Часть 16 (2/2)

– Клянусь, я не лучший выбор для этого всего… – Выдавила она, неосознанно подаваясь вперед. Её зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку, а рога тяжело качнулись в такт движению. – Ты пожалеешь, что доверился существу, которое само себя не контролирует.

Она искала любую причину не делать это. Потому что с каждым днем, она все меньше надеется на свой побег. Они ее просто не отпустят.

– В этом и прелесть, Селина, – Выдохнул он, когда её горячее дыхание коснулось его кожи. – Контроль - это скучно. Дай мне свою правду.

Ткань рубашки соскользнула с его плеч, бесшумно и тяжело опадая на грязную землю.

В этом жесте не осталось ничего от привычного театрального изящества – лишь пугающая, почти болезненная прямота. Перед Селиной он предстал нагим и лишенным всякой защиты, отбросив привычный образ хозяина положения вместе с рубашкой.

Её взгляд, до этого метавшийся в поисках подвоха, намертво приклеился к его телу.

В холодном лунном свете кожа Шута казалась мертвенно-бледной, и на этом холсте отчетливо проступали длинные, рваные полосы – старые шрамы, оставленные будто беспощадными ударами розг.

Глядя на эту карту застарелой боли, Селина почувствовала, как её собственные уши непроизвольно прижимаются к макушке, а внутри всё сжимается от внезапного узнавания.

В этот миг в её памяти ледяной вспышкой воскресла та сцена в ванной – тайное, постыдное мгновение, которое никто и никогда не должен был увидеть.

Но вот он… Ему его шрамы не приносили никаких неудобств…

Шут помнил. Он знал каждую линию её собственных отметин и теперь, стоя в этой оглушительной тишине, добровольно выворачивал свою изнанку перед ней.

Шут не просто открывался – он зеркалил её боль, безмолвно доказывая, что в этих следах прошлого нет ничего уродливого.

Что они – лишь часть их общей, изломанной сути.

Это не была просто демонстрация уязвимости. Это была тихая, торжественная клятва признания, в которой он предлагал ей не жалость, а единство.

Между двумя существами, чьи шрамы наконец-то заговорили на одном языке, превращая их общее уродство в высшую форму доверия.

– Это нечестно… – Селина больше не могла сопротивляться. Зверь внутри неё победил, учуяв близость пульсирующей вены и абсолютное признание ее силы. – Вертите мной как хотите… Все вы.

Она прижалась к нему, чувствуя хрупкость его тела по сравнению со своей мощью.

Её когтистая лапа опасно легла ему на грудь, ощущая, как бешено и неровно колотится его сердце. А затем провела ею по его шрамам.

Он не лгал – его страх всё еще был там, но теперь он смешивался с непонятным ей экстазом.

Селина приоткрыла пасть, чувствуя, как острые клыки нестерпимо ноют.

На мгновение она замерла, вдыхая его дивный, многослойный аромат, в котором сквозь пыль и грим пробивалась истинная суть этого существа.

Вновь и вновь удостоверившись в его неподвижности и в том, что он не передумал подставляться под ее клыки, она подалась вперед.

Её движения были осторожными, почти хирургическими: она выискивала на бледном плече лучшее место для метки, боясь задеть вену или жизненно важную артерию.

Её горячий, желтоватый язык медленно и властно прошелся по его шее, спускаясь к самому изгибу плеча.

Она буквально слизывала с его кожи этот едкий, кисловатый привкус страха, который так её раздражал, но под ним, как второе дно, она явственно ощутила другой вкус – густой и пряный, вкус темного, тяжелого вожделения.

Шут вздрогнул. Этот короткий, судорожный спазм его мышц под её языком сработал как триггер, но не для зверя, а для остатков её тонущего человеческого сознания.

В голове внезапно, словно яркие вспышки, всплыли пятна её недавнего прошлого, которые она так старательно пыталась задвинуть в тень.

Пьеро с его вечной, обволакивающей преданностью. Арлекин с его яростной, обжигающей страстью.

Разве это будет честно по отношению к ним? Между ними не было клятв верности, не было обещаний, но...

Мысль о том, что она делает, внезапно обожгла её холодом. Это казалось неправильным, почти предательским.

Она почувствовала себя запутавшейся в трех разных нитях одного и того же безумия. И эти нити действовали как удавка.

Разве она имела право целовать Арлекина, чувствуя его огонь, таять в руках Пьеро, находя в них утешение, а затем, как ни в чем не бывало, вестись на эти опасные, манящие игры Шута.

Внутренний конфликт парализовал её.

Зверь всё еще хотел вонзить клыки, закрепляя союз, но девушка внутри него внезапно ужаснулась собственной легкомысленности, пусть и знала что они сами виноваты в этом.

Она замерла, так и не сомкнув челюстей.

Её тяжелое, опаляющее дыхание оседало на его открытой шее, а перед глазами всё ещё кружились фантомные образы – печальный взгляд Пьеро и насмешливый оскал Арлекина.

Эти призраки стояли между ними на залитой лунным светом поляне, словно невидимые судьи её предательства.

– Шут, я не… – Сорвалось с её губ, и она начала медленно, неуверенно отстраняться, пытаясь разорвать эту порочную близость.

Но Шут не собирался её отпускать.

В его глазах, лишенных в этот миг всякой игры, вспыхнул ледяной укол чистой, первобытной ярости.

Он не желал её жалости или её сомнений – он требовал её участия.

Его когти, с силой впились в её холку, сминая ее сомнение и кожу.

С резким, властным рывком он буквально притянул её обратно, заставляя её пасть вновь коснуться своей податливой, горячей плоти.

Селина на мгновение утробно зарычала – то ли протестуя, то ли окончательно сдаваясь.

Но стоило первому вкусу его густой, сладостной крови коснуться её языка, как разум окончательно затопило багровым приливом.

Она сжала челюсти.

В этом движении не было осторожности, она словно хотела одновременно и сломать его, уничтожив эту невыносимую связь, и навсегда закрепить её, отказываясь отпускать свою добычу.

Надавив всем своим весом, она легко опрокинула его на спину. Шут ударился о грязную землю, но даже не поморщился.

Селина нависла над ним огромной, дышащей жаром тенью, её когти скребли по его обнаженной груди, оставляя на бледной коже неглубокие, но горящие царапины.

Из его груди вырвался резкий, сдавленный стон – в нем слышалась острая боль, смешанная с почти религиозным триумфом.

Он победил. Как и всегда.

Он заставил её признать его.

Его собственные когти впились в её шею, судорожно сжимаясь, но в этом жесте не было попытки защититься. Он метил ее, прекрасно понимая, что она не подставится под его клыки.

Пока нет.

Напротив, он выгибался навстречу ее движениям, прижимаясь к ней сильнее, подставляясь под каждый дюйм её ярости, словно в этой боли он наконец находил свое единственное спасение.

Мир вокруг перестал существовать – остались только вкус крови, запах земли и двое монстров, нашедших друг друга в этом безумном, окровавленном танце признания.

Она не просто кусала – она клеймила его, как он и желал. Её челюсти сомкнулись, оставляя глубокий, рваный след, который надолго останется на его теле как напоминание о том, кто он и кому он теперь принадлежит.

И кому теперь принадлежишь ты.

И он отвечал ей тем же, глубоко царапая ее шею, едва ли не рисуя на ней свой ошейник.

Когда она наконец отстранилась, её пасть была испачкана его кровью, а дыхание вырывалось из груди рваными клочьями.

Шут тяжело дышал, его голова была запрокинута, а на лице блуждала та самая нежная, пугающая ухмылка.

На его плече медленно расцветала её метка – символ его доверия и её окончательного падения в бездну их общей природы.

Твое падение.

– Теперь… – прохрипел он, и его голос, лишенный всякой театральности, казался сорванным. Он смотрел на неё затуманенным, почти пьяным взглядом, в котором мешались остатки боли и бездонное, фанатичное обожание. – Теперь ты чувствуешь? Страх ушел. Осталась только ты.

Селина не ответила.

Она чуть наклонила голову вбок, хищно и расчетливо сканируя его фигуру, распластанную на земле.

По её собственной шее, там, где его когти оставили глубокие борозды, медленно стекала густая, теплая кровь.

Но она не чувствовала боли – физические страдания тонули в вязкой, обволакивающей дымке дивной, темной похоти и глухой ярости, которая поднялась со дна её души вместе с инстинктом зверя.

Она медленно облизнулась, чувствуя на губах металлический вкус его крови. В голове, словно вспышка молнии, пронеслась дикая, запретная мысль:

«А что, если просто закончить это? Прямо сейчас. Вгрызться в его горло по-настоящему, выпить его досуха, сожрать это безумное сердце и бежать... бежать так далеко и быстро, чтобы ни один из этой проклятой труппы никогда не нашел моего следа?»

Эта идея была манящей, как глоток холодной воды в пустыне.

Сколько еще может продолжаться эта бесконечная ломка её воли и разума?

Сколько раз они еще заставят её переступать через себя, делать то, чего она отчаянно не желает?

Сначала Доктор со своими лекциями о крови, потом Пьеро с его липкой меланхолией, Билетный Контролер который вывернул ее душу, Арлекин с его ядовитой страстью, и теперь – Шут, который превратил её в свою личную хищницу, купив её преданность собственной болью.

Она сделала к нему шаг, тяжело и властно нависая над его телом. Её тень полностью поглотила его, лишая последнего света луны.

Шут мгновенно почувствовал эту перемену в ней, от похоти к холодному, расчетливому голоду хищника, который взвешивает ценность своей добычи.

Он не отвел взгляда.

Напротив, он замер, внимательно и чутко вглядываясь в её огромные, расширенные зрачки, в которых теперь не осталось ничего человеческого.

Он видел её внутреннюю борьбу, видел это лихорадочное желание разорвать ошейник, которым он так искусно её держал, и понимал: сейчас она стоит на самом краю бездны.

Один неверный вдох, одна случайная искра – и она либо окончательно примет свою роль, либо уничтожит его в яростной попытке обрести свободу.

И, судя по той застывшей, почти блаженной полуулыбке на его губах, он жаждал увидеть ее выбор.

Селина медленно потянула свою массивную лапу к его лицу, сама до конца не осознавая, что именно хочет сделать.

Когти едва заметно подрагивали. Она услышала, как он резко задержал дыхание, и заметила, как его ладонь, лежащая на земле, едва заметно шевельнулась – он был готов в любой момент призвать свою странную силу, защититься, нанести ответный удар.

И это вызвало у неё лишь горькую насмешку.

Если бы она действительно хотела его убить, она бы сделала это так быстро, что его нервные окончания не успели бы даже послать сигнал боли в мозг.

Она знала, как это делать.

Отец научил её убивать чисто, быстро и необратимо. Весь его пафос и фиолетовые искры не стоили ничего против скорости её когтей.

Но вместо смертоносного выпада она лишь осторожно подцепила когтем край его маски, и скинула её на землю, открывая себе полный обзор на его лицо, лишенное привычной защиты.

Он был красив.

В его удивлении не было того высокомерия, к которому она привыкла. Правильные, чуть миловидные, андрогинные черты лица, высокие скулы и яркие, лихорадочно блестящие глаза…

В этом беззащитном облике он казался почти человечным, если забыть о той тьме, что клубилась в его взгляде.

Селина действительно замерла, любуясь им пару секунд, позволяя себе запечатлеть этот образ в памяти – образ бога, с которого она собственноручно сорвала фасад по его желанию.

А затем она лениво отступила в сторону, её движения снова стали тяжелыми и уверенными. Одним коротким движением когтя она подцепила его валяющуюся в грязи рубашку.

Дождавшись, пока он медленно, не сводя с неё глаз, поднимется с земли, она пренебрежительно швырнула вещь прямо в него. Рубашка шлепнулась ему на грудь, закрывая свежую метку от её зубов.

Она бы могла помочь ему, и зализать собственный укус… Но не станет.

Она замерла и стала ждать, пока он оденется, не спуская с него своего тяжелого, светящегося в темноте взгляда.

Они не говорили.

Слова сейчас были бы лишними, они бы только испортили ту хрупкую, окровавленную тишину, что установилась между ними после того, как они оба заглянули в бездну друг друга и не отвели глаз.

– Иди впереди. – Скомандовала она, поднимаясь во весь свой огромный рост. – Я прикрою спину.

Она сделала шаг в сторону, освобождая ему тропу.

– И не надейся, что я забуду вкус твоего испуга. Это будет стоить тебе очень много чаевых, когда мы вернемся в город.

Шут поклонился – на этот раз глубоко и почтительно, без привычного паясничества.

– Раз уж так приглашаешь в кафе, то так тому и быть. – Прошептал он и зашагал к свету, зная, что за его спиной теперь движется гора из мышц, когтей и рогов, которая не даст его в обиду ни одному лесному кошмару. – Меня еще никто не звал на свидание так.

И это его по странному воодушевляло.

– Меня, зато звали. Так что ты мало чем сможешь меня удивить. – Она чувствует, как напряжение окончательно покидает ее тело.

– Надо еще мою одежду захватить, она где-то возле муравейника.

***Стоя напротив четырёх монстров в тонкой, почти прозрачной кофточке, Селина чувствовала, что уровень неловкости в этой палатке превысил все допустимые нормы.

Её привычная блузка превратилась в жалкую кучку лохмотьев ещё там, в лесу – когти не пощадили ткань при трансформации. В спешке ей пришлось натянуть на голое тело первое, что нашлось в сумке – легкую, полупрозрачную кофту, которая скрывала гораздо меньше, чем ей хотелось бы.

Шут, впрочем, ситуацию не облегчал.

Напротив, он словно наслаждался моментом. Он буквально сиял от самодовольства, стоя чуть ближе к Селине, чем требовали приличия, и едва ли не положил свою ладонь ей на талию, но под ее недовольный взгляд сдержался.

А самое худшее – он обильно, вызывающе пах ею. И она им.

Её запах смешанный с ароматом ночного леса, исходил от его костюма так явно, что для чувствительных носов присутствующих это было равносильно чистосердечному признанию.

И этот привкус похоти между ними был вишенкой на торте.

Замечать красноречивые и удивленные взгляды было невыносимо.

Бил смотрел с нечитаемым, но явно осуждающим спокойствием, направленным скорей на Шута, а не на нее.

Арлекин буквально сверлил её взглядом, в котором ярость боролась с жгучей, ревностной обидой.

Пьеро же выглядел так, словно его только что лишили последней надежды на спасение – от него веяло такой глухой, тяжелой ревностью, что воздух вокруг него казался густым, как свинец.

Даже заяви она сейчас во всеуслышание, что нет, они не занимались сексом в кустах, <s>к сожалению</s>, и вообще, она тут жертва так-то. Что ее вынудили, заставили!

Она бы сама себе не поверила. И не верила.

Слишком уж «красочной» была картинка: полуголая, растрепанная Селина и сияющий, пропахший ею Шут.

И этот гаденыш ну вот вообще не пытался сгладить углы, хотя прекрасно понимал, что его странную тайну она не откроет.

– Желание оголиться может быть признаком скорой теч… – Буднично начал Доктор, поправляя свои линзы и глядя на Селину как на чрезвычайно любопытный биологический образец.

– Заткнись! – Вскрикнула она, перебивая его на полуслове.

Её лицо вспыхнуло, а сама она едва ли не подпрыгнула от негодования. Доктор лишь довольно хмыкнул, явно удовлетворенный её реакцией – для него её смущение было красочным дополнением.

Конечно же он издевался и просто решил подлить масла в огонь.

Селина хотела было начать оправдываться, объяснить, что одежда порвалась из-за превращения, что Шут – идиот, а она просто его спасала… Ну и... Да... Ну... ну да.

Но, взглянув на лица Арлекина и Пьеро, поняла: станет только хуже.

Любое её слово сейчас будет воспринято как попытка оправдать «измену» им.

Хотя между ними не было никаких обязательств.

Вместо того чтобы позорно сбежать, Селина резко выпрямилась. Да как они вообще смеют?

Она кожей чувствовала, как тонкая, почти невесомая ткань кофты облепляет плечи и грудь, становясь второй кожей, но сейчас ей было плевать. Она перестала прикрываться руками.

Если они хотят видеть в ней зверя, который сорвался с цепи, – что ж, она устроит им это шоу.

Она ткнула пальцем в сторону выхода, глядя в пространство перед собой холодным, режущим взглядом, и сделала пару шагов.

– Я иду домой. Одна. – Бросила она через плечо, но внезапно замерла.

Тишина в шатре стала звенящей. Селина медленно развернулась на каблуках, и на её лице расцвела улыбка – не та мягкая улыбка бариста, к которой они привыкли, а опасный, лихорадочный оскал хищницы, решившей пойти ва-банк.

Она метнула свирепый взгляд в сторону сияющего Шута, задержалась на побелевшем от ярости Арлекине и остановилась.

– Хотя нет. – Её голос стал ниже, приобретая бархатистую, вкрадчивую глубину. – Зачем мне идти домой в таком состоянии? Сейчас я пойду в клуб. И воплощу все ваши грязные мысли в реальность. С первым встречным!

Она медленно, с вызывающим изяществом достала из кармана брюк помятую пачку сигарет. Тонкие пальцы выудили одну, и Селина игриво зажала её в зубах. Играть – так по-крупному.

Если Доктор хочет изучать её «течку», а Арлекин – ревновать к каждому столбу, она даст им настоящий повод.

– И никто из вас. – Она щёлкнула дешевой зажигалкой, и крохотный огонек на мгновение отразился в её расширившихся зрачках, – Не посмеет меня остановить.

Выпустив первую струю сизого дыма прямо в пространство между собой и удивленными монстрами, Селина развернулась и вышла из шатра довольно покачивая бедрами.

Она чувствовала, как ей в спину вонзаются четыре пары глаз, каждая со своим оттенком безумия.

Шут продолжал довольно улыбаться – его забавлял этот хаос, он видел в этом высшую форму комедии.

Арлекин сжимал кулаки так, что костяшки побелели, а из горла вырывался едва слышный, задушенный рык.

Пьеро лишь тихо вздохнул, и в этом вздохе было столько разбитого горя, что Селине на секунду захотелось обернуться... но она не стала.

Она почти бежала к выходу с территории цирка, поглубже затягиваясь едким дымом. Внутри всё клокотало от ярости и странного, дикого азарта.

Она проклинала свою природу, которая толкала её на такие безумства, проклинала этот «цирк» и свою привычку спасать тех, кто в благодарность выставляет её виноватой.

Но больше всего она боялась того, что, оказавшись в клубе среди обычных людей, она не почувствует ничего, кроме скуки. Потому что после запаха хвои, драйва и ледяной ревности монстров, мир людей казался пресным, как диетическое печенье, которое она так ненавидела.

«Пусть попробуют остановить» – Думала она, выходя за ворота. Но в глубине души Селина знала: они уже за её спиной. Тени в этом городе двигались быстрее, чем она могла бежать.