Часть 3 (2/2)

Шут перестал ухмыляться. Его лицо, белое и неподвижное, словно вырезанное из кости, застыло в паре сантиметров от её лица.

Она видела, как расширяются его зрачки, когда он втягивает носом воздух, улавливая её слабость.

Пьеро, всё это время сидевший в тени у входа, наконец поднял на неё взгляд. В отличие от оскала Шута, взгляд Пьеро был полон невыносимой, почти человеческой боли и немого сочувствия.

Он едва заметно качнул головой, и этот жест был страшнее любой угрозы – он словно просил прощения за то, что не может остановить это. За то, что природа должна взять свое.

– Набивайте свои животы плотью, пируйте на славу… – Шепот Селины дрогнул, но она заставила себя договорить, вкладывая в каждое слово всё своё отвращение к тому, кем она была рождена. – Но меня в это не вмешивайте. Мой голод – это мой выбор.

Она отрешенно сделала шаг назад, разрывая круг их давящего присутствия.

Опустила глаза, глядя на свои бледные руки, которые так отчаянно цеплялись за фартук, словно это был её последний щит.

В этом странном противостоянии ей не победить. Нельзя победить голод, который зашит в твоих генах.

Нельзя переспорить чудовищ, для которых твоё милосердие – лишь признак болезни.

Пьеро продолжал смотреть на неё с этой своей ужасающей жалостью, и Селина поняла: они не уйдут. Они будут ждать, пока её воля истончится так же, как её тело.

Они не звали её на ужин. Они ждали, когда она сама осознает, что она – часть их стола.

– Еще увидимся, Селина. – Шут издал тихий, гортанный звук, похожий на мурлыканье сытого кота, и театрально развернувшись, медленно покинул кофе.

Арлекин одаривает ее хитрым взглядом, но ничего не говорит.

Только Пьеро, остается стоять на своем месте, но стоит ему сделать шаг к ней, как девушка отрицательно машет головой и медленно уходит в подсобку.

Это ранит сильнее слов.

***

Билетному контролеру и правда стало интересно, что может заставить такую, как она, отказываться от необходимых её сути даров.

Для него, существа, чьё долголетие измерялось столетиями успешных охот, голод Селины выглядел не как подвиг, а как досадная поломка в совершенном механизме.

Приняв свой человеческий облик – облик безупречного джентльмена в идеально отглаженном пальто. Его шаги были бесшумными, дыхание – едва уловимым.

Он наблюдал. Как она покупает дешевую человеческую еду, которая не насыщает её клетки, а лишь обманывает желудок пустой массой.

То, как она вздрагивает от каждого резкого запаха. Как прячет глаза и хищно следит за мимо проходящими людьми…

Конечно же, она заметила «хвост». Но Бил, привыкший к тому, что жертвы либо бегут в слепом ужасе, либо замирают, не мог и подумать, что у неё хватит смелости ждать его.

В одном из пустых переулков, где свет фонаря едва пробивался сквозь густой туман, Селина остановилась. Она не обернулась сразу, стоя спиной к тени, в которой скрывался он.

– Что-то ваша труппа зачастила в следопытов играть – Произнесла она, и её голос эхом отозвался от кирпичных стен.

Бил вышел на свет. Его лицо было спокойным, почти отеческим, но в самой глубине зрачков пульсировала тьма, не имеющая ничего общего с человеческой природой.

– Смелость – похвальное качество, дорогая хищница, – Произнес он низким, бархатистым голосом, в котором лязгнул металл.

– Я хочу понять. Мы – высшие звенья цепи. Мы держимся вместе не из сентиментальности, а ради выживания. Пьеро, Шут, Арлекин, Доктор... Мы - стая, семья. Единственные, кто не вонзит тебе нож в спину за то, что ты дышишь. Так почему ты выбираешь этот медленный суицид в одиночестве?

Селина наконец повернулась. В тусклом свете её лицо казалось мертвенно-бледным, но уверенным.

Словно загнанный в тупик хищник, она готова была к последнему рывку.

– Стая? – Она горько усмехнулась. – Вы лишь набиваете животы, каждый раз играя одни и те же представления. Это не жизнь.

В её памяти вспыхнули годы, проведенные в семье охотников на чудовищ. Среди ее семьи.

Это был не дом – это был ад, выкрашенный в цвета благородства.

Там в ней никогда не видели личности. Для них она была лишь досадным бременем, ошибкой природы, которую терпели из ложного чувства долга.

Её постоянно шпиняли, её существование было вечным поводом для упреков и унижений.

«Обуза», «выродок», «бесполезное животное» – вот были её имена.

Но всё изменилось, когда они поняли, что её животная природа – её сила, её нюх, её жажда – может стать для них идеальным инструментом. Тогда «обузу» превратили в оружие.

Её начали изнурять бесконечными тренировками, ломали волю учениями. Её не любили – её дрессировали.

Но поняв что это животное не укротить, они просто выставили ее за дверь.

И он предлагал ей то же самое, только под другим соусом.

– Проблемы начинаются там, где такие, как вы, решают поужинать вместе. Слишком много ошибок, слишком много крови. – Отрезала она. Голос её, обычно тихий и приглушенный, сейчас прозвучал резко, как щелчок кнута. – Одиночество – это единственная гарантия того, что завтрашнее утро наступит, и твоя стая не перегрызет тебе глотку когда станет слишком голодно.

Контролер сузил глаза. Его лицо, до этого напоминавшее застывшую маску благопристойного спокойствия, неуловимо изменилось. Черты стали острее, а тень, казалось, зажила собственной жизнью.

Он сделал шаг вперед, и воздух вокруг него стал тяжелым, давящим, пропитанным запахом озона и старой крови.

О, теперь он понимал что в ней увидели остальные...

– Ты голодна, моя дорогая, – Его голос стал вибрирующим, почти нежным, но от этой нежности по коже пробежал мороз. – И этот голод делает тебя глупой и неосторожной. Ты думаешь, что контролируешь зверя, себя… Но ты лишь держишь его на тонкой ниточке, которая трещит с каждой секундой. Ты оступишься, наделаешь шума, и тебя убьют, как убивали других. Растерзают на части те самые люди, которыми ты так отчаянно пытаешься притвориться. И никто не оценит твое прошлое благородство, когда тебя будут четвертовать в холодном подвале.

Он замолчал, наклонив голову набок. Для его сверхъестественного слуха стук её сердца был подобен ударам барабана. Бил чувствовал, как оно ускоряется – тук-тук, тук-тук – быстрый, рваный ритм испуганной птички.

Он смотрел на неё, и в его душе шевельнулось нечто, не имеющее отношения к привычному презрению.

В этой жалкой, дрожащей фигурке, он видел отражение всех их общих слабостей – вечную, безнадёжную борьбу с собственной природой.

Её упрямство было до нелепости трогательным; она так отчаянно цеплялась за остатки человечности, что её хотелось не высмеять, а спасти, удержав от последнего шага в пустоту.

На мгновение его захлестнуло странное, не свойственное ему умиление: она показалась такой прекрасной в своём надрывном желании жить, даже если жизнь была полна боли.

Ее добровольный финал<span class="footnote" id="fn_41125251_0"></span> был бы слишком глупой потерей для этого мира, который всё ещё стоило чувствовать.

Теперь он понимал, чем она так зацепила Шута.

Эта щенячья злость, этот слепой бунт и жажда доказать, что она – нечто большее, чем просто инстинкты, делали её слишком настоящей.

Она была отражением их самих, изломанных и потерянных.

И она была до пугающего сходства похожа на Неё… на ту, чей образ он так старался выжечь из памяти, но снова находил в каждом движении Селины.

Он видел её насквозь.

Тактика Пьеро – эта извечная печаль, сочувственные вздохи и попытки воззвать к их общему горю – здесь была бессильна. Селина была слишком упряма, слишком зациклена на своем искуплении через страдание.

Она не сломается под грузом уговоров. Но вот если показать ей настоящий ужас… ужас её собственной сломленной, изголодавшейся природы…

– Ты так гордишься своей выдержкой. – Прошептал он, и его дыхание, холодное, как лед, коснулось её уха. – Но скажи мне… оценит ли твою «святость» твоя человеческая подруга, когда ты наконец не справишься? Когда контроль лопнет, и инстинкты возьмут своё? Оценит ли она когда ты вскроешь её трахею и будешь захлебываться от восторга её теплой, сладкой кровью, не в силах остановиться?

Бил почувствовал этот дивный, резкий вздох – смесь возмущения, отрицания и страха. Селина задохнулась, словно ей в лицо плеснули кислотой. Образ нежной шеи её единственной приятельницы, разорванной её собственными зубами, на мгновение вспыхнул перед её глазами так ярко, что она невольно вздрогнула.

– Не смей… – Выдохнула она, отступая назад, пока не уперлась лопатками в холодный, склизкий камень стены. – Я скорее вырву себе сердце, чем прикоснусь к ней.

– Сердце – это всего лишь мышца… Вкусная, жесткая, но не более. – Он выпрямился, снова становясь безупречным джентльменом, поправляющим манжеты. – А голод – это закон. Ты можешь бежать от нас, можешь ненавидеть, но ты не можешь сбежать от того, что течет в твоих жилах.

– Ты либо чудовище среди своих, либо зверь, пожирающий тех, кого любишь. Третьего не дано. И когда ты почувствуешь во рту вкус её жизни, помни – я предупреждал, что ужинать в компании гораздо… безопаснее.

Селина смотрела, как его высокая фигура растворяется в тени, оставляя после себя лишь едкое чувство обреченности.

Её руки дрожали. Она прижала ладонь к животу, где в вечной пустоте ворочалось что-то темное и тяжелое.

Но где-то в глубине её существа, в тех самых потаенных уголках, куда не проникал свет человеческой совести, зверь довольно облизнулся. Билетёр был прав в одном: она была очень, очень голодна.

«Нужно просто подождать пока они наиграются и уедут. Всего пару дней»