Часть 8 (1/2)

Мир вокруг Селины начал стремительно терять очертания. Боль, которая раньше была острой, теперь превратилась в тягучее, вязкое месиво. Сквозь эту дымку, замешанную на горьких слезах и подступающем беспамятстве, она снова увидела её.

Фигура мерцала. Она была соткана из нежно-розового света, дрожащего, словно отражение в неспокойной воде. Стоило Селине сфокусировать взгляд, как силуэт становился почти прозрачным, но стоило расслабиться – и розовое свечение обретало плотность.

Девушка медленно, словно через толщу воды, протянула руку. Пальцы пытались ухватить этот призрачный свет, коснуться края чужого присутствия.

– Ты спасешь меня? – Голос прозвучал прямо в сознании, минуя слух.

Этот вопрос преследовал её. Селина уже видела этот сон – или это видение? – десятки раз. Голос всегда звучал одинаково: в нем сквозила странная, пугающая наивность.

Словно тот, кто спрашивал, либо не понимал, насколько всё безнадежно, либо обладал верой, граничащей с безумием.

– Спасти? – Хрипло отозвалась девушка, чувствуя, как собственные слова тонут в розовом тумане. – Я даже не знаю, кто ты. Как я могу спасти того, кого не существует?

– Сегодня поистине безлунная ночь. – Силуэт внезапно пришел в движение игнорируя ее слова.

Фигура обернулась. Селина затаила дыхание. Раньше их странный, обрывочный диалог никогда не заходил так далеко.

Сценарий сна изменился, и это пугало больше, чем сама смерть.

– Кто знает, может, это моя последняя ночь. – Горько усмехнулась Селина, рассматривая незнакомку.

Теперь, когда фигура стояла к ней лицом, детали проступали отчетливее. Короткое, почти кукольное платье, огромный, тяжелый бант на спине, который казался крыльями замершей бабочки. И... рожки? Крохотные, острые, они придавали образу что-то потустороннее, лишая его остатков человечности.

Она была похожа на нее…

– Жаль только этих идиотов… – Селина закрыла глаза на мгновение, и перед внутренним взором вспыхнули лица. – Пьеро, Арлекин…

– Ты не умрешь… – Розовый силуэт чуть склонил голову набок. – Не сегодня.

В этот момент тишину сна прорезал тонкий, кристально чистый звон. Колокольчики. Этот звук отозвался в памяти Селины чем-то древним, давно забытым и невероятно важным. От этого звона по позвоночнику пробежал холод.

– Кто ты? – Прошептала она, чувствуя, как реальность сна начинает вибрировать, готовая взорваться. – Как тебя зовут?

Силуэт замер. Свет вокруг него стал ослепительно ярким, выжигая остатки серого тумана. Губы призрачной девушки тронула едва заметная, лишенная земных эмоций улыбка.

– Люди дали мне имя… Колумбина.

Это имя ударило Селину под дых сильнее, чем любая физическая рана. Колумбина.

Колумбина?

Мир вспыхнул и исчез.

***

Селина очнулась от ощущения холода и тупой, ноющей боли, которая, к её удивлению, была не такой сильной, как должна была быть.

Она лежала на спине. Под ней был жесткий, металлический стол, а её конечности – все четыре лапы и даже хвост – были надежно зафиксированы широкими кожаными ремнями.

Вокруг царила стерильная тишина, прерываемая лишь тихим гудением аппаратуры. Помещение было маленьким, освещенным ярким, безжалостным белым светом. Это был шатер Доктора.

Над ней склонился сам Доктор. Он был высок, одет в свой неизменный балахон, который контрастировал с его перчатками, уже запачканными её темной кровью.

Его морда была скрыта за маской, а глаза, лишенные всякого выражения, смотрели сквозь прорези маски.

Он держал в руках толстую иглу, явно предназначенную для инъекций крупным животным.

– Доброе утро, моя дорогая пациентка. – Его голос был ровным, механическим, лишенным интонаций. Он говорил так, будто диктовал протокол. – Фиксация необходима для обеспечения чистоты процедуры, так что не волнуйся. Ты потеряла значительный объем крови, но, как и предполагала, регенеративные процессы запущены. Удивительное понимание собственного тела, я впечатлен.

Он ввел ей в плечо что-то густое, и Селина почувствовала, как по венам разливается приятное онемение.

– Рана в грудной клетке закрыта. Мышцы восстановлены на 87%. Костная ткань, к сожалению, требует дополнительной стимуляции. Мы вводим модифицированный пептид.

– Та штука что ты мне ввел в лесу? – Прохрипела она. Голос был чужим, надтреснутым.

– Именно. – Доктор отошел к столу, что-то записывая в планшет.

Селина попыталась дернуться, но ремни держали крепко. Её хвост, зафиксированный отдельным ремнем, был абсолютно неподвижен, и это было самым странным ощущением.

– Пьеро и Арлекин провели в моем шатре… слишком много времени, но я могу понять их. – Доктор не оборачивался, но его голос стал чуть более певучим – Они ушли час назад, думаю их расстроит, что ты очнулась почти сразу с их уходом… Хотя в этом есть интересная закономерность.

– Шут также довольно продолжительно время находился рядом. И Билетный Контролер заходил. Они сменяли друг друга во время выступлений.

Он подошел вплотную, и Селина почувствовала исходящий от него холод. Прибор в его руке тихо зашипел.

– Теперь перейдем к стандартному опросу. – Продолжил Доктор, возвращаясь к ней с новым прибором. Он говорил совершенно будничным, скучным тоном, словно обсуждал погоду. – За последние 72 часа, с момента последней фиксации формы, наблюдались ли у тебя приступы неконтролируемой агрессии, не связанные с самозащитой?

– Нет. – Настороженно сказала она, разглядывая помещение. – Только самозащита.

– Отлично. Приступы немотивированного страха?

– Снова нет.

– Повышенная чувствительность к звукам, свету, запахам?

– Только к запаху твоей дезинфекции. – Она закатывает глаза, желая побороться с кожаными ремнями. Но те победили, и она обессилено опустила руку.

Доктор проигнорировал её замечание. Он приложил к её виску какой-то датчик.

– Ранее были зафиксированы ли у вас какие-либо признаки полового влечения, направленного на представителей человеческого вида?

Селина моргнула. Вопрос был задан так же монотонно, как и предыдущие, но его содержание заставило её напрячься.

– Что? – Она удивленно моргает. – Конечно был, мне же не пятнадцать.

– Фиксировался ли половой контакт с представителями человеческого вида за последние две недели? – Доктор даже не поднял глаз от прибора.

– Нет! – Селина попыталась вырваться. – Что за опрос у тебя такой?

– Это стандартный протокол. Не нервничай. Твоя форма сейчас находится в латентной фазе. – Он сделал паузу, записывая что-то. – Наблюдались ли у тебя ранее признаки течки? Повышенное выделение феромонов, специфические запахи, изменения в поведении, направленные на привлечение партнера?

Селина задохнулась от возмущения и смущения. Она была привязана, ранена, опозорена проигрышем, и этот безумец спрашивал её о течке!

– Я не животное! – Прорычала она. – Ну может животное, в какой-то степени, но, ээээ? Ну и вопросы у тебя, Док.

– Ты – гибрид, Селина. Изучение репродуктивных циклов – ключевой элемент нашего исследования. Отвечай.

– Нет! Ничего не было! Наверное? Господи, кто это так называет? Ужасно! Фу! – Она задёргалась сильнее.

Доктор кивнул, словно получил ответ о температуре воздуха.

– Хорошо, назовем это более цивильным словом – сезон, – Доктор поправил маску и его стекла блеснули в свете ламп холодным красным пламенем. – Ранее ты вряд ли задумывалась, но у нас, хищников, есть определенный сезон, провоцирующий спаривание. В латентной фазе, пока ты была преимущественно человеком, твои инстинкты спали, подавленные социальными нормами, голодом и слабой физиологией. Но теперь, когда трансформация завершена...

– Подожди, что значит «латентная»? – Селина дернула ремнями, чувствуя, как по коже пробегает неприятный холодок. – И при чём тут вообще «сезон»? Это явно не то, о чем хочется говорить после того, как мне вскрыли грудину.

– Латентная – значит скрытая, – Доктор даже не взглянул на неё, сосредоточенно изучая показатели на мониторе. – Твоя новая биология требует выхода. Гормональный всплеск после первой серьезной охоты – а схватка с лосем считается таковой – может спровоцировать раннее начало цикла. Мои вопросы продиктованы исключительно заботой о безопасности… Всех. Если у тебя начнется... – он замялся на секунду, подбирая термин, – ...активная фаза поиска партнера, обычные клетки тебя не удержат. Ты просто разнесешь цирк в поисках подходящего самца.

Селина почувствовала, как к щекам прилила кровь. Её хвост, туго притянутый к столу ремнем, судорожно дернулся, пытаясь выразить всю степень её запредельного смущения. Ей хотелось провалиться сквозь этот металлический стол.

– Что за хуйня. Не буду я искать… Самца! – Почти выкрикнула она. – Ты себя слышишь? Ты сейчас серьезно обсуждаешь это со мной, пока я привязана к кровати с дырой в груди? Развяжи меня и поговорим по-другому!

– Вполне серьезно. Гнездование, агрессивное доминирование, специфические выделения... – Доктор начал перечислять пункты, загибая пальцы в перчатках. – Мне нужно знать, не чувствуешь ли ты странного тепла внизу живота или навязчивого желания тереться о предметы?

– Я... я... да я сейчас об тебя тереться начну, только чтобы шею тебе свернуть! – Прошипела Селина, чувствуя, что этот разговор унижает её больше, чем само ранение.

А ремни все никак не поддавалась ее ярости.

Доктор равнодушно кивнул, что-то помечая в планшете.

– Повышенная раздражительность. Возможно, начало предсезонного периода. Нужно будет проверить состояние твоих желез, когда отек в груди спадет...

Дверь лаборатории распахнулась с резким, веселым грохотом. На пороге стоял Шут. Он выглядел как всегда безупречно: яркий костюм, небрежная поза.

Но в его глазах, когда он скользнул взглядом по привязанной Селине, мелькнуло нечто среднее между сочувствием и насмешкой.

А она же, к собственному удивлению, была чертовски рада его видеть.

– Шут! – Селина выдохнула это имя как спасательный круг, бросив злобный взгляд на Дока.

– Наш добрый Доктор опять завел свою пластинку про пестики и тычинки? – Шут прошел в комнату, отодвигая Доктора плечом с такой легкостью, словно тот был сделан из картона. – Бросьте, Док. Наша лисичка только что вернулась с прогулки, а вы уже подбираете ей партию для размножения? Дайте ей хотя бы раны зализать.

– Это медицинская необходимость. – Сухо ответил Доктор, поправляя плащ. – Её физиология теперь диктует свои правила.

– О, я уверен, она сама прекрасно продиктует кому угодно и что угодно, – Шут наклонился над Селиной, его лицо оказалось в паре сантиметров от её морды. Он по-хозяйски похлопал её по лапе, зажатой ремнем. – Доктор, оставь нас. Мне нужно обсудить с ней... Более возвышенные вещи, чем её «железы». Иди, помучай кого-нибудь другого своими терминами про спаривание. Уверен, Арлекин с радостью поворкует с тобой .

Доктор еще мгновение стоял неподвижно, затем с поразительной покорностью кивнул и, собрав свои инструменты, вышел, оставив за собой шлейф запаха формалина и пугающего спокойствия.

Селина облегченно обмякла на столе, хотя ремни всё еще впивались в кожу.

– Спасибо, – Буркнула она, отводя взгляд. – Ещё пара минут, и я бы его точно прибила…

– Не за что, дорогая. – Шут выпрямился, и его лицо мгновенно стало серьезным. – Но не обольщайся. Он прав в одном: твоё новое тело - это не просто костюм. У него есть свои аппетиты. И если ты не научишься их контролировать, «сезон» станет меньшей из твоих проблем.

Он действовал медленно, почти бережно. Каждый щелчок расстегиваемого ремня отдавался в тишине лаборатории сухим эхом.

Его пальцы, длинные и холодные, едва касались её измененной кожи, когда он освобождал её конечности.

Шут не скрывал своего любопытства – его взгляд скользил по её фигуре, шрамам, задерживаясь на изгибах, которые теперь казались одновременно и совершенными, и пугающими.

В этом взгляде не было похоти, лишь эстетическое восхищение мастера, созерцающего опасное произведение искусства.

Когда последний кожаный ремень с глухим стуком упал на пол, Селина не бросилась бежать, хотя минуту назад это казалось единственным верным решением.

Вместо этого она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до опасного минимума и бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство.

Она замерла, глядя на него снизу вверх, и её взгляд – тяжелый, пристальный, лишенный человеческой суетливости – медленно скользил по его лицу, плечам и фигуре.

Она словно видела его впервые, отбрасывая в сторону всё, что знала о нем раньше: его шутки, его яд и его фиолетовое сияние.

Сейчас перед ней был просто другой хищник.

Повинуясь какому-то новому, дикому инстинкту, который вел её увереннее любой логики, Селина подалась еще ближе.

Она коснулась носом его шеи, там, где под тонкой кожей исступленно пульсировала жилка.

Это был жест первобытного узнавания, глубокое, почти интимное исследование, доступное только зверям.

Она прикрыла глаза и глубоко вдохнула его запах. Он был сложным и дурманящим: знакомый, домашний аромат крепкого кофе переплетался с терпким, животным мускусом, а над всем этим царило нечто острое, электрическое – запах озона перед самой грозой.

Этот аромат проникал в легкие, обжигая их, и заставлял её собственного зверя внутри довольно заурчать.

Шут замер. Вся его привычная дерганость и эксцентрика исчезли, сменившись абсолютной, почти каменной неподвижностью. Он не пытался её коснуться, не пытался уколоть.

Он стоял, едва дыша, позволяя ей этот акт признания, эту странную проверку на «свой-чужой».

В этой тишине, нарушаемой только их общим дыханием, маски окончательно осыпались.

Селина чувствовала жар, исходящий от его тела, и это тепло больше не пугало её. Она узнала его. Ни как коллегу по несчастью или мучителя, а как часть того мира, в котором она теперь занимала свое место по неволе.

Шут почувствовал это изменение – то, как её напряжение сменилось властным спокойствием. Теперь она не была его пленницей. Она была его парой в этом безумном танце хищников.

Затем она уверенная в своей безопасности - отстранилась и сделала шаг назад, в густую, почти осязаемую тень, скопившуюся в углу помещения.

Тьма приняла её, окутав нежным, прохладным коконом.

В этой тишине послышался едва уловимый хруст костей и шелест перестраивающейся плоти. Чудовищное изящество исчезало, уступая место человеческой хрупкости.

Когда она вышла из тени обратно на свет, она была полностью нагой.

В этом не было грации зверя – лишь беззащитность человека. Капли пота поблескивали на её бледной коже, грудь часто вздымалась от тяжелого дыхания и боли, а пальцы мелко дрожали.

Она стояла перед ним, лишенная всякой защиты, открытая и уязвимая в своей наготе, словно ожидая либо удара, либо осуждения.

Шут посмотрел на нее. В его глазах не отразилось ни тени смущения, ни плотского желания. Он лишь молча потянулся к спинке тяжелого кресла, где лежал аккуратно сложенный сверток.

– Красота требует не только жертв, но и привычки. – Негромко произнес он.

Вместо того чтобы накинуть на неё свой пестрый плащ или предложить что-то новое, он протянул ей одежду.

Это были джинсы и мягкий свитер, те самые вещи, которые она носила до того, он превратил ее жизнь в кошмар. Ткань выглядела застиранной и знакомой, сохранившей запах её прежнего дома и Хлои, её прежней, спокойной реальности.

– Надень это. – Сказал он, и в его голосе промелькнула странная, несвойственная ему печаль. – Тебе нужно вспомнить, кем ты была, прежде чем это новое «я» окончательно проглотит твою память. Пока что это – твоя единственная броня.

Она прижала одежду к груди, чувствуя мягкость знакомой ткани, и этот контраст между её нынешним внутренним монстром и прежней внешней оболочкой заставил её сердце сжаться от боли.

Шут отвернулся, давая ей возможность одеться, вновь становясь тем загадочным и циничным существом, которого она знала, но этот жест – возвращение её прошлого – был красноречивее любых слов.

***

Cults - Gilded Lily

Шут, казалось, ускользал от неё, его движения были слишком плавными, слишком быстрыми.

– Ты злишься? – Она шагала вслед за ним, чувствуя странную, необходимость быть рядом. Её голос звучал глухо в полумраке цирковых огней.

Он даже не обернулся. Его пестрый силуэт продолжал двигаться вперед.

– Ты знаешь, что нет. – Ответ был ровным, лишенным всяких эмоций.

– Разочарован? – Она сделала ещё шаг, почти наступая на его пятки. Почти зажившая рана под одеждой болезненно стягивала кожу, будто умоляя замедлиться, отдохнуть, но она лишь продолжала шагать за его фигурой, словно прикованная невидимыми цепями.

– Нет.

Её терпение истончалось. Она чувствовала, что он что-то скрывает, что-то изменилось между ними, и это что-то было важным.

– Тогда что? Что-то изменилось, я чувствую! – Она хотела схватить его изящную ладонь, потянуть на себя, лишь бы он остановился и обратил на неё всё своё внимание, свой пронзительный взгляд.

Но она не позволила себе этого, лишь крепче сжала собственные пальцы.

Он остановился, наконец. Воздух вокруг них застыл. Шут медленно обернулся. Его лицо было, как всегда, маской – идеальной, непроницаемой.

Но в глазах что-то мелькнуло. Что-то чуждое ему, то, что она раньше никогда не видела.

– Я волновался. – Произнес он, и в его голосе прозвучала нотка, которую она не сразу смогла распознать.

Она покачала головой, её брови сошлись на переносице.

– Нет. – Повторила она, решительно, почти с вызовом. – Ты не умеешь. Это не про тебя, Шут. Ты не волнуешься. Ты манипулируешь. Ты наблюдаешь. Ты играешь. Но не волнуешься. Скажи правду!

Он остановился. На этот раз в его движении не было ни резкости, ни привычной театральности.

Он медленно развернулся, и когда тусклый свет фонаря упал на его лицо, Селина замерла.

Его черты, обычно скрытые за маской цинизма или насмешки, вдруг обмякли.

Взгляд стал теплым, почти прозрачным, а в уголках губ затаилась усталая, но бесконечно добрая улыбка – так смотрит мать на непутевое, но любимое дитя, которое только что чудом избежало большой беды.

– Ты еще слишком мало о нас знаешь, маленькая леди. – Тихо произнес он. Его голос звучал низко и мягко, лишенный всякого ехидства. – Ты думаешь, если мы монстры... то мы не умеем <s>любить</s> волноваться?

Он сделал шаг к ней и осторожно, почти невесомо, поправил воротник её старого свитера, которое она только что надела. Его пальцы едва коснулись её кожи, и в этом жесте было столько незащищенной нежности, что у Селины перехватило дыхание.

– Ты заставила нас всех изрядно понервничать. – Продолжал он, и в его голосе послышалась легкая укоризна, смешанная с облегчением.

– Я говорила им, что это пустяки… – Селина сделала резкий шаг в сторону, почти грубо скидывая его ладонь со своего плеча.

Но это не было жестом неприязни. Внутри неё, под слоями старой ткани и новой, израненной плоти, разрасталось липкое, удушливое чувство… стыда?

Ей хотелось сжаться, стать меньше, исчезнуть, лишь бы не видеть этого теплого, всепрощающего взгляда.

«Зачем?» – билось в её голове. – «Зачем вы тратите на меня эти чувства? Вы волнуетесь о ком? О той девушке, которой я была? Её больше нет. О том существе, в которое я превращаюсь? Оно не умеет ценить заботу. Оно умеет только поглощать».

Ей казалось, что она крадет их привязанность, их искренний страх за неё, не имея возможности вернуть ни капли в ответ.

Внутри неё, там, где раньше жила способность сопереживать, теперь зияла холодная, сытая пустота.

Она видела их боль, их преданность, но ощущала их лишь как информацию, как факты, которые нужно принять к сведению, но которые не заставляли её сердце биться чаще.

В глубине, она все еще злилась на то как они возникли в ее жизни.

«Они греют меня своим теплом, но я не отражаю свет. Я просто поглощаю его, оставаясь ледяной. Разве это честно? Разве я достойна того, чтобы Пьеро не спал ночами, если всё, что я чувствую к нему – это смутное узнавание и инстинктивное желание найти защиту?»

– Они волновались… – Повторил Шут, словно вбивая гвоздь в её щит из безразличия.

– Я не… привыкла, что обо мне волнуются. – Странное откровение вырвалось прежде, чем она успела его подавить. Голос прозвучал надломлено, обнажая ту маленькую человеческую часть, которая ещё отчаянно цеплялась за реальность. – Я не хочу, чтобы обо мне волновались.

«Потому что тогда я буду должна вам что-то, чего у меня больше нет. Я буду должна вам любовь. А монстры не любят. Они только привыкают к тем, кто их кормит».

– Монстры не любят, Селина. Они пользуются друг-другом, и когда приходим мы – отдают нам самых слабых чтоб спастись.

Ей было больно от их доброты. Оскорбление или удар были бы ей понятнее, логичнее. В её мире, где она стала «проектом» и «оружием», ласка казалась извращенной пыткой.

– Никого ближе нас у тебя в жизни никогда не будет, дочка.

– Все хотят быть желанными. Не подавляй в себе это чувство, дорогая, – Шут сделал грациозный жест, приоткрывая тяжелую завесу своего шатра.

Изнутри пахнуло благовониями, старым деревом и каким-то странным уютом, который сейчас казался Селине опаснее любой угрозы.

Шут приглашающе склонил голову.

Его глаза, лишенные привычной издевки, смотрели на нее с пониманием, от которого хотелось плакать, но слез не было.

– Ты не любишь ни меня, ни братьев, ни Мириам, это не по твоей природе!

Опустив голову, чувствуя на себе тяжесть своего прошлого и неподъемный груз чужой любви, Селина сделала шаг вперед, переступая порог. Она входила в его пространство, не зная, как долго сможет притворяться той, о ком стоит волноваться.

– Прекрати это, я не хочу… Этого. – Она останавливается, и бросает отчаянный шаг назад желая сбежать.

Шут медленно приблизил свое лицо к ней. Его глаза, обычно игривые, сейчас казались глубокими и проницательными, изучающими её душу.