Глава 22 (2/2)
Я только стою и смотрю на него. А он улыбнулся и подходит ко мне.
— Милая моя… Какая же ты глупышка у меня. — Притянул меня к себе и, погрузив пальцы мне в волосы, прижался губами к моему уху: — Всегда есть «мелкий шрифт». Всегда, милая! В случае если твой адвокат проиграет, ты отправишься со мной в Европу. Там есть один прекрасный, любимый мною городок в Швейцарии. Мы с тобой будем жить там… Знаешь, что я хочу?
— Не знаю… — С губ сорвался дрожащий шёпот. — Меня?
— Девочка моя… Ты очень плохо себя вела в последнее время. Очень разочаровала меня. И это не пройдёт просто так. Мне придётся посадить тебя на цепь, чтобы ты научилась быть моей послушной девочкой. Ты поняла меня?
— Если… Если мой адвокат проиграет дело?
— ДА.
— Хорошо…
— Милая… Ты понимаешь, что ты не отвертишься? Я увезу тебя даже против твоего желания. Ты никуда не спрячешься от меня. Надо будет — накачаю тебя наркотой, и ты улетишь со мной на моём самолёте.
— Ричард… Ты понимаешь, что твоя одержимость — это полный… пиздец? У тебя проблемы. Тебе нужен психотерапевт.
Усмехнулся:
— Одевайся.
Домой я вернулась ночью. Дженни спит, а Виктория ждала меня. Как только я зашла, она у меня спрашивает:
— Луиза, ты как?
— Ничего не спрашивай…
Иду быстро к себе, а там — сразу в душ. Хоть я принимала душ в номере отеля, всё равно продолжаю чувствовать себя грязной. Сидя в душевой под струями воды, меня накрывает истерика. Не помню, когда мне было хоть раз так хреново. Мне хочется кричать до хрипоты и рвать волосы на голове… Я могу мыть своё грязное тело сотню раз. Могу тереть кожу мочалкой до кровоподтёков, но мысли я не могу так же отмыть. И пока я тру кожу до жгучей боли, в памяти всплывают воспоминания, как трупы в болоте: как он трахал меня в рот, погружая член в моё горло; как с моих глаз лились слёзы от боли и унижения; как он долбил меня в задницу. И я тупо терпела. Как он раз за разом, в самых разных позах, брал меня в классическом сексе. Он кусал меня, шлепал плетью до кровоподтёков. Ему было плевать, возбуждена я или нет. Он просто трахал меня с небольшими интервалами отдыха. После этой встречи я ненавижу своё тело ещё больше, чем раньше… Я ненавижу Дэмиана за то, что мне пришлось пройти из‑за него... И что мне еще предстоит...
Ненавижу…
Ненавижу!
НЕНАВИЖУ!!!
Ещё немного — и я захлебнусь в чувстве ненависти и эмоциональной боли.
Мне безумно плохо…
Но после душа я хотя бы пахну собой… И это даёт сладкую иллюзию, что я остаюсь сама собой.
Иду к дочери. Она мирно спит в своей кроватке. Я так сильно её люблю, что пойду на всё. Как всё закончится, я всё‑таки отведу её к другому врачу. Я сделала бы это сейчас, но сейчас она хорошо себя чувствует, и это пока подождёт…
— Моя малышка… Я на всё готова ради тебя…
Утром встала раньше, чем Дженни. Пошла готовить завтрак для неё. Только включила плиту, раздался голос Виктории:
— Он даст денег?
— Да. Сто тысяч уже перевел. Можно нанимать хоть самого лучшего. Неважно, сколько будет он стоить. Он добавит, если будет нужно.
— То есть ты провела с ним всего один вечер, и он дал такую сумму?
Нехотя говорю, не глядя на неё:
— Если я проиграю суд, я отправляюсь с ним в Швейцарию. Навсегда.
Навсегда... Потому что это будет действительно конец моей жизни.
Веревка...
Стул...
Петля...
Я уже устала плакать, но с глаз снова потекли слёзы. Я отложила вилку и смотрю перед собой. Вики подошла ко мне ближе, и я боковым зрением вижу, как она обеспокоенно смотрит на меня.
— Луиза… Ты же несерьёзно?
— Прости, у меня нет выхода. Поэтому необходимо нанять лучшего адвоката, чтобы Дженни осталась со мной.
Я думала нанять Мираэллу Брэскит — ту, которая занималась нашим с парнями освобождением. Но она работает над каким‑то делом. В итоге наняли другого. Он опытен. В его списке — множество выигранных дел. И его услуги стоят очень дорого… Авансом он запросил двадцать тысяч. Если дело выиграет, доплатить ещё пятьдесят. Хоть Ричард сразу перевёл деньги, я всё равно в шоке от таких цен… За эти деньги он просто обязан доказать в суде, что Дженни лучше со мной… Но уже на первом слушании моя уверенность в моём адвокате дрогнула. Дэмиан нанял Мираэллу Брэскит… Твою же мать, чёртова акула…
На протяжении первого слушания я старалась держать себя в руках и быть уверенной. Но когда Мираэлла перечислила вид моей деятельности, особо уделяя внимание каждому роду деятельности как крайне ненадёжному и неправильному для матери, меня трясло не на шутку. Ещё всплыло то, что в восемнадцать лет, беременной, я работала в баре незаконно — там, где меня угощали алкоголем. К этому ещё то, что неофициально наношу татуировки. Уже за это мне впаяют штраф… И спасибо, что не арест. В Америке очень серьёзно относятся к любой деятельности, если не платить налог за доход. Особое внимание уделилось тому, что я работала сопровождающей, а из‑за этой работы постоянно оставляла дочь на сестру или Ройса. Плюс к этому у меня нет своего жилья.
На фоне меня Дэмиан — идеал: стабильная работа, приносящая колоссальные деньги, море возможностей для дочери. И, в конце концов, мужчина обладает такими же правами, как и женщина, на воспитание ребёнка.
Что же касается моего адвоката… То он гнул линию, что ребёнку всегда лучше с матерью. Частые переезды будут вредны для ребёнка. Приводил к сведению мою ответственность в погашении долгов государству и мою ответственность перед дочерью, но это «съела» тут же Мираэлла, предоставив доказательства того, что Дженни болеет, а я «забила» на её лечение. Мой адвокат только раздул ноздри и потребовал отсрочки. Следующее слушание назначили через три дня. И как только мой адвокат остался со мной наедине, предъявил:
— Почему я только в суде узнаю, что ты работала в восемнадцать лет барменом, будучи беременной? А почему ты не уделяешь внимание здоровью ребёнка, когда это необходимо?! Как мне сейчас с этим работать?!
— Всё плохо?
— Да. Всё чертовски плохо. Сама посмотри на всю ситуацию как бы со стороны другого человека. Что ты подумаешь?
— Что ребёнок должен остаться с матерью!
— Я тебе уже так скажу: судья и присяжные хоть и старались не подавать вида, но больше склоняются к отцу ребёнка.
— Нет…
— Да! Нужно было ВСЁ мне говорить! А теперь я не знаю, как подать объяснение всему этому.
— Нужно просто проверить Дженни у другого врача. И я думаю, она не болеет…
— Так почему не проверила? У тебя была масса времени! А сейчас поздно с этим. Он — отец ребёнка и имеет такое же право решать, какие процедуры проводить с ребёнком. Он будет против, так как прекрасно понимает, что этот факт отлично работает против тебя. А если ты сама займёшься этим без его согласия, тебе это выйдет боком.
— И что теперь делать?
— Опеку не выиграть. Но он будет клонить к тому, чтобы ты вообще не приближалась к ребёнку до её десятилетнего возраста.
— Нет… Чёрт, только не это…
— С этим можно работать. Только скажи мне, есть ещё что‑то, чего я не знаю?
— Нет. Больше ничего.
Совершенно в разбитых чувствах отправилась домой. Я уже почти потеряла мою малышку… Возможно, больше не увижу её. Не увижу, как она растёт, идёт в школу, в колледж, её свадьбу… Боже, я же не выдержу…
Когда я пришла домой, с Дженни сидел Ройс. Я сразу подошла к ней и, взяв на руки, крепко обняла. Дженни гладит меня по голове, что‑то не совсем внятно болтает. Иногда только разбираю:
— Мамочка, не плачь. Я люблю тебя. Очень‑очень.
— А я тебя, малышка. Люблю тебя больше всего на свете. Ты же знаешь это?
— Ага…
— Ты же это будешь помнить?
Дженни смеётся и целует меня.
— Зайка моя…
Дни до суда идут очень быстро. Я опомниться не успела — и вот я снова в суде. Первый выступал мой адвокат и вполне убедительно говорит, что Дженни ещё маленькая и для неё будет огромным стрессом переезд и новый член семьи. Без отсутствия матери это будет душевной травмой для ребёнка. Но на этом успешное выступление закончилось. Мираэлла давила на прошлые темы и на то, что Дженни лучше меня вообще не видеть, пока не повзрослеет. Иначе будет страдать ещё больше. Эти темы мусолили около сорока минут. И вердикт суда был такой: права опеки официально передаются Дэмиану. Мне запрещено видеться с ребёнком первые полгода. Только если сам Дэмиан пожелает, чтобы ребёнок общался с матерью. Полностью всё, что связано с ребёнком, решает он: здоровье, образование, развитие. Абсолютно всё. А меня больше нет в жизни моего ребёнка.
После того как судья объявил слушание законченным, я встала на ноги, совершенно не понимая, что происходит. Я даже пол под ногами не чувствую. Если бы не надежда, что я когда‑то увижу дочь… Я бы сразу пошла и прыгнула в пропасть, как только он заберёт её.
Я иду по коридору и вижу выход… Но он как‑то стал расплываться, меня тошнит, а в ушах стало закладывать. Когда подкосились ноги, я уже не могла себя контролировать…
Следующее, что произошло, — я увидела потолок и несколько лиц надо мной. Кто‑то хлопает меня по щекам. И тут появляется Дэмиан:
— Что с тобой?
Поднимаюсь на ноги с помощью рядом стоящих и говорю ему:
— В жизни не думала, что буду так ненавидеть тебя.
Медленно пошла на улицу. Как только вдохнула воздуха, стало немного легче. Хотя бы голова так не кружится.
Прежде чем уехать домой, увидела церковь и решила зайти. Я не религиозный человек. Хоть и часто говорю: «Боже мой» и «Господи», — но это уже как часть неосознанной речи. Всерьёз я только один раз просила помощи у Бога — когда шла домой в тринадцать лет, после того как украла деньги у папаши. Видимо, у Бога были дела поважнее, и я попала в госпиталь… После того раза мне было проще не верить в Бога, чем в то, что он есть, но я чем‑то не угодила. Но сейчас…
Зайдя в священные стены, меня окутывает спокойствие. Тут почти никого нет, только пара священнослужителей. Высокие колонны держат голубой потолок, сделанный в причудливой форме. По верху стен — большие окна, заполненные мозаикой с изображениями святых. Конечно, я никого из них не знаю.
Иду меж скамеек и слышу каждый свой шаг. Сажусь на самую первую скамью. Чувствую себя глупо и как будто мне тут не место… Но то, зачем я пришла, — это не для меня. Всё‑таки говорю практически одними губами, смотря на распятие:
— Мама дала мне имя Сэм… Что значит «слушающая Бога». Какая ирония, что я не верю в Бога… Как глупо… И никогда не стала бы обращаться к тебе за помощью или советом, напутствием и что там ещё у тебя клянчат… И поверь, не собираюсь этого делать когда‑либо. Особенно после того, как меня чуть не убил родной отец. Но моя дочь… Невинная малышка… И я прошу за неё. Прошу, присмотри за ней. Я её очень люблю, но её у меня отнимают… Просто присмотри за моей девочкой.
Не найдя больше сил на слова, что застряли в горле из‑за непролитых слёз, встала и пошла на выход.
Приехала домой, и Ройс с Вики сразу наперебой спрашивают:
— Ну как закончилось?
Не успела ответить — приходит сообщение от Дэмиана:
«В девять часов вечера заберу Дженнифер».
С глаз снова полились слёзы, и отдала телефон им. Пошла к дочери — сейчас она спит… Я намерена провести с ней каждую минуту… Но пока она спит, нужно написать всё то необходимое, что должен знать Дэмиан об Дженни. Это не ради него, а для неё. Для неё это ещё больший стресс, чем для меня. Вырываю лист из своего альбома, в котором я уже давным‑давно ничего не писала, и вот пишу инструкцию к своей дочери.
Когда Дженни проснулась и покушала, стала вместе со мной собирать её вещи. Она даже не понимает почему. Для неё это игра. Нужно ей как‑то объяснить, что сегодня произойдёт, но я не знаю, какие слова найти. И когда уже хотела хоть что‑то сказать, звонит мой телефон. Это Ричард.
— Ну как прошло? — спрашивает он.
С большим трудом я ему всё рассказала и, замолчав, стараюсь не реветь. А Ричард говорит:
— Ну… Это было ожидаемо. В его случае у него больше плюсов.
— Пожалуйста, давай только ты не будешь давить на это.
— Как скажешь. Луиза, ты помнишь наш уговор?
— А ты мне дашь забыть?
— Я трачу серьёзные деньги. И должен понимать, что не зря. Не заставляй меня искать тебя и потом накачивать наркотиками.
— Да выполню я своё обещание! Выполню! Всё равно мне уже терять нечего…
— Если ты думаешь, что будешь жить как пленница, ты ошибаешься. Я весь мир принесу к твоим ногам. Все возможности и желания будут перед тобой.
— Ричард… Не в этом счастье. Мой мир — это моя дочь…
— Завязывай реветь. Если тебе так нужен ребёнок, я сделаю тебе ребёнка. Я даже в прошлый раз не давал тебе таблетку.
— Я сама выпила нужные таблетки.
— Ладно, через несколько дней я вернусь и заберу тебя. Если будешь хорошо себя вести, может и не буду садить тебя на цепь. Всё в твоих руках.
Надоело его слушать, и отключила телефон.
Каждая секунда с дочерью сокращается до мгновения. Я пытаюсь насладиться каждым этим мгновением. Но время идёт… И чем ближе время разлуки, тем сильнее меня пробивает дрожь. Как‑то слышала, чтобы понять, где находится душа у человека, чтобы вообще почувствовать душу, необходимо пережить самое сильное потрясение в своей жизни. И сейчас я понимаю, о чём были эти слова. Кажется, что сердце может остановиться: щемящее чувство в груди мешает дышать, и я задыхаюсь в этом чувстве. Скоро уже приедет Дэмиан и заберёт у меня мою жизнь…
Дженни, пробегая мимо меня, останавливается и внимательно смотрит. Она такая красивая… Голубые глаза, длинные чёрные ресницы, пухлые губки. Я смотрю на неё и вижу в ней весь свой смысл жизни…
— Мамочка, ты плачешь?
— Иди ко мне, детка…
Беру её на руки и крепко обнимаю. И уже не могу контролировать слёзы. Боже… Как же я не хочу её отдавать…
— Детка, Дженни. Послушай меня внимательно. Скоро приедет папа и заберёт тебя.
— А куда?
— К нему домой.
— А надолго?
Вот как объяснить ребёнку, что теперь её день будет начинаться и заканчиваться не рядом с мамой, а с отцом, которого она даже не знает? Кто для неё совершенно чужой человек!
— Малыш, помни, что папа — хороший человек. Он любит тебя и хочет с тобой подружиться. Не бойся его, он никогда не обидит тебя.
— Я не понимаю…
— Маленькая моя, я не смогу больше быть с тобой. Теперь ты будешь жить с папой.
Дженни вытирает мне щёки от слёз и говорит с улыбкой:
— Мамочка, я буду жить с тобой… Только не плачь! — Обнимает меня и ложится головой мне на плечо, а я уже с ума схожу…
Раздаётся стук в дверь, и я сразу подрываюсь с Дженни на руках. Смотря на дверь, только прошептала:
— Ещё рано. Только через два часа он должен приехать…
Виктория идёт открыть дверь, бросив на меня тревожный взгляд. Я настолько сильно боюсь этого момента, когда увижу Дэмиана на пороге, что даже Дженни замерла. Я понимаю: если бы я была спокойнее, Дженни легче перенесёт расставание. Но я и так сдерживаюсь изо всех сил.
И вот, как в замедленной съёмке, Вики открывает дверь — и там стоят Дэмиан и Мэри, соцработник. Я даже глаза закрыла от страха.
— Луиза. Пора… — говорит мне Дэмиан. От его голоса Дженни вцепилась мне в волосы, и её тельце замерло, полностью рассчитывая на мою защиту.
— Дэмиан, ты сказал в девять часов вечера. Ещё рано…
— Уже семь. А в десять часов она должна спать.
— Прошу… Умоляю тебя… Дай мне время.
— У тебя было два с половиной года. — Идёт ко мне, и когда уже стал отнимать от меня дочь, Дженни со страхом и отчаянием стала цепляться за меня:
— Мама… Мамочка!
Когда она оказалась в его руках, я зажимаю ладонью рот, а Дженни крутится в его руках, уже заплакав и постоянно крича:
— Нет! Отпусти! Мамочка! Мама!
Малышка уже переходит на крик и захлёбывается в плаче, когда Дэмиан пошёл на выход, а я — следом за ним. Он садится в машину с моей дочерью. Потом села Мэри на переднее сиденье рядом с водителем, и машина трогается с места. Я выбегаю на дорогу и иду за машиной. Через заднее стекло вижу, как Дженни крутится, и Дэмиан, наверное, пытается пристегнуть её к детскому сиденью. Машина поворачивает за угол, а я оседаю на асфальт. Такое чувство, что из моей груди вырвали сердце… Я даже не знаю, когда смогу увидеть мою малышку.
— Пойдём… — тянет меня за руку Ройс. Я поднимаюсь и иду за ним в дом. Там стоит Вики, прижав руки ко рту, плачет. Как только я переступила порог, она кинулась обнимать меня.
— Ничего, скоро ты её увидишь… — тихо попыталась подбодрить меня.
— Скоро… Скоро я улечу с Ричардом в Европу. Я увижу свою дочь очень не скоро. Если... увижу...
Моя душа рвётся на части не только из‑за того, что я её долго не увижу. Вернее, именно сейчас я с ума схожу из‑за того, что моей дочери страшно. Она не понимает, что происходит, почему её мама отдала постороннему человеку? Почему не защитила? Она ещё очень маленькая, чтобы понимать права опеки. Он даже не дал ей время привыкнуть к нему…
Вики отпустила меня и куда‑то ушла. А я смотрю на сумки, которые собрала со всем необходимым для Дженни. Я совсем забыла про них… Теперь мне остаётся только надеяться, что он подготовил квартиру для приезда дочери.
На полу разбросанные игрушки, и сердце обливается новой волной крови. Взяла её любимого плюшевого зайчика и прижала к себе. Её нет со мной всего несколько минут… А я уже не знаю, как дальше жить.
— Вот, возьми. Это успокоительные, — Вики протягивает мне пилюли.
— Не нужно…
Отхожу от нее и иду в комнату Дженни.
Поднимаюсь по лестнице — и каждый шаг даётся с нечеловеческим усилием, будто ноги налились свинцом. Дыхание рвётся из груди тяжёлыми, хриплыми толчками. С глаз слёзы не прекращают литься, стекают по щекам горячими дорожками. Они текут без остановки — не просто слёзы, а поток отчаяния, бессилия, ужаса перед тем, что ждёт впереди.
Закрыла за собой дверь и медленно осмотрела комнату. Игрушки, разбросаные по комнате. Кровать с помятым покрывалом. Книжки на полке — потрёпанные, любимые. Её любимый плед лежит на кресле, словно ждёт, когда она вернётся и укутается в него. Я подхожу, беру его в дрожащие руки, подносят к носу. Неповторимый аромат — запах детства, тепла, безопасности. Тот запах, который я никогда больше не почувствую. И не потому, что Дэмиан не позволит с ней видеться… Потому что Ричард увезёт меня, а если я буду сопротивляться — буду сидеть на цепи, как собака.
Закрыла за собой дверь и осмотрела комнату. Игрушки, кровать, книжки... Её любимый плед... Взяла его в руки и поднесла к носу. Неповторимый ее аромат, который я никогда больше не почувствую. И не потому что Дэмиан не позволит с ней видеться... Потому что Ричард увезет меня и если я буду сопротивляться, буду сидеть на цепи как собака.
Мысли вихрем крутятся в голове: На что он ещё способен? Что ещё придумает? Он же чокнутый… Неадекватный… Попав в его руки, я никогда не вырвусь. Он не отпустит.
Никогда.
От этой мысли меня начинает трясти — не просто дрожь, а настоящая судорога, которая бьёт тело, заставляет зубы стучать, пальцы скрючиваются, как когти. В груди сдавливает так, что кажется, сердце вот-вот разорвётся. Воздух становится густым, вязким, его почти невозможно втянуть в лёгкие.
Я не выдержу этого…
Не смогу так жить…
У меня совсем мало времени…
Дрожащими, ледяными руками я вытаскиваю кожаный ремень из джинсов. Пальцы не слушаются, соскальзывают, будто принадлежат кому‑то другому.
Осматриваюсь...
Сглотнув вязкий комок в горле, иду к двери. Руки трясутся так сильно, что едва удерживаю ремень. Открываю дверь, сую конец в кольцо застёжки, кладу его на верх двери. Примериваю высоту — слишком высоко? Слишком низко? Мозг отказывается соображать, всё затмевает паника.
Закрываю дверь — приходится приложить нечеловеческие усилия, она закрывается очень плотно, с глухим щелчком. Защёлка замка — будто приговор. Беру стул, ставлю его перед дверью. На стул — стопку книг. Всё это делаю будто во сне, движения механические, тело не моё.
Медленно, дрожа всем телом, забираюсь на стул. Ноги подкашиваются, в коленях — дрожь, в животе — ледяной ком. Держась за ремень, встаю на книги. Они шатаются подо мной, угрожая рассыпаться. Но я расширяю петлю в ремне, просовываю голову внутрь.
Мне страшно. Так страшно, как никогда в жизни. Всю трясёт — не только тело, но и душа, будто её разрывают на части. Пальцы ледяные, я их даже не чувствую, они словно чужие. Дыхание рваное, прерывистое, каждый вдох — хрип, плач срывается с губ глухими всхлипами, которые я уже не контролирую.
Закрываю глаза. В голове — хаос: образы, голоса, воспоминания. Мама… Дэмиан… моя Дженни…
Спускаюсь с книг на стул. Ремень подзатянулся, но не плотно. Стала глубоко дышать, чувствуя, как каждый вдох может быть последним. Воздух холодный, металлический на вкус. Время замедляется, растягивается, как резина.
— Пожалуйста... — прошептала. И даже сама не знаю о чем прошу... Чтобы было не так страшно?
Резкое движение — и стул падает. Резкий рывок — и первое, что я чувствую, — острая, пронзительная боль в позвоночнике, а затем ремень врезается в кожу, душит, сдавливает горло.
Срабатывает паника — чистая, животная, первобытная. Цепляюсь пальцами за ремень, за дверь позади меня, но силы покидают, руки слабеют. Из горла вырываются только хрипы, булькающие, жуткие. Раскрываю рот, пытаюсь вдохнуть, но воздух практически не достигает лёгких. Сначала — крошечные, жадные глотки, потом — ничего. Совсем ничего. Кончики пальцев ног скребут по полу, ища опору, но её нет. Ремень сдавливает всё сильнее, будто тиски, выжимая жизнь капля за каплей.
В глазах всё начинает плыть — пятна, круги, тёмные разводы. В ушах звенит, этот звон нарастает, заполняет голову, вытесняет все мысли. Видение распадается на фрагменты: свет гаснет, звуки исчезают, мир сужается до узкой щели, а потом стало так тихо... темно... и так спокойно...