Часть 15 (2/2)
Боль мгновенно смыло волной первобытной эйфории. Чувства Селины взорвались миллионами новых оттенков. Она больше не видела тьму – она видела мир в серебристо-сером спектре, где каждое движение воздуха имело свой цвет.
Запахи стали осязаемыми нитями: сырая земля, хвоя, старая древесина и… где-то там, глубоко впереди, едкий, естественный аромат Шута и кофейная свежесть.
Она знала его запах, чувствовала его слишком хорошо к собственному удивлению.
Её тело теперь было совершенным механизмом. Массивные лапы с когтями, способными вскрывать сталь, бесшумно коснулись мягкого мха.
Рога, которые в квартире казались обузой, здесь ощущались как корона, венчающая её мощь.
Она больше не была бариста, терзаемой совестью и темными мыслями. Она была лесной тварью, древним хищником. Атавизмом.
Montagem Buda (slowed + reverb
Селина пригнулась к самой земле, её хвост нервно хлестнул по бокам, и в следующее мгновение она сорвалась с места.
Она не бежала - она летела сквозь кусты и пни, едва касаясь лапами земли.
Деревья мелькали мимо смазанными тенями, а сердце билось в ритме самой дикой охоты.
Лес расступался перед ней, словно признавая свою новую королеву, но чем ближе Селина подходила к источнику фиолетового мерцания, тем сильнее менялся воздух.
К привычным сладко-едким ноткам Шута, запаху театральных интриг, пыльных кулис и яркой мяты– внезапно примешался новый аромат.
Он был тяжелым, липким, пропитанным неприкрытой злобой и какой-то древней, первобытной ненавистью, от которой в легких становилось тесно.
Это был запах старого врага, запах того, кто пришел не ради игры, а ради уничтожения.
И среди этого ядовитого смрада Селина уловила нечто, что заставило её сердце пропустить удар и на мгновение замереть: тонкий, пронзительный аромат фиолетового страха.
Шут боялся.
Тот, кто превращал чужой ужас в высокое искусство, кто с издевательской ухмылкой смотрел в лицо самой смерти и жонглировал чужими жизнями, сейчас сам находился в тупике.
Его обычная аура всемогущества трещала по швам, обнажая ледяную, парализующую пустоту внутри.
Эта мысль отозвалась в Селины не просто тревогой, а яростным, утробным ревом. Каждая клетка её изменившегося тела взбунтовалась против этого факта.
Как кто-то смеет пугать его?
Кто посмел загнать её Шута в угол, заставив его – этого безумного бога хаоса дрожать?
В этот момент остатки человеческого разума, привыкшего рассуждать о морали и последствиях, окончательно отступили во тьму, уступая место чистому, незамутненному инстинкту защиты «своего».
Логика Доктора о стае вдруг обрела плоть и кровь.
«МОЁ» – прорычал внутренний зверь, и этот голос был громче любого грома.
Селина больше не сомневалась. Ей было плевать, кем является этот враг, насколько он силен и какие древние счеты связывают его с Шутом.
Важно было лишь одно: она не позволит этому существу сделать еще хоть шаг к нему.
Она прижала нос к влажной земле, втягивая запахи.
Чужак был силен. Очень силен. От него веяло древним злом и холодом подземелий.
Времени звать Пьеро, Арлекина или остальных не было – каждая секунда промедления пахла возможной смертью.
Селина не стала таиться. Она вышла на поляну открыто, её массивные лапы сминали траву, а рога рассекали ночной туман. В несколько мощных прыжков она оказалась за спиной Шута.
Тот замер, его фиолетовое сияние нервно пульсировало, выхватывая из темноты изломанные тени.
Она издала низкий, вибрирующий рык, от которого, казалось, задрожали сами деревья.
Это было предупреждение.
Она готова принять бой. Она защитит своё... своё?
В этот миг она не задумывалась о значении этого слова. Шут был частью её мира, её странной, безумной семьи, и этого было достаточно.
Селина сделала шаг вперед и осторожно положила свою огромную, тяжелую голову на его плечо. Она чувствовала, как он вздрогнул под её весом, как его тело напряглось.
Она выставила свои мощные рога вперед, создавая живой щит, готовая принять любой удар на кость, пусть и со стороны это выглядела как мнимая нежность.
А может это она и была.
Но когда её глаза привыкли к специфическому освещению поляны, уверенность Селины дала трещину.
Там, в сплетении корней дуба, копошилось нечто невообразимое.
Огромный, покрытый жесткой, черной щетиной паук, чьи размеры превосходили любые кошмары. Множество его глаз отражали фиолетовый свет Шута, сверкая холодной злобой.
Челюсти существа двигались в мерном, омерзительном ритме, источая вязкую ядовитую слюну, которая с шипением разъедала сухую траву под лапами.
Длинные, суставчатые конечности паука ритмично перебирали землю, выискивая точку опоры для единственного, смертельного броска.
В многогранных, застывших глазах монстра отражалась их обреченность.
В голове Селины, словно издевательский голосок, промелькнула паническая мысль: «О чем я вообще думала? Я же совсем недавно едва не проиграла обычному лосю в лесу... Каким чудом я собралась драться с этим кошмаром во плоти?!»
Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, прогоняя по венам уже не просто кровь, а расплавленный свинец инстинктов.
Она бросила короткий, раздражённый взгляд на Шута.
В этот момент он казался ей виновником всего этого безумия – если бы не его присутствие, она бы уже была далеко отсюда.
Но, заметив его мертвенную бледность и то, как он судорожно вцепился в собственные рукава, Селина почувствовала, как её гнев сменяется чем-то другим.
Тяжелым, властным и защитным.
Он дрожал.
Тот, кто всегда казался ей столпом их странного мира, сейчас буквально разваливался на части от страха.
«Ладно уж. – Мрачно подумала она, бросая взгляд на врага. – Надо идти до конца, раз сама в это ввязалась».
Паук внезапно издал пронзительный, вибрирующий стрекочущий звук. Он был настолько резким, что по обостренному слуху Селины словно полоснули металлом по стеклу.
Шут стоял неподвижно, его пальцы побелели от напряжения, а волна его неконтролируемой дрожи передалась и ей.
Плохо дело. Ну ничего, прорвемся.
Селина не стала отстраняться. Напротив, она плотнее, почти собственнически прижалась головой к его плечу.
Её рога в тусклом свете блеснули холодным, угрожающим металлом.
Она всё еще не имела ни малейшего представления о том, как победить это воплощение её ночного кошмара, но в сознании кристаллизовалась одна-единственная, непоколебимая истина.
Если этот паук захочет добраться до Шута, ему придется сначала буквально прогрызть дорогу сквозь её плоть и раздробить её кости.
Она была его крепостью.
И, возможно, именно эта мысль окончательно пробудила в ней ту древнюю силу, о которой говорил Доктор. Она больше не была испуганной девушкой. Она была защитницей.
В лесу не было места логике, здесь правил закон силы, и Селина была готова рычать до последнего вздоха, даже если её противник был воплощением самого ада.
Существо качнулось на своих суставчатых лапах, и звук его движений напоминал скрежет сухой кости о хитин.
Многочисленные глаза паука продолжали следить за Селиной, но в его позе больше не было той хищной решимости, что минуту назад.
Он явно не ожидал что к шуту подоспеет такая внушительная подмога.
Её рога, её запах, уверенность и мощь, пульсирующая в каждом мускуле, заставили лесного жителя отступить на шаг.
– Вам здесь не место. Слишком много шума наводите! – Стрекотало существо, и этот звук, казалось, рождался не в горле, а в самом трении его панциря.
Ритм его щелчков замедлился, уверенность в собственной непобедимости таяла на глазах.
Селина ощутила, как напряжение в теле Шута чуть спало. Он больше не вздрагивал, его спина выпрямилась, а фиолетовое свечение его запаха, до этого судорожно мерцавшее, стало ровным и глубоким.
Голос клоуна, когда он заговорил, вновь обрел ту самую звенящую уверенность, которая заставляла людей в цирке замирать от восторга и ужаса. И ее тоже.
– Таким, как мы, нигде не место, но мы сами выбираем, где нам быть. – Отрезал Шут, и в его интонациях прорезалась сталь. Он больше не был жертвой.
С Селиной под боком он вновь стал хозяином положения.
– Если тебе нужна еда – мы накормим. Но мы не уйдём по чьему бы то ни было наказу.
Существо качнулось, и его многочисленные глаза сверкнули холодным презрением. Предложение Шута о еде, кажется, оскорбило его даже больше, чем само их присутствие.
– Свои подачки оставь для тех, кто готов глотать пыль с твоих сапог! – Проскрежетало существо. – Человечина становится жилистой и безвкусной, когда она пропитана вашим балаганным шумом. Вы тащите за собой вонь городов и взгляды, которые должны оставаться закрытыми.
Внезапно одна из длинных, суставчатых лап паука молниеносно выстрелила вперед.
Это не был смертельный удар – скорее ленивый, проверяющий выпад. Он хотел оценить ее.
Лапа, усеянная острыми черными шипами, метила прямо в грудь Шута, но Селина среагировала быстрее. Она не просто рыкнула – она резко мотнула головой, подставляя под удар массивный рог.
Раздался неприятный скрежет хитина о кость. Лапа скользнула по рогу, лишь слегка оцарапав его, и паук нехотя подтянул конечность обратно к туловищу, остерегаясь ее клацнувшей пасти.
Она была настроена серьезно.
– Ах, какая грубость! – Протянул Шут, хотя его пальцы всё еще нервно подергивали края манжет. – Мы – единственная искра в этом унылом лесу! Мы дарим эмоции, мы препарируем страхи...
– Вы гниль. – Перебил его паук, совершая еще один ленивый замах другой лапой, заставляя Селину снова ощетиниться и преградить ему путь. – Вы яркие пятна на сером холсте, которые просят, чтобы их стерли.
Паук медленно переступил, обходя их по кругу, его тело двигалось тяжело, но с пугающей грацией. Селина закрывала собой Шута, повторяя траекторию врага.
– Лиса может остаться. – Повторил он, и она снова почувствовала этот странный укол. – Она тихая. Она пахнет спокойствием и радушием. Знает свое место под кронами. Она - часть леса, даже если нацепила на себя человеческую кожу. Вы же... вы привлекаете много лишнего внимания!
Селина вдруг замерла.
Её внутренний мир, до этого выстроенный на секретах и масках, затрещал по швам. Она была уверена, что никто не знает её сути, что её «бариста» – идеальное прикрытие.
Но этот лесной кошмар видел её насквозь. И было откровенно обидно.
– Лиса, значит? – Шут издал короткий, нервный смешок, бросив быстрый взгляд на нее. В его глазах на мгновение мелькнула какая-то новая, еще более острая искра интереса. – Что ж, у моей Лисички острые зубы и очень плохой характер. Но она принадлежит мне.
Шут сделал вызывающий жест рукой, словно приглашая паука к новой атаке, Селина же обнажила ряд белоснежных зубов, полностью готовая впиться в чужую глотку, словно это все для нее было не больше чем игрой.
Рядом с ним она чувствовала себя слишком уверенно.
– Мы не уйдем, пока не закончим свои дела. И если тебе не нравится шум нашего присутствия – заройся поглубже в свои корни. Или попробуй выставить нас силой. Но учти...
Шут слегка склонил голову, и его фиолетовое сияние вспыхнуло с новой силой, озаряя поляну мертвенным, ядовитым светом. В этом неестественном сиянии тени ложились слишком густо, а силуэт Селины казался еще более грозным и чужим.
– Моя охрана сегодня крайне не расположена к переговорам, – Произнес он. В его голосе прорезалась та самая издевательская уверенность хозяина положения, который знает, что шоу должно продолжаться.
Паук в ответ издал длинный, вибрирующий звук – нечто среднее между сухим шипением и захлебывающимся смехом.
Для него слова не имели значения, он читал лишь язык силы и страха.
Тварь снова сделала стремительный выпад. На этот раз удар был расчетливым. Паук метил по лапам Селины, пытаясь подсечь её и опрокинуть на землю.
Девушка среагировала инстинктивно. Она ринулась вперед, превращаясь в сгусток мышц и ярости, и оскалила клыки, от которых в фиолетовом свете исходило холодное сияние.
– Не стоит этого делать. – Зарычала она. Рык был настолько глубоким, что, казалось, вибрировал в самой земле.
Её раскрытая пасть скользнула в сущих сантиметрах от одной из суставчатых лап паука. Челюсти клацнули с такой силой, что звук напомнил выстрел. Приземлившись на лапы, она резко обернулась в сторону намереваясь закончить начатое.
Тварь, явно не ожидавшая такой яростной контратаки, удивленно дернулась и скользнула вбок, перебирая конечностями с пугающей легкостью.
Бой продолжался, но он был странным. Со стороны паука это выглядело почти как игра, медленная, тягучая, издевательская.
Он не спешил наносить решающие удары, он словно прощупывал её, кружил вокруг, наслаждаясь процессом.
Паук вел себя как гурман перед сложным блюдом, еда оказалась слишком колючей и агрессивной, и теперь он просто ждал, когда она устанет.
Селина чувствовала это пренебрежение, и оно бесило её даже больше, чем страх.
Она была для него лишь развлечением перед обедом, но она твердо намерена была сделать так, чтобы этот обед встал ему поперек горла.
Она не сводила глаз с его мерзких челюстей, готовая к новому броску, чувствуя за спиной неподвижную фигуру Шута, которую обязана была защитить любой ценой.
– Ты защищаешь то, что не стоит защиты, Лиса. – Прострекотал он, медленно отползая назад, в темноту. – Этот фиолетовый паразит выпьет тебя досуха и выбросит, как пустую оболочку. Так уже было. Но если тебе так нравится вкус его отчаянья – наслаждайся. Пока можешь.
Несмотря на его издевательский тон, в каждом изгибе её мощного тела чувствовалась всё та же непоколебимая, почти звериная решительность защитить своё.
Но его слова она обязательно обдумает позже.
Паук, заметив это, лишь тихо и мерзко хмыкнул, перебирая суставчатыми лапами.
– Ты готова умереть за того, кто этого явно не стоит, – Проскрежетал он, и в его голосе послышалась ядовитая жалость. – А он? Он бы сделал это ради тебя, Лисичка? Или он просто подождет, пока твои кости хрустнут, чтобы успеть сбежать?
Селина чувствовала за спиной Шута. Его тяжелое дыхание, его застывшую фигуру. Его тишину.
Почему но не опровергает чужие слова?
Слова паука целили в самое больное, в ту самую человеческую часть её души, которая всё еще искала справедливости и взаимности.
Но зверь внутри неё не нуждался в причинах.
– Ты не тот противник, из-за которого я умру. – Отрезала она.
Голос её стал глубже, в нем прорезался яростный рокот, не свойственный людям.
Она начала медленно подниматься на задние лапы.
Её позвоночник хрустнул, мышцы вздулись под кожей, и теперь она возвышалась над поляной, огромная и пугающая. В этом облике она казалась воплощением первобытной мощи, а её рога, поймав остатки фиолетового света, выглядели как корона из черного обсидиана.
– Глупая лиса… – Паук начал отступать, пятясь в густую тьму между деревьями. – Тобой пользуются, а ты и рада.
Селина почувствовала, как эти слова отозвались противным, ржавым скрежетом где-то в самой глубине груди. Это была не физическая боль, а горькое осознание возможности его правоты.
Тот ли жизненный путь мы выбрали?