Часть 7 (1/2)

Жребий был брошен, и сегодня карты легли не в пользу Арлекина.

Вместо того чтобы наслаждаться изысканными мучениями и деликатесами за общим столом, он был вынужден торчать у входа, словно верный пёс, следя за тем, чтобы ни одна никчемная человеческая душа не переступила порог цирка во время званого ужина.

Он честно выполнял свою работу, поигрывая острым кинжалом, отнятым у Пьеро в честном поединке и скучающе вглядывался в сумерки, пока на пороге не появилась она. Селина.

Она не просто вошла – она шагала с хитрой грацией обдав его холодом своего безразличия.

Она буквально проигнорировала его фигуру, замершую в тени, словно Арлекин был лишь неодушевленным предметом цирка, а не опасным существом в этом цирке.

Эта её уверенность, эта дикая, никем не прирученная грация заставила его сердце пропустить удар, а затем забиться с удвоенной силой.

Он скользнул взглядом по её фигуре, и его губы скривились в саркастичной, но восхищенной усмешке.

«В этом нелепом фиолетовом платьице!» – пронеслось в его голове. Цвет был слишком мягким, слишком... простым для неё.

Нет, ей бы куда больше подошел ядовито-зеленый. Этот оттенок подчеркнул бы её надломленную натуру, придал бы ей больше яда – того самого очаровательного, смертоносного, который он так ясно в ней видел. Его яда.

Он чувствовал её нутро.

Она снова была голодна – эта маленькая, ненасытная очаровашка, вечно ищущая то, что сможет заполнить её внутреннюю пустоту.

Селина смотрела на всех свысока, её подбородок был задран, а взгляд источал презрение, но Арлекин видел правду. Он чувствовал, как внутри неё, за этой фасадной гордостью, живет первобытный, ледяной страх.

И это осознание отозвалось в его теле приятной, тягучей дрожью.

Он оттолкнулся от стены, бесшумно следуя за ней по пятам.

Ему было плевать на это платье, на его крой и цвет.

В его воображении она смотрелась бы великолепно в любом виде. Но особенно – нагой, лишенной всех этих тряпок, защитных масок и напускного высокомерия.

Только она, её страх и её дикая, израненная суть.

Он позволил себе короткий, хриплый смешок, который утонул в шуме начинающегося ужина. Селина не обернулась, но он заметил, как вздрогнули её плечи.

– Ну же, иди... – Прошептал он ей в затылок, не сокращая дистанции. – Посмотрим, насколько хватит твоего яда, когда ты поймешь, что сегодня на ужин подают не вино, а тебя.

Он наслаждался моментом.

Охранять территорию оказалось не так уж скучно, если на эту территорию забредает такая желанная добыча.

Арлекин знал: это будет лучший вечер за долгое время. И он позаботится о том, чтобы именно его лицо стало последним, что она увидит, когда её уверенность окончательно рассыплется в прах.

***

Весь день Пьеро был сам не свой, нервно поправляя манжеты и едва сдерживая дрожь в руках.

Слова Шута занозой сидели в его голове: тот с непоколебимой уверенностью заявил, что Селина обязательно явится на этот ужин.

Шут знал, как сильно она изголодалась – не просто по еде, а по этому опасному, пьянящему ощущению причастности.

Она сгорала в своем желании и, добравшись до живительной влаги их темного мира, никак не могла напиться.

Для Пьеро это стало личным вызовом. Он провел долгие часы, изводя поваров и лично доводя каждое блюдо до совершенства.

Для неё он готов был превратить этот стол в алтарь, приложив все свои силы, чтобы изысканность вкуса могла хотя бы на мгновение унять его и её внутреннюю бурю.

Он помнил каждую деталь её образа.

Это фиолетовое платье... Шут попросил его помочь с шитьем, и Пьеро послушно продевал нить в иглу, покалывая пальцы о жесткий металл.

Он вкладывал в каждый шов свою молчаливую преданность, стараясь, чтобы наряд сидел идеально, подчеркивая её хрупкость и одновременно – скрытую силу.

И вот она вошла.

Её грация была неоспорима, но Пьеро сразу заметил едва уловимую дрожь, пробежавшую по её плечам.

Он почувствовал тень Арлекина за её спиной еще до того, как увидел его самого.

В груди Пьеро вспыхнула холодная, острая ярость. Ему хотелось прямо здесь, не заботясь о чистоте скатерти, вскрыть эту змеиную глотку Арлекина.

Как этот шутовской выскочка смеет пугать её, когда она едва нашла в себе силы сделать этот шаг? Чертов змей, вечно стремящийся отравить всё, к чему прикасается.

Пьеро замер, не смея дышать, когда Селина обвела шатер своим привычным презренным взглядом.

Но когда их глаза встретились, он увидел чудо: этот взгляд, ледяной для всех остальных, внезапно смягчился.

В нем промелькнуло что-то доверительное, почти нежное. И ему точно не казалось.

Она боялась – Пьеро видел это в пульсации жилки на её шее. Но вместо того, чтобы сжаться, она медленно расправила плечи, словно сбрасывая с себя оковы страха и выпуская наружу свою истинную, дикую натуру.

В свете свечей, в этом платье, к которому он прикасался своими руками, она выглядела не просто хорошо.

Она была ослепительна.

Красива, как самая настоящая, жестокая и прекрасная богиня, сошедшая в это логово монстров, чтобы править ими.

И Пьеро, склонив голову в безмолвном поклоне, знал: он сделает всё, чтобы этот ужин стал её триумфом, а не её клеткой.

***

Стоило последнему отблеску цирковых огней скрыться за густой стеной деревьев, как давящая, усталость испарилась, словно её и не было.

Селина замерла на мгновение, втягивая ноздрями влажный, холодный воздух леса.

Здесь не пахло опилками, дешёвым духами и чужими дикими запахами.

Здесь пахло хвоей, гнилой листвой и свободой.

Внезапный прилив дикой, необузданной энергии толкнул её вперед.

Она сорвалась с места, и её новое тело, казавшееся в цирке неуклюжим и грузным, вдруг обрело пугающую грацию.

Селина мчалась между стволами, едва касаясь лапами земли. Деревья мелькали по сторонам тёмными призраками, а она чувствовала, как мощные мышцы перекатываются под кожей, требуя выхода этой новой, пугающей силе.

Хвост, который ещё десять минут назад она была готова отгрызть от злости и стыда, теперь стал её главным союзником. Он больше не хлестал по бокам, а вытянулся, помогая держать баланс на резких поворотах, и чутко ловил малейшие колебания воздуха.

Она резко затормозила перед старой сосной, взрывая когтями землю.

В груди что-то довольно заурчало – звук, который она сама от себя не ожидала услышать.

Вскинув мощные лапы, Селина вонзила когти в кору. С сухим хрустом щепки полетела в стороны, обнажая светлую, сочащуюся смолой древесину. Это приносило почти физическое наслаждение – чувствовать, как податливо разрушается твердое дерево под её новыми «инструментами».

Сверху послышался испуганный шорох и хлопанье крыльев.

Низколетящая ночная птица, потревоженная её действиями, попыталась скрыться в гуще ветвей. Селина среагировала мгновенно.

Тело сжалось, как пружина, и она подпрыгнула вверх, щелкнув зубами в считанных дюймах от перьев. Мимо.

Она приземлилась на четыре лапы, и вместо досады почувствовала азарт.

Когда вторая сова, ослепленная лунным светом, пронеслась чуть левее, девушка снова бросилась в погоню.

Она не просто бежала – она играла, наслаждаясь тем, как легко её челюсти могут сомкнуться на добыче.

В этот момент она окончательно забыла о вопросах, которые задавала Шуту.

Какая разница, зачем им это было нужно, если сейчас, в тени столетних дубов, она впервые чувствовала себя не экспонатом, а полноправной хозяйкой этого мрачного мира.

В своей истинной форме.

Она снова посмотрела на свой хвост, мерно покачивающийся из стороны в сторону и отвлекшись едва не врезалась в сосну.

Желание отгрызть его исчезло.

Теперь ей казалось, что он всегда был частью её – частью той правды, которую она наконец нашла в темноте.

Мир сузился до запахов хвои и влажной земли. Теперь, когда Селина превратилась в огромного зверя, каждое движение отзывалось тяжелым хрустом веток, а под мощными лапами содрогалась почва.

Она радостно бегала по опушке, иногда останавливаясь чтоб лечь в огромную кучу листьев и как следует поваляться в ней.

Она даже отважно сражалась с муравьями, но быстро поняла что это бессмысленно. Они были невкусными.

Она упивалась этой новой, пугающей массой своего тела, пока среди вековых деревьев не возник он – истинный лесной король.

Огромный лось, чьи рога напоминали массивную корону из почерневших костей, не бросился наутек, как подобает добыче.

Он замер, вкопав копыта в мягкий мох.

Из его широких ноздрей с шумным свистом вырывались густые облака пара, а в карих глазах Селина не увидела и тени страха.

Там был вызов.

Чистая, первобытная ярость существа, защищающего свою территорию.

И она приняла этот вызов. С гортанным рыком хищница бросилась вперед.

Она была опьянена своей силой, уверена, что одно движение её когтистой лапы переломит хребет любому противнику.

Но лесной король оказался быстрее.

Удар был страшным, лишенным всякого изящества, но сокрушительным по своей инерции. Девушка, еще не привыкшая к габаритам своего нового тела, попросту не успела увернуться или выставить свои рога.

Лось, низко опустив голову, протаранил её тушу. Острые, как колья, отростки рогов с мерзким, влажным хрустом вошли прямо в грудную клетку, сминая ребра, и с легкостью разрывая плотную шкуру.

Весь воздух вышибло из легких вместе с хриплым, надрывным рыком, который захлебнулся в фонтане горячей, соленой крови.

Мир на мгновение померк, превратившись сплошную боль.

Селина почувствовала, как одно из костяных остриев прошло глубоко внутрь, разрывая мышцы и задевая легкое. Каждый вдох теперь сопровождался свистящим, булькающим звуком.

Рана была не просто глубокой – она была катастрофической. Из развороченной груди толчками выплескивалась багровая жизнь, окрашивая ее тело и примятую траву в липкий, дымящуюся на холоде кровь.

Больно. Одуряюще, пульсирующе больно. Так, что сознание едва удерживалось в теле, готовое сорваться в спасительной черноте.

Когда лось резко дернул головой, высвобождая свое оружие, Селина едва не взвыла. Зубцы рогов зацепились за обрывки мышц и осколки ребер, вытягивая их наружу.

Ужасающий звук рвущейся плоти эхом отозвался в её черепе. Она рухнула, чувствуя, как внутри всё горит, а холод леса жадно забирается в открытую полость её груди.

Но еще сильнее, чем физическая рана, её жгла обида. Селина, ощущавшая себя сейчас высшим хищником, венцом пищевой цепочки, была позорно сбита с ног обычным травоядным.

Тварью, которая должна была в ужасе бежать от одного её вида!

Она тяжело, со свистом дышала, глядя, как лось медленно отступает, стряхивая с рогов ее кровь и готовясь к новому, финальному выпаду.

Взгляд её затуманился, перед глазами плыли кровавые пятна, но гнев хищника вдруг сменился ледяным, горьким человеческим равнодушием.

Смерть стояла за плечом, касаясь её своим холодом, и в этом ледяном спокойствии пришло осознание: этот зверь того не стоил.

Она умирала из-за собственной гордыни, глядя в тупые, налитые кровью глаза лесного короля.

Вся эта глупая, бессмысленная схватка в грязи казалась теперь чем-то бесконечно мелким и ниже её достоинства. Да и она не была голодна, чтобы продолжать этот кровавый фарс.

Развернувшись, Селина, пошатываясь и подволакивая лапу, ушла в чащу. За ней, на изумрудных листьях папоротника, оставались густые алые пятна, похожие на капли пролитого вина.

Ей вспомнился бокал недопитого пойла на ужине и стало еще более тоскливо.

Лось, словно осознав, что враг признал поражение, благоразумно не последовал за ней, оставив лес за собой.

Тихое, умиротворяющее журчание ручья вывело её к воде. Селина тяжело, со стоном, опустилась на мелководье. Ледяная вода жадно коснулась её груди, слизывая липкую кровь и притупляя огненную пульсацию в ранах.

Прозрачный поток мгновенно окрашивался в нежно-розовый, унося вниз по течению запах её слабости.

Раны горели, края разорванной кожи ныли.

И тогда, повинуясь странному, древнему импульсу, идущему откуда-то из самого основания черепа, Селина склонила голову.

Её язык – длинный, шершавый, горячий – коснулся развороченной плоти. Она методично, мерными движениями начала слизывать соленую влагу очищая рану.

В какой-то момент она замерла, осознав, что именно делает.

Её прошиб ледяной озноб, не имеющий отношения к холодной воде. Это не было движением человека.

Это был чистый, первобытный инстинкт зверя, для которого нет ничего естественнее, чем зализывать собственные повреждения.

Она сидела посреди ручья, огромная, окровавленная и глубоко несчастная, шокированная тем, как легко её разум, её «я», сдалось привычкам монстра.

Этот металлический вкус собственной крови на языке пугал её сейчас гораздо сильнее, чем сломанные ребра и разорванная грудь.

***

Селина лежала в ледяном ручье, и вода, обтекая её бока, уносила вниз по течению ее боль.

Её новое тело, лишенное шерсти, поблескивало в лунном свете, пугающе прочная кожа теперь казалась единственным, что удерживало её жизнь внутри.

Но даже эта броня не спасла: в груди зияла рваная дыра, оставленная рогом старого лося.

С каждым хриплым вдохом из раны вырывался свист, а вода в ручье пенилась, затекая в пробитую грудную клетку.

Кажется, желание упасть в ручей было очень глупым. Но из-за холодной воды ее раны не так сильно болели.