Часть 8 (2/2)

– Что? Быть любимой? Или любить? Или все вместе? – Он протянул руку, и кончиком пальца, удивительно нежно, коснулся её подбородка. Этот жест был настолько неожиданным, что Селина замерла, повинуясь его воле, поднимая голову, чтобы встретиться с его взглядом. – А что насчет твоей человеческой подруги? Кажется Хлоя?

Имя Хлои, произнесенное его голосом, прозвучало как заклинание, мгновенно разрушившее все её защиты.

Селина запнулась. Слова застряли в горле, а язык, привыкший к едкости и сарказму, вдруг стал чужим и непослушным.

Это молчание затянулось, становясь почти осязаемым, густым.

Она отвела взгляд от цепких, смеющихся, но теперь столь проницательных глаз Шута, глядя куда-то в пустоту за его плечом, туда, где в её памяти витал призрак другого, светлого мира и вздрогнула.

Селина смотрела в глаза Шута, но видела лишь солнечный свет, запутавшийся в золотистых волосах Хлои, её легкую улыбку, искренний смех. Она видела тепло её глаз, нежность её прикосновений.

Она любила её. Любила так отчаянно и безнадежно, что эта любовь казалась ей преступлением. Глубоким, непростительным.

Каждое воспоминание о подруге теперь ощущалось как кража: Селина хранила в памяти тепло чужих рук, когда её собственные лапы теперь были созданы лишь для того, чтобы разрывать плоть.

Она вспоминала её объятия, зная, что теперь её собственное тело стало орудием, способным лишь калечить.

Её смех, её заботливый взгляд, её легкие шутки – всё это было сокровищем, которое она не смела трогать, потому что каждое прикосновеновение оскверняло бы его своей новой, чудовищной сущностью.

В ней боролись две Селины: прежняя, хрупкая девушка, способная любить и быть любимой; и та, что скрывалась под её новой шкурой – хищница, от которой веяло дикой, необузданной силой.

И эта хищница знала, что Хлоя – это запретный плод, прикосновение к которому принесет боль обоим.

Больше всего она боялась разорвать то, что любила.

Она чувствовала себя самозванкой, которая греется у чужого костра, зная, что скоро превратится в тень, готовую этот костер растоптать.

Хлоя любила ту, прежнюю Селину. А нынешняя – та, что только что зализывала раны в ручье, – была для неё... Монстром. И эта правда жгла изнутри сильнее любого повреждения.

Но была и другая сторона. Селина чувствовала, как её обступает иная любовь – тяжелая, душная, пахнущая пылью театральных подмостков и дивным мускусом.

Она знала что где-то там ходит Пьеро, перепуганный ее ранами и словами.

Что Арлекино кусает губы от скрытого гнева, который на самом деле был лишь страхом за неё.

Что даже Шут, несмотря на свою вечную издевательскую улыбку, сейчас стоит здесь, а не бродит в тенях.

Вся эта причудливая, пугающая труппа монстров приняла её как свою. Они заботились о ней с той же неистовостью, с которой защищали свои собственные жизни.

И это пугало Селину больше всего на свете.

Она считала себя недостойной ни чистого света Хлои, ни преданного мрака этих существ.

Ей казалось, что она – лишь пустота между двумя мирами, ошибка природы, которую почему-то все стремятся согреть.

Быть объектом такой заботы было невыносимо.

Это заставляло её чувствовать себя слабой, в то время как всё её нутро требовало быть сильной.

Селина хотела бы просто исчезнуть, раствориться в лесной чаще, чтобы никому не пришлось нести за неё ответственность. Но вместо этого она стояла здесь, пойманная в капкан чужих чувств, и не знала, как объяснить Шуту, что их любовь – и светлая, и темная – это самый болезненный способ напомнить ей о том, что она всё еще жива.

И что она всё еще... монстр.

– Я… кусаюсь.

Ее Семья…Они хотели, заставили ее «кусаться» в ответ на ласку, чтобы её звериный оскал стал единственным ответом на любую попытку заглянуть ей в душу.

Они не могли позволить, чтоб хоть одно живое существо испытывало к этой жалкой полукровке хоть грамм тепла.

Они бы убили Хлою узнай о ней.

Но правда в том, что она никогда не кусалась по-настоящему.

И в моменте, Шут сделал то, чего она ожидала меньше всего: он сократил дистанцию одним резким, почти ломаным движением и притянул её к себе.

Это не было осторожное объятие, это был захват – просто заставивший её мысли - замолчать, спрятав её лицо у него на груди.

Селина вздрогнула. Её первое побуждение было звериным – вырваться, оттолкнуть его, сбить с ног.

Она дернулась, её плечи напряглись, а пальцы судорожно вцепились в его пестрые одежды, пытаясь найти опору, чтобы оттолкнуть.

Она чувствовала себя паршиво: грязной от лесной тины, липкой от подсохшей крови, пропитанной запахом поражения и дикости.

Ей казалось, что её тело – это сгусток греха и неправильных инстинктов, к которому нельзя прикасаться. Она была уверена, что сейчас запачкает его, очернит ту странную, искаженную чистоту, которая еще теплилась в их общем безумии.

– Пусти! – Глухо прохрипела она, но её тело, вопреки воле, начало предательски тяжелеть.

Шут не отпустил. Напротив, он сжал объятия еще крепче, словно пытаясь силой удержать её распадающуюся на части душу. Его руки были сухими и горячими, и это животное тепло проникало сквозь её холодную кожу, добираясь до самого сердца.

И Селина сдалась.

Сопротивление вытекло из неё, как вино из разбитого бокала.

Она перестала дышать мелко и прерывисто, её лоб уткнулся в его плечо, и она на мгновение зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли пятна.

Это было невыносимо – позволить этой долгожданной, пугающей ласке втиснуться в её жизнь.

Это было больно – признать, что она всё еще в ней нуждается. Но ей очень нравилось.

Она чувствовала себя жалкой, поверженной этим внезапным теплом, но впервые за долгое время она не пыталась «кусаться».

Она просто стояла, окруженная его руками, позволяя этой странной любви монстра к монстру заполнить пустые, выжженные места внутри неё.

В этом объятии не было ни осуждения, ни требований – только молчаливое признание того, что ей больше не нужно притворяться сильной.

Хотя бы на пару минут.

– Ты голодна?

***

Слова Билетного контролёра упали в тишине ее мыслей, как холодные капли на раскалённый металл. В них не было злобы – лишь сухая, почти медицинская констатация факта:

– Ты отвратительно выглядишь. И я не про внешний вид. – Его голос, лишенный эмоций, заставил её вздрогнуть.

Рука Контролёра, изящная и прохладная, мягко легла на её предплечье. Это прикосновение подействовало как заземление, вырывая её из вязкого, дурманящего транса, в который её ненароком погрузил Шут.

Она моргнула, чувствуя, как реальность – серая, жесткая и неумолимая – возвращается на свои места.

Объятия Шута… они что-то в ней надломили. Тот самый внутренний стержень, из-за которого она всё еще была жива, который позволял ей держать спину ровно перед лицом любых ужасов, внезапно дал трещину.

Она всегда была готова к ударам, к насмешкам, к холоду, но она оказалась совершенно беззащитна перед его странной искренностью.

Его нежная ласка, его пугающе чистая забота подействовали как яд. Они всполошили в глубине её души то, что она годами пыталась замуровать: старые, гниющие раны, которые теперь ныли и пульсировали, требуя внимания.

Шут не просто коснулся её тела – он дотянулся до самой сути, до того хрупкого и болезненного, что она скрывала даже от самой себя.

И это было невыносимо. Лучше бы он ударил её, лучше бы высмеял – к этому она была привычна. Но его доброта стала для неё ядом, разрушающим её оборону быстрее любой пытки.

В голове была тяжелая, гудящая тишина, сквозь которую прорывались обрывки мыслей о том, как опасно было позволять ему подойти так близко.

Она чувствовала себя разобранной на части. Ей нужно было закрыться от них, нужно было снова надеть маску равнодушия, но тепло его рук всё еще жгло кожу, не давая забыть о том, что её броня окончательно рассыпалась в прах.

Она шла к выходу из цирка, гадая, сможет ли она когда-нибудь снова собрать себя воедино после этой разрушительной нежности.

– Я отвезу тебя домой. – Билетный контролёр продолжал придерживать ее, и на его губах играла странная, почти мягкая улыбка.

Заметив её нескрываемое удивление, он лишь усмехнулся шире – в этом жесте не было его привычной сухости.

Он небрежно достал из кармана связку ключей, и через секунду тишину разрезал уверенный рокот двигателя. Фары стоявшей неподалеку иномарки вспыхнули, разрезая темноту двумя яркими мечами.

Селина замерла, переводя взгляд с начищенного капота машины на фигуру Контролёра.

В её сознании он всегда был частью другого мира – мира кулис, билетов в никуда и бесконечных театральных теней.

– Ты умеешь водить? – Вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Вопрос прозвучал почти глупо, но образ этого существа за рулем современного автомобиля никак не укладывался у неё в голове. Поэтому ее рот произносит добивающее: – Я тоже умею, только права купила.

– Мы живем в двадцать первом веке, – Он подошел ближе, и в свете габаритных огней его фигура казалась более четкой. – Конечно же, я умею водить. Прогресс не обошел нас стороной.

Он мягко, почти невесомо положил ладонь ей на лопатки, направляя к пассажирскому сидению.

Это прикосновение было иным, чем у Шута: в нём не было обжигающей искренности, лишь спокойная, уверенная поддержка, в которой она сейчас так отчаянно нуждалась.

Бил открыл перед ней дверцу и, дождавшись, пока она сядет, обошел машину.

Когда он сел на водительское кресло и в салоне зажегся мягкий свет, Селина на мгновение забыла, как дышать.

Рядом с ней сидел не монстр, не безликий страж театральных шатров.

На неё смотрел человек.

Его черты были теми же, но без этой пугающей, сверхъестественной ауры они казались... правильными. Умные глаза, усталая складка у губ, привычный жест, которым он поправил воротник.

Разглядывать его настолько близко казалось чем-то неправильным, но она не могла себе в этом отказать.

Это была его человеческая ипостась – та, которую он, вероятно, берег для самых редких случаев. И это стало последней каплей.

Вид его обычного, человеческого лица окончательно добил её сопротивление. Тот надлом, что оставил после себя Шут, превратился в полную капитуляцию.

Селина просто откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза, чувствуя, как машина плавно трогается с места.

Она больше не хотела бороться, не хотела искать смыслы.

Машина плавно рассекала ночную тишину, глотая километры мокрого асфальта. Огни города за окном сливались в длинные, размытые полосы – золотые, неоновые, холодные белые.

Селина смотрела на это мелькание, чувствуя себя так, словно она сама была этим размытым светом: лишенная четких контуров, выпотрошенная и странно легкая.

Она просто позволила ему везти её сквозь ночь, сдавшись на милость этого странного, пугающего и одновременно ставшего таким необходимым покоя.

Тихое гудение мотора и запах дорогой кожи в салоне убаюкивали, создавая иллюзию нормальности. Но эта нормальность была лишь тонкой коркой льда над бездной.

– Он залез тебе в голову? – Мягко поинтересовался Билетный Контролёр, не поворачивая головы.

Его голос в замкнутом пространстве машины звучал иначе – глубже, человечнее, но в нём всё равно проскальзывали те самые металлические нотки существа, знающего о правилах мироздания слишком много.

Он перехватил руль одной рукой, демонстрируя ту непринужденность, с которой люди занимаются привычными делами.

Но он не человек.

– Он всегда умеет найти нужный подход. – Добавил он с едва уловимой усмешкой.

Селина медленно повернула голову. Его профиль в полумраке салона казался высеченным из камня, безупречным и спокойным.

Эта его «человечность» сейчас раздражала её больше, чем его истинный облик, потому что она заставляла её чувствовать себя еще более слабой. Уязвимой.

– Подход? – Её голос прозвучал хрипло, в нём горела накопленная за вечер горечь. – Моральное уничтожение личности и полный слом всех моралей и этики можно назвать подходом?

Она вспомнила те секунды в объятиях Шута, его нежность, которая вывернула её наизнанку, и ту искренность, что оставила её беззащитной.

Это не было флиртом или игрой – это было методичное разрушение всего, на чем она строила свою защиту.

Он не просто обнимал её, он проломил её внутренние стены и оставил там тлеть свои угли.

– Он вытащил из меня то, что я годами хоронила под плотью. – Продолжала она, и её пальцы непроизвольно впились в край сиденья. – Он заставил меня... чувствовать. И это отвратительно. Это преступление против здравого смысла.

Контролёр на мгновение бросил на неё короткий, изучающий взгляд. В его глазах не было сочувствия, лишь бесконечное, вековое понимание механики душ. Он плавно переключил передачу, и машина ускорилась, вжимая Селину в мягкое кресло.

– Ты драматизируешь. – Спокойно ответил он, возвращая взгляд к дороге.

– Драматизирую? – Она нервно рассмеялась, этот звук был похож на хруст битого стекла. – Может и так.

– Именно. Ты воспринимаешь это как катастрофу только потому, что привыкла считать свою холодность - безопасностью. Шут просто показал тебе, что твоя броня – это картон. Это не уничтожение, Селина. Он просто проверил, что внутри еще осталось что-то живое.

Он на мгновение замолчал, а затем добавил почти небрежно:

– И, судя по твоей реакции, он нашел там гораздо больше, чем ожидал. Так что расслабься. Ты всё еще ты. Просто теперь ты знаешь, как легко тебя разбить. А знание – это сила.

Его слова повисли в прохладном воздухе салона, тяжелые и неоспоримые. Селина не ответила. Она лишь плотнее прижалась к двери, уставившись в окно на проплывающий мимо ночной город.

Огни трассы, отражаясь в стекле, расчерчивали её лицо причудливыми тенями. Она демонстративно вздернула плечи, пытаясь вновь собрать вокруг себя осколки своего достоинства, превращая свое молчание в стену.

Но Контролер не собирался оставлять её в покое. Он вел машину уверенно и плавно, словно этот разговор был такой же частью маршрута, как и повороты на перекрестках.

– А что насчет твоей человеческой подруги? – Вновь подал он голос, и на этот раз в его тоне проскользнула опасная вкрадчивость. – Уверен, она заставляла тебя чувствовать всё это намного чаще, чем мы. Или это другое?

– Другое! – Селина резко обернулась к нему, и в её глазах вспыхнул гнев, смешанный с отчаянием. – Хлоя никогда не заставляла меня обнажать душу. Она была рядом, она подталкивала, одобряла, жалела… Но она никогда не ломала меня так, как вы! Ей не важно, что скрывается под этим фасадом, она любит сам фасад, понимаешь? Меня! С ней я могла просто… быть.

Контролер слегка повернул руль, и на его губах заиграла тонкая, почти печальная усмешка.

Он не смотрел на неё, но Селина чувствовала, как он препарирует каждое её слово.

Нет, пожалуйста, замолчи.

– Вот именно, – Тихо произнес он. – Ей не важно, что внутри. Она любит обертку, потому что боится заглянуть глубже. А теперь ответь себе честно: думаешь, она бы приняла тебя как чудище? Если бы ты показала ей не свою изящную печаль, а свою истинную суть?

Замолчи! Хватит!

Селина замерла, и её гнев мгновенно испарился, оставив после себя лишь леденящую пустоту. Она бросила на него едва ли не умоляющий взгляд, безмолвно прося остановиться.

Он не должен был этого делать. Он не должен был ворошить то, что и так уже было разворочено Шутом.

Но Контролер делал это методично, безжалостно, и в чем-то это было куда хуже эмоционального штурма Шута. Это была холодная, расчетливая вивисекция.

– Люди слабы, пугливы и очень мало живут по сравнению с нами, дорогая. – Продолжал он, и его голос теперь звучал почти как приговор. – Их любовь – это уютная комната с зашторенными окнами. Они не выносят сквозняков из бездны. Она жалела тебя, потому что не понимала, кого жалеет. Ты любишь ее, только потому что ее это забавляет.

Он наконец посмотрел на неё – прямо, пронзительно, своей человеческой ипостасью, которая сейчас казалась более пугающей, чем любой монстр.

– Мы «ломаем» тебя, потому что знаем, что под этим фасадом есть что-то, способное выдержать удар. Она же… она бы просто рассыпалась в прах, едва увидев твою настоящую тень. Так кто из нас более честен с тобой?

Его голос был спокойным, рассудительным, как у учителя, объясняющего суровую, но необходимую истину.

Но для Селины эта истина была слишком тяжелой.

Одинокая слеза сорвалась с ресниц и медленно покатилась по её щеке, оставляя влажный след, блеснувший в свете придорожных фонарей.

Этот беззвучный жест прозвучал в тишине салона как окончательный приговор – не ему, а всей этой ночи, их правилам и их «честности».

Она чувствовала себя не просто сломленной – она чувствовала себя выпотрошенной.

Каждое слово Контролера, каждое прикосновение Шута, взгляд Арлекина и Пьеро до этого были как скальпель, вскрывающий старые, едва затянувшиеся шрамы.

Раны болели так остро, будто их присыпали солью.

Разве я заслужила это?

Ей не хотелось спорить, не хотелось ничего доказывать. Сил не осталось даже на то, чтобы просто закрыть лицо руками. Но когда она подняла на него свои покрасневшие, полные боли и усталости глаза, в них не было смирения.

Разве я сделала недостаточно?

– Но я этого не хотела. – Прошептала она.

Голос её надломился, и она коротко всхлипнула. В этот момент она увидела, как по лицу Контролера промелькнула тень – нечто, похожее на искренний шок. Он, привыкший оперировать понятиями силы, вечности и истины, столкнулся с чем-то, что не укладывалось в его расчеты.

Искренностью.

– Мне всё это не надо было… никогда. – Она судорожно вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе. – Вы говорите об истине, о том, какая я на самом деле… Но вы спросили меня, хочу ли я её знать? Я жила так, как хотела. Да, это было плохо. Это было мучительно, это было голодно и серо… Но это было моё. Это была я.

Она замолчала, глядя на свои дрожащие пальцы, сцепленные на коленях.

– Это был полностью мой выбор – строить этот фасад, прятаться за ним, любить тех, кто видит только обертку. Тех кто не любит меня. Это была моя единственная свобода – право быть слабой, право быть обманутой, право жить в тишине. А вы… вы лишили меня даже этой иллюзии. Вы ворвались туда, куда вас не звали, и называете это «честностью». Но это не честно.

Я правда заслуживаю это?

Она снова посмотрела на него, и теперь в её взгляде сквозило горькое, почти осязаемое обвинение. В этом взгляде была вся её разбитая жизнь, все её тщательно выстроенные декорации, которые они с такой легкостью превратили в труху.

– Вы не спасаете меня. – Её голос дрожал от сдерживаемого плача. – Вы просто забираете у меня право выбирать, какой мне быть. И если цена вашей «правды» – это то, что я чувствую сейчас… то я бы предпочла остаться слепой до конца своих дней.

В салоне повисла тяжелая, звенящая тишина. Он молчал долго, глядя на дорогу, и только побелевшие костяшки пальцев на руле выдавали его состояние.

Очередной фонарь на мгновение осветил его лицо, выхватывая из темноты не привычную маску холодного наблюдателя, а выражение глубокого, почти человеческого осознания.

– Извини. – Наконец выдохнул он. Это слово прозвучало непривычно мягко, надломлено. – Ты права… всё должно быть не так.

Он притормозил у обочины, где городские огни были чуть тише, и повернулся к ней всем корпусом. Его человеческая ипостась сейчас казалась хрупкой, почти уязвимой.

– Мне очень жаль, что всё происходит именно так, Селина. Некрасиво, мрачно и… так больно. Мы – не лучшие учителя, и наши методы… жестоки. – Он запнулся, подбирая слова. – Но ты сама должна понять: стая, какой бы пугающей она ни была, всегда лучше голодного, замерзающего одиночества. Мы хотели, чтобы ты была одной из нас, а не просто тенью среди людей. Но мы забыли спросить, готова ли ты к этой цене. Извини за это.

Он медленно, сомневаясь, протянул руку к её лицу и Селина не отшатнулась.

– Мы не хотим для тебя своего прошлого. Ты не должна повторять наши ошибки.

В ней больше не осталось сил для сопротивления или гордости. С тихим, почти сакральным смирением она позволила его длинным пальцам коснуться своей щеки.

Контролер осторожно, словно касаясь драгоценного фарфора, смахнул соленую дорожку слезы. Его прикосновение было прохладным, но в нем чувствовалось такое искреннее раскаяние, что оно жгло сильнее, чем любая ярость.

– Самое страшное… – Прошептала она, закрывая глаза и едва заметно прижимаясь щекой к его ладони. – Что я даже злиться на вас не могу за это.

И это было правдой. Её гнев сгорел, оставив лишь пепел и понимание того, что они действительно видели её настоящую.

И то, что они, эти монстры, просили у неё прощения, пугало её больше, чем их когти и оскалы.

Это значило, что пути назад, в её тихую, серую и «нормальную» жизнь, больше не существовало.

Она была поймана не силой, а этой невозможной, ломающей кости заботой.

– Я завтра зайду к Пьеро и Арлекину… Сегодня я этого уже не вынесу.

– Я понимаю. Мы будем ждать сколько потребуется.