едкий, кислый запах, который обычно исходит от загнанного оленя. – Вся одежда этим пропахла. Фу.

Шут не шелохнулся. Он смотрел на неё сверху вниз – заворожённо, с какой-то религиозной одержимостью, совсем не похожую на Пьеро.

Словно творец, который наконец увидел свой самый главный шедевр в полном блеске его первобытной силы.

На его губах медленно расцвела нежная, почти интимная ухмылка, будто она только что сказала самую очаровательную глупость в мире.

– Исправишь это? – Тихо спросил он. Его голос вибрировал от странного предвкушения. – Пожалуйста.

– Как? – Селина фыркнула, пытаясь вернуть себе привычную манеру защищаться сарказмом. – Вылизать тебя с головы до пят, чтобы перебить запах? Может поваляться на тебе чтоб ты пропах мною?

Где-то в глубине леса знакомо и тоскливо ухнули совы. Селина резко обернулась на звук, её уши дрогнули, ловя шорох листвы.

Она ожидала увидеть новые тени, новую угрозу, но когда снова повернулась к Шуту, то шокировано вздрогнула от того, насколько близко он оказался.

– Укуси меня. – Выдохнул он.

Это не было приказом. Но это звучало как приказ.

Селина замерла, её челюсти непроизвольно разомкнулись, обнажая клыки. Она смотрела на его шею, на бьющуюся жилку у шеи, на его белую кожу, которая так манила в этом фиолетовом полумраке.

Ее хвост тревожно начал дергаться.

– Что?.. – Только и смогла выдавить она, смущенная его словами.

– Сверху. – Он чуть наклонил голову, открывая ей доступ к плечу и шее. – Перекрой этот запах своим. Оставь на мне свою метку, Селина. Пусть мой страх захлебнется в твоей крови.

Это было безумие.

Чистое, концентрированное безумие их вида. В мире людей это назвали бы насилием или извращением, но здесь, на холодной поляне под присмотром безмолвных сов, это было высшим актом доверия.

Он предлагал ей себя – не как хозяин, а как добыча, которая хочет принадлежать своей охотнице.

Это было настолько искаженно и в то же время правильно для их мира, что Селине стало не по себе.

Она чувствовала, как её суть, одобряет это предложение, и именно это пугало её больше всего.

– У вас вся семейка - это фетишисты, да? – Девушка начала медленно пятиться назад, её когти царапали землю, а хвост нервно хлестал по бокам. Она отчаянно пыталась нащупать в голове хоть одну логичную причину, чтобы отказаться, чтобы не поддаться этому безумному порыву. – Сначала Арлекин со своими выходками, Пьеро там, теперь ты с этим... Что это вообще значит? Это какой-то ваш местный способ сказать «привет»?

Шут не позволил ей увеличить дистанцию.

Он нависал над ней, его высокая, тонкая фигура в фиолетовом сиянии казалась нереальной, давящий на все пространство вокруг.

Он озарился своей привычной, хищной улыбкой, но теперь в ней не было издевки – только предвкушение и странное, почти болезненное восхищение.

– Ты так очаровательна в своем смятении, Селина. – Пропел он, сокращая расстояние между ними одним плавным движением. – А что, по твоему мнению, это значит? К чему твоя природа склоняет тебя в этот момент?

Селина фыркнула, её рога угрожающе качнулись. Она продолжала отступать, пока не уперлась спиной в массивный ствол старого дерева.

Попала!

– Заявление прав на владение? Признание какой-то извращенной привязанности? Или просто твои личные мазохистские наклонности? – Она перечисляла варианты быстро, словно надеясь, что слова станут щитом между ними. – Не знаю, Шут! Не знаю, у меня нет желания пихать свои конечности в чужую пасть…

Врушка…

Её голос сорвался на рычание, но Шут только рассмеялся – тихо, интимно, прямо ей в лицо.

Он положил ладонь на ствол дерева рядом с её головой, отрезая путь к бегству. Его глаза, светящиеся огнем, пристально изучали её острые клыки.

– Это значит, что я доверяю тебе свою жизнь. – Прошептал он. – Это значит, что я хочу, чтобы каждый монстр в этом мире знал, чей запах теперь сильнее моего страха. Ты ведь хищница, Селина. Ты чувствуешь, что метка – это не про боль. Далеко не про боль…

Он снова чуть наклонил голову, подставляя шею под её взгляд. Девушка чувствовала жар, исходящий от его кожи, и слышала, как бешено бьется его пульс.

– П-прекрати, это же просто устаревшее значение. – Даже в этой странной ситуации он доминировал над ней. – Ты просто хочешь приковать меня к себе.

Её человеческий разум твердил, что это безумие, но зверь внутри уже начал пробовать воздух на вкус, предвкушая момент, когда он наконец сможет заявить права на этого невозможного, сломленного бога.

Мы ничего не потеряем от этого, так почему нет?

Они сами тянут руки в твою пасть, так давай насладимся этим мгновением.

– Что-то мне подсказывает, что у меня нет права тебе отказать… – Прошептала она, и её голос прозвучал как надтреснутый рокот.

Это их вина, что они пихают пальцы в глотку дикому зверю.

Она наблюдала за его пальцами. Шут действовал медленно, с той самой артистичной нарочитостью, которая была его второй натурой.

Пуговица за пуговицей, он освобождал ворот, обнажая бледную, почти фарфоровую кожу шеи и острые линии ключиц.

В этом жесте было нечто сакральное и одновременно глубоко порочное.

Затянувшаяся прелюдия.

Давай возьмем его прямо на грязной земле.

Капелька пота медленно скатилась по шее Селины, щекоча кожу, но она не пошевелилась. Внутри всё клокотало от противоречий.

Она чувствовала себя не королевой, не властным зверем, а безвольным инструментом в его руках. Опять.

Возьми его прямо на земле, ну же.

Наглое ощущение того, что ею пользуются, никуда не исчезло – он манипулировал её инстинктами так же легко, как руководил своими болванчиками.

Она не могла ему отказать, потому что он так решил.

Он заставлял её стать тем, кем она боялась быть, и при этом предлагал за это самую высокую цену – свою уязвимость.