Часть 15 (1/2)
Разговор с Доктором оставил на языке привкус меди и формалина. Абсолютно неприятные вкусы.
Добивающим был поцелуй с Арлекином, что вообще не входило в ее планы.
Списывать их отношения на ”интрижку” выходило все труднее
До этого дня Селина старалась не заглядывать в бездну своей природы так глубоко, но теперь бездна сама протянула к ней костлявые руки.
В районе сердца поселилась тупая, ноющая боль, пульсирующая в такт позорному клейму: «Ошибка сезона».
Док мог бы выбирать выражения поаккуратнее, но этот чертов педант, кажется, упивался её смятением и специально толкал ее ближе к бездне.
Ему, как и остальным циркачам, было плевать на её душу.
Им нужна была её плоть, её сила, её атавизм – и неважно, в каком состоянии будет её рассудок, когда они окончательно затянут её в свой круг.
Даже Пьеро и Арлекину плевать.
Размышления Доктора были ядовитыми, но в них крылась правда, которую Селина годами пыталась замолчать.
Она ведь родилась человеком. Совсем крошечным, розовым младенцем – ни клочка шерсти, ни намека на рога. Именно поэтому мать оставила её. А отец принял ее в свой дом.
В диком мире хищников, такое тельце, лишенное защиты, замерзло бы насмерть в первую же ночь.
Мать не бросала её – она выбрасывала «бракованный товар» туда, где он мог бы пригодиться.
И пригодился.
А отец... Он принял её. Поначалу он действительно любил этот беззащитный комок плоти, надеясь, что человеческая кровь победит, что его дочь останется его дочерью, а не станет тем, на кого он привык охотиться.
Но гены ждали своего часа, затаившись в тени колыбели.
Из тяжелого, вязкого оцепенения, в которое её погрузил разговор с Доктором, Селину вывел вид мальчишки.
Того самого, которого она совсем недавно напугала до полусмерти, когда её истинная форма вырвалась наружу.
Она конечно не была виновата, он сам стал триггером, но все же.
Он стоял чуть поодаль, в тени одного из фургонов. Парень нахмурился, его кулаки были сжаты, а напряженный взгляд не отрывался от Селины.
В его глазах читалось мучительное сомнение: стоит ли подходить к монстру, который надел человеческое лицо?
Но Селина видела в нем не просто ребенка перед собой. Она чувствовала ту же странную, искаженную природу.
Он и сам был чудовищем.
Разве имеет право на осуждение?
Селина сделала шаг первой, её каблук сухо щелкнул по утоптанной земле.
Она мысленно перебирала варианты, не зная, как начать диалог с тем, кого едва не растерзала.
Тишина вокруг них вдруг стала липкой, душной, словно воздух превратился в густой кисель, мешающий дышать. Она и правда не знала что сказать.
– Извини за тот раз. – Первым выдавил мальчишка.
Он сделал непроизвольный шаг назад, инстинктивно увеличивая дистанцию. Он отчаянно пытался выглядеть храбрым, расправив плечи, но голос его предательски дрожал, выдавая сковавший его ужас:
– Мне… жаль. Что я так отреагировал.
Селина остановилась. Ей стало почти смешно от нелепости этой ситуации: двое монстров извиняются друг перед другом за свою природу.
– Извини, что чуть не съела тебя тогда, – Просто ответила она, пожав плечами. В её голосе не было иронии, только сухая констатация факта.
Ну не съела же.
И в это самое мгновение мир вокруг неё вдруг изменился. Звуки цирка – смех, музыка, грохот, отошли на задний план, став приглушенными.
Все краски внезапно выцвели, а затем всё пространство подернулось зловещей багровой дымкой.
Доктор был прав: её кровь начала говорить. И этот голос, проснувшийся внутри при виде слабого, напуганного существа, был глубоким, вибрирующим и жадным.
Это не был шёпот. Это было рычание её сути.
Она смотрела на мальчика, и сквозь желтую пелену его фигура больше не казалась ей человеческой, она видела лишь линии силы, тепло пульсирующей крови и уязвимость, которая так манила её.
На мгновение она почувствовала вкус чужой плоти на языке. Не той «дичи», которую она ловила в лесу, а чего-то иного.
Сладкого. Запретного.
Прошлого
Темное, грязное воспоминание, запертое в самом темном подвале её сознания, вырвалось наружу, обдавая её холодом могилы.
Ей страшно. Ей всего четырнадцать, но её тело уже начинает меняться, зубы зудят, а в костях – вечный огонь.
Она видит перед собой ребенка. Ему лет тринадцать, не больше. Но он не человек.
У него надломлены рога, из ран на худом теле сочится темная кровь, а в глазах – такой запредельный ужас, что воздух вокруг кажется наэлектризованным.
Мальчишка вопит.
Его предала собственная стая, переломав ему лапы, чтоб уйти под шумок.
Этот звук – надрывный, захлебывающийся, переходящий в бульканье – бьет по барабанным перепонкам, заставляя внутренности сжиматься в тугой узел. Он умоляет, он скулит, он цепляется за остатки жизни, которые утекают сквозь вырванные когти.
Селина хочет только одного: развернуться и бежать.
Бежать так долго и быстро, пока запах пороха, пропитавший всё вокруг, и тяжелый, металлический дух свежей крови не выветрятся из её легких.
Она отчаянно хочет к Хлое, в их уютный кокон из пустых разговоров. Хочет в ту самую кофейню, которой еще даже нет в её жизни, но которая кажется ей единственным спасением.
Да хоть в цирк, в чужие, опасные, но такие безопасные объятья.
Она хочет быть человеком – слабым, испуганным, но чистым. Почти чистым.
Но рука отца ложится ей на затылок. Тяжелая, мозолистая, пахнущая кожей и ружейным маслом, запахом её детства.
Он ласково, почти нежно треплет её по волосам, и этот жест кажется Селине самым страшным предательством.
Его голос звучит у самого уха – мягкий, убаюкивающий, пробирающийся в самые темные уголки её израненной, детской души.
– Можешь закончить с ним, дорогая. Облегчи его страдания. Не заставляй его мучиться. Будь хорошей девочкой. Ешь.
И она не может сопротивляться как бы не пыталась.
Она голодна, ее тело болит от опытов семьи, а этот кусок плоти как вкусно пахнет…
ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ ЕШЬ
Этот приказ бьется в черепной коробке, заглушая все остальные мысли. Её разум еще пытается вопить «нет», её человеческое «я» цепляется за край бездны, но тело больше не слушается приказов мозга.
Зверь внутри неё, вскормленный годами жестоких «тренировок» отца, радостно и жадно откликается на команду хозяина.
Зрение застилает багровая пелена.
Рывок – и она бросается вперед, движимая чистым инстинктом.
Хруст шейных позвонков под её челюстью звучит оглушительно, как сломанная в лесной тишине сухая ветка.
В рот мгновенно хлынула горячая, густая, невыносимо ароматная жидкость.
Она делает это быстро, милосердно, стараясь сделать его смерть мгновенной, чтобы не слышать больше этих криков.
Где-то на краю сознания она улавливает разочарованный, почти неодобрительный вздох отца – он хотел, чтобы она дольше наслаждалась процессом, – но ей всё равно.
Он жаждал чтоб она ненавидела сородичей.
А потом приходит самое страшное. Самое омерзительное и непростительное, от чего Селине хочется кричать и сдирать с себя кожу прямо сейчас, чтобы только не чувствовать этого.
Какой же он был вкусный.
Намного вкуснее оленей, которых семья приносила ей на трапезу.
Намного слаще и сытнее всего, что она когда-либо пробовала в своей жизни.
Эта истина, дикая и первобытная, выжигала в ней остатки человечности, оставляя лишь обугленный каркас детской морали.
Кровь на её губах в том воспоминании казалась нектаром, божественной амброзией, и это осознание стало её окончательным приговором.
Она не просто впервые убила – она получила удовольствие.
– Повтори, пожалуйста... – Селина вынырнула из ледяного водоворота памяти так резко, что в глазах потемнело. Ей кажется, что на мгновение она видит осуждающий силуэт Хлои у палатки Шута... Но ее там быть не может.
Она едва не сломала зубы, так плотно сжала челюсти, пытаясь удержаться за реальность и не дать багровой дымке окончательно ослепить себя.
В висках тяжелыми молотами стучала кровь, а ладони мгновенно стали влажными и холодными. Каждая клеточка её тела всё ещё вибрировала от того старого, звериного восторга.
Мальчишка перед ней, к счастью, ничего не заметил. Он не увидел, как её зрачки на мгновение расширились, затапливая радужку тьмой воспоминаний, и как её дыхание стало опасно коротким.
Он лишь неловко переступил с ноги на ногу, ковыряя носком ботинка пыльную землю.
– Я говорю... я не должен учить других, как им жить и поступать. – Повторил он, стараясь звучать рассудительно. – Извини меня за тот раз. Я действительно надеюсь, что больше такого не повторится. Я буду умнее.
Пока он говорил, перед глазами Селины всё ещё стоял тот призрак: изуродованное её собственными зубами, обмякшее тельце подростка из прошлого.
Она слишком отчетливо видела рваные, неровные края ран на его шее и до сих пор чувствовала ту старую, липкую и невыносимо постыдную сытость, которая тогда разлилась по её венам.
Она медленно перевела взгляд на мальчика. Он был здесь. Живой. Теплый. Она видела, как под тонкой кожей на его шее ритмично и доверчиво бьется жилка, перегоняя ту самую горячую жидкость.
Зверь внутри Селины медленно облизнулся в предвкушении.
Её затрясло от отвращения к самой себе. Собрав последние крохи воли, девушка заставила мышцы лица повиноваться.
Она натянула на лицо привычную маску – ту самую безупречно вежливую, профессионально пустую улыбку бариста, которая годами помогала ей скрывать монстра за прилавком кофейни.
Этот жест был отточен до автоматизма, уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы казаться дружелюбной, но глаза оставались холодными и непроницаемыми.
Внутри её всё ещё трясло от отвращения к самой себе, а фантомный вкус крови на языке мешал дышать, но голос прозвучал ровно и спокойно:
– Всё в порядке, не волнуйся.
Мальчишка, казалось, немного расслабился, но в его позе всё равно сквозило напряжение.
Он неловко огляделся по сторонам, словно боялся, что их разговор подслушает кто-то лишний.
Сегодня в цирке было необычайно много людей: шум толпы, смех и запах сладкой ваты создавали иллюзию праздника, которая сейчас казалась Селине особенно фальшивой.
– Я хотел спросить... ты не видела Шута? – Он понизил голос, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на суеверный страх. Спрашивать о Шуте в такой манере было почти запретно – этот клоун не был тем, кого ищут просто так. – Просто... Кажется, он приглядывает за тобой, и я подумал...
– Я поискал его на территории цирка, но не нашёл… – Продолжил мальчик, нервно теребя край своей одежды. – Он раньше... никогда не уходил в лес.
– В лес? – Селина заинтересованно наклонила голову в сторону.
Она проследила за направлением его взгляда, устремлённого к тёмной стене деревьев, плотно обступивших территорию шатров.
Отчего-то сердце волнительно кольнуло.
Шут всегда был центром внимания, он питался энергией толпы и обожал свет прожекторов.
Лес же был местом тишины, местом для таких, как она, но не для того, кто привык превращать реальность в свой спектакль.
– Да, я чувствую его запах там. Очень слабый, но он тянется в чащу. – Мальчишка неловко покосился на высокий фиолетовый шатер, над которым уже начинали зажигаться огни. – Но у него скоро представление... Если он опоздает, это будет... плохо.
Селина почувствовала, как внутри разливается странная, липкая тревожность.
Шут в лесу – это не к добру.
Это не было похоже на прогулку ради вдохновения, это пахло опасностью, которую её обострившиеся чувства уже начали улавливать в вечернем воздухе.
– Я проверю в лесу. – Кивнула она, принимая решение мгновенно. Мысль о том, что Шут может сотворить что-то в одиночестве среди деревьев, пугала её сильнее, чем его самые безумные выходки. – Найди Билетного контролёра и скажи ему о пропаже. Справишься?
Мальчик кивнул, хотя его бледность никуда не исчезла. Селина видела, как он напуган, и в ней проснулось нечто, чего она никак не ожидала от своего «монструозного» начала.
Она протянула к нему руку и слегка похлопала по плечу. Этот жест не был частью её маски.
В этом прикосновении была странная, почти человеческая необходимость – убедиться, что он настоящий, что он в безопасности, и, возможно, хоть немного искупить ту вину, что терзала её изнутри.
– Иди. – Мягко добавила она. – Он знает, что делать. А я найду Шута.
Проводив мальчишку взглядом, Селина развернулась к лесу. Её улыбка мгновенно исчезла. Теперь она не была официанткой. Она была хищницей, идущей по следу другого, куда более непредсказуемого зверя.
***
Чем глубже Селина уходила под кроны старых деревьев, тем тише становился шум цирка за её спиной. Ярмарочная музыка превратилась в едва различимый гул, а затем и вовсе утонула в рокоте лесной тишины.
Ей казалось, что лес не просто ждёт её – он расступается, приглашая свою дочь вернуться в колыбель из мха и теней.
Юркнув в густую чащу, где свет луны едва пробивался сквозь переплетенные ветви, Селина резко остановилась.
Она огляделась по сторонам: здесь, в этом скрытом от глаз месте, её не застанет ни один случайный прохожий.
Пальцы, уже начавшие неметь и удлиняться, лихорадочно принялись за пуговицы и застёжки. Она не церемонилась с одеждой – ткань летела на землю, обнажая кожу, которая уже начала идти мелкой дрожью.
В человеческом теле она была слепа и медлительна, а ей нужно было найти этот «фиолетовый огонек» прежде, чем Шут решит превратить свою лесную прогулку в что-то нехорошее.
Оставшись полностью обнаженной в холодном ночном воздухе, Селина закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Она наконец-то отпустила поводок. Полностью.
Сначала пришел хруст. Сухой, резкий, пугающий – это её скелет начал менять свою природу. Позвоночник выгнулся, удлиняясь и заставляя её упасть на четвереньки. Мышцы болезненно натянулись, словно жилы скрипичного грифа скрипки, прежде чем начать перестраиваться в мощные, жгучие волокна хищника.
Это было больно.
Это всегда будет чертовски больно – чувствовать, как челюсть выдвигается вперед, становясь массивнее, как зубы превращаются в острые кинжалы, а кожа на голове натягивается до предела, выпуская тяжелые рога.
Селина выгнула спину, и из её горла вырвался хриплый, надрывный стон, который на середине перешел в низкий, утробный рык.
Но вслед за этой агонией пришло оно. Великолепие.