Часть 3 (1/2)

Над старой пожарной лестницей, окутанной едким городским смогом, повисла тишина, которую не осмеливались нарушить даже ночные птицы.

Четыре фигуры, чьи наряды казались бы нелепыми в любом другом месте, здесь выглядели как истинные хозяева ночи.

Доктор поправил маску, и линзы на мгновение вспыхнули холодным, почти мертвенным светом, отражая мигающий внизу фонарь. Он сложил руки за спиной, его пальцы в тонких перчатках напряглись на мгновение.

– Посмотрите на этот патологический самоконтроль. – Голос Доктора был сух, как шелест старой бумаги, но при этом полон предвкушения. – Она сжимает свою природу в кулаке с такой силой, что её психика уже начинает давать трещины. Это не просто упрямство, это опасная стадия отрицания.

Он перевел взгляд на Шута, который неподвижно замер на самом краю карниза, глядя вниз, на удаляющиеся фигурки девушек.

– Если мы не применим более радикальные методы, если не заставим её принять свою природу сейчас... Она детонирует. – Продолжал Доктор. – Её воля истощена. Когда она сорвется – а это произойдет в ближайшем будущем – она не будет выбирать. Она устроит кровавый пир прямо посреди города, и шум от этого банкета привлечет тех, чьи пули пахнут кровью. Нашей кровью.

– Ты всегда был слишком склонен к недооцениваю. – Раздался тихий, но уверенный голос Пьеро.

Он стоял в тени, прижавшись плечом к холодному камню стены. Белая маска на его лице казалась серой пылью, а в глазах застыла такая глубокая меланхолия, что, казалось, сам воздух вокруг него становился тяжелее.

— Она не объект для твоего эксперимента… — Он покачал головой, но осёкся, поймав на себе ее пристальный взгляд, пронзающий темноту. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы отвернуться от ее фигуры и продолжить:

– Но посмотрите, как она держит ту, другую... Она пытается защитить её даже от самой себя. Селина – очень хрупкое создание, которое отчаянно бьется, даже сама с собой… – Пьеро улыбается на мгновение, видя, как она вновь обернулась. – Если надавить слишком сильно…

– Хрупкая? Наша маленькая хищница?! – Арлекин, сидевший на корточках на верхушке дымохода, коротко и зло хохотнул. Он поправил свою маску, но его движения были лишены привычной игривости. – Пьеро, ты просто влюблен в её страдания. Она кусается, как бешеная кошка, и пахнет яростью.

Но, несмотря на свой тон, Арлекин на мгновение замер, и его взгляд стал пугающе серьезным, словно он что-то вспомнил.

– Но Пьеро прав в одном... – Арлекин понизил голос, и в нем проскользнула тень чего-то древнего и болезненного. – Резкие движения... они приводят к катастрофам. Мы все помним, что случается, когда загнанное в угол существо лишают последней надежды. Когда приходится выбирать между голодом и... тем, что осталось.

На мгновение между ними всеми повис призрак Колумбины – воспоминание о той, чья нежность не выдержала их общего проклятия, и чей уход стал ценой их выживания.

Арлекин незаметно коснулся своего живота, словно старая рана – или старая вина – снова напомнила о себе.

Именно ему тогда пришлось сделать то, что позволило остальным не умереть от истощения, и вкус той «необходимости» до сих пор горел на его языке горечью.

– Она украла билет. – Весело произнес Шут, незаметно стараясь вывести всех с болезненных воспоминаний.

Шут медленно поднялся во весь рост, и его фиолетовый костюм в лунном свете приобрел оттенок запекшейся крови. Он не смотрел на Доктора, не спорил с Арлекином и не утешал Пьеро.

Он сделает это потом, но сейчас…

– Посмотрите. Она думает, что, вытащив бумажку из кармана подруги, она спасла её. Это так отчаянно и человечно!

Шут издал тихий, почти нежный смешок, от которого у любого смертного кровь бы застыла в жилах.

– Док, твои радикальные меры не понадобятся, если она сама загонит себя в ловушку своей добродетели. Она считает Хлою своим «якорем». – Шут указал длинным пальцем на девушек. – Но этот якорь лишь тянет её на дно быстрее. Пьеро, её «хрупкость» – это её величайшая сила и её же погибель.

Он обернулся к своей свите, и на его лице застыла маска предвкушения.

– Мы не будем толкать её, Доктор. Мы просто... подождем. Голод – лучший писатель судеб. И сегодняшний спектакль в подворотне был лишь первой репетицией.

Теперь он уверен, что девушка окажется в его когтистых лапах.

Бубенцы на его колпаке молчали, словно боясь спугнуть ту ледяную решимость, которая теперь витала в ночном воздухе. Четыре тени медленно растворились в темноте крыш, оставив город наедине с его ночными кошмарами.

***

Солнечный свет заливал кофейню, играя бликами на деталях кофемашины и стеклянных витринах с десертами. Селина привычно набивала холдер молотым кофе, стараясь слиться с шумом заведения и ароматом свежей обжарки.

Но стоило колокольчику над дверью приветливо звякнуть, как воздух в помещении мгновенно остыл, а уютный запах ванили перекрыла тяжёлая, едкая волна той самой «неправильности».

Она замерла, не оборачиваясь. Её зверь внутри не просто зарычал – он попытался забиться в самый дальний угол сознания, чувствуя приближение истинных хищников.

К стойке, вальяжно подошёл Шут.

Она так часто читала разбросанные отовсюду брошюры что знает их всех там по именам...

Его улыбка была слишком широкой, слишком фальшивой для этого яркого дня.

Следом за ним, словно тени, возникли Арлекин и Пьеро.

– Добрый день, дорогая! – Пропел Шут, облокачиваясь на стойку так низко, что его лицо оказалось в опасной близости от рук Селины. – Я слышал, здесь подают самый бодрящий напиток в городе. Но, глядя на тебя, я начинаю сомневаться… У тебя такой бледный вид... Словно ты всю ночь бегала по крышам в поисках приключений на свой… хвост.

Селина почувствовала, как пальцы, сжимающие холдер, предательски задрожали, от страха ли или адреналина…

Как нагло с их стороны врываться с такими претензиями.

– Что будете заказывать? – Сквозь зубы выдавила она, стараясь смотреть куда угодно, только не в его безумные фиолетовые глаза.

Арлекин стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди.

Его взгляд, острый и изучающий, буквально препарировал её, подмечая каждую деталь её нервозности.

Он не произнёс ни слова, но его присутствие давило сильнее любого слова.

Уж он точно не планировал вмешиваться в эту увлекательную сценку.

– Ох, я даже не знаю… – Шут потянулся к меню, и начал нарочито долго листать странички. – Может быть, что-то с кровью… ой, простите, с клюквенным сиропом? Говорят, красный цвет пробуждает аппетит. Особенно у тех, кто так отчаянно пытается строить из себя святую.

Селина бросила короткий взгляд на Пьеро. Тот стоял позади всех, опустив голову.

В его позе не было угрозы - только странная, давящая вина.

Он не смотрел на неё, но по тому, как вздрагивали его плечи, было ясно: ему невыносимо видеть эту сцену. Видеть, как ее загоняют в угол.

Он выглядел так, будто сам готов был извиниться за всё, что происходит, но не смел перечить остальным.

– Хватит. – Негромко произнесла Селина, наконец подняв глаза на Шута. Голос её был ровным, но внутри всё дрожало от сдерживаемого раздражения. – Заказывайте или уходите. Вы мешаете посетителям.

– О, мы мешаем? – Шут расхохотался, и этот звук, слишком громкий и резкий для тесного кафе, заставил людей за соседними столиками недоуменно обернуться. В этом смехе не было веселья - лишь звон битого стекла и издевка. – Мы просто пришли проведать знакомую. Посмотреть, как она поживает в своей уютной человеческой клетке.

Он наклонился ещё ближе, переходя на шёпот, от которого у Селины поползли мурашки по коже. Воздух вокруг него казался застывшим, пахнущим старой бумагой и его животной натурой.

– К чему эта беготня, милая? Тебя столько раз приглашали на званый ужин…

– Ага, в качестве ужина. – Наконец она позволяет себе расправить плечи и наклониться к нему непозволительно близко, почти грубо.

Она не боялась. Точнее, страх притупился, превратившись в глухое предчувствие неизбежного.

Они пришли не за тем, чтобы убить её здесь, среди запаха корицы и дешёвой арабики. Но для чего конкретно? Приглашали на ужин? Зачем? К чему эта затянувшаяся игра в благодетельность?

Шут лишь склонил голову набок, и его маска, казалось, застыла в вечном, неживом изучающем оскале.

Ему нравилось как она управляет собой, как игнорирует эту нагнетающую ауру и давит в ответ. Он даже не ожидал этого.

Селина чувствовала это внимание кожей – оно было липким, тягучим, словно её погрузили в водоворот, из которого невозможно выбраться.

«Неужели это всё – плата за помощь Пьеро?» – Пронеслось в голове горькой мыслью.

Она сжала пальцы, чувствуя, как под кожей перекатываются изнуренные сухожилия.

Когда-то она помогла ему, ведомая человеческой добротой и наивным желанием справедливости... Но она забыла главное: они не люди. У них иная душа, иная мораль и, что важнее, иная диета.

Для них справедливость – это право сильного на сытость. А доброта – лишь приправа к основному блюду.

Неужели именно из-за той самой помощи они теперь так отчаянно пытаются впихнуть в ее глотку еду?

В тесном пространстве кафе стало невыносимо душно. Запах свежего хлеба и ванили перекрывался чем-то другим – тяжелым, мускусным ароматом хищников, которые давно не охотились по-настоящему, но всегда готовы к броску.

А Селина… Селина выглядела на их фоне прозрачной, почти бесплотной. Она изнуряла себя человеческой едой, которая не давала ей сил, лишь медленно убивая её истинную суть.

Может, в их извращенном понимании, это липкое, удушающее внимание и было формой заботы?

Неужели она выглядит настолько жалко в своем добровольном заточении, что они решили «спасти» её, вернув к истокам – к кровавому пиршеству?