Глава 15 (2/2)

— Только земля будет стоить не меньше сотни тысяч.

— Если вы это сделаете, можете себе забрать половину суммы.

— Серьёзно? Я всё ещё жду: вас снимает скрытая камера! — сказав это, он оглянулся.

— Я серьёзно, — сказала я без тени улыбки.

— Я хочу увидеть этот дом.

— Хорошо. Заодно меня отвезёте.

Мы приехали к дому, и, как только вышли из машины, он приподнял бровь и говорит:

— Ну… Всё выглядит не так плохо…

— Этот дом ветшал около ста лет. Кому вы рассказываете это? Внутри хотите посмотреть? Внутри намного хуже выглядит, чем снаружи. Фасад сохранился только благодаря камню. Внутри… Всё хреново выглядит.

— Да. Пожалуй, стоит, — ответил как‑то неуверенно. Его оптимизм сдулся, как шарик.

Я иду впереди, он позади меня, и, как только мы зашли в дом, ко мне навстречу идёт Вики со второго этажа.

— Лу… — начала она, но, как только увидела незнакомца, остановилась на лестнице и спрашивает: — Ты познакомишь?

— Да. Это Адам. Он будет заниматься продажей этой развалины под названием «дом». Пойдём, Адам.

Виктория так и осталась на лестничной площадке, а я повела Адама по дому. Вначале — по той части, где мы живём. Потом отмыкаю дверь в ту часть, куда лучше не соваться, и говорю ему:

— По сути, вся остальная часть дома выглядит именно так. Или чуть хуже. И там ходить небезопасно. Левое крыло уже без крыши, и от дождей там прогнил пол на третьем и на втором этаже. В правом крыле можно спокойно подняться на второй этаж, но там жуткая антисанитария… На третий этаж я даже не пыталась подниматься.

— Думаю, я понял всю картину, и лучше будет продавать как дом под снос и просто как территорию. Но не исключаю, что кто‑то захочет его восстановить. Фасад дома действительно выглядит более‑менее хорошо, — заключил он, брезгливо смотря на коридор, где частично обвалились доски, с потолка насыпалась штукатурка и такое чувство, что потолок тоже скоро обвалится.

Я оптимистично напомнила о себе:

— Отлично. Если сможешь продать больше, чем за семнадцать тысяч, половину этой разницы забираешь себе.

— С продажи нужно заплатить налог, — теперь он смотрит на меня.

— Твою же мать… В смысле, не твою. Это просто выражение. Ну ты понял. У нас что, в стране за всё берётся налог?

Он как‑то виновато пожал плечами, как будто это он придумал, и я говорю:

— Ладно… Я учту это.

Когда проводила Адама на выход и закрыла за ним дверь, за моей спиной раздалось:

— Решила продать дом и меня даже не спросила?

Поворачиваюсь к ней. Вики сидит на ступеньке мраморной лестницы и осуждающе смотрит на меня. Я, вздохнув, иду к ней и сажусь рядом.

— На доме долг больше пятнадцати тысяч. Его нужно выплатить единоразово. Иначе из‑за штрафов долг растёт… Выбора нет.

— Я не хочу продавать, — заявила Виктория.

— Вики… Я знала в этом доме только боль, отчаяние, злость, страдание. Ничего хорошего тут не было. Я хочу попрощаться с этим домом.

— И где ты собираешься жить?

— Пока придётся в доме Дэмиана. Потом что‑нибудь придумаю.

Вики молча встала и ушла наверх. А через несколько секунд я услышала, как чересчур сильно она хлопнула дверью. Отлично…

────── ✦ ──────

Настал день похорон.

Я даже близко не допускала мысли, что буду хоронить мать. Я, конечно, понимала, что это когда‑то случится, но не так скоро. И я была уверена, что не мне придётся её хоронить, так как это произойдёт лет через сорок. И к этому времени мы будем так далеки друг от друга, что я даже не приеду на её похороны. Но мистер «Я обломаю тебя» всегда рядом.

И вот я уже в церкви, где лежит её тело в самом дешёвом гробу.

До того как я вошла в церковь и увидела её, я была уверена, что незачем тратить много денег на гроб. Но сейчас… Мне хотелось бы потратить ещё пять сотен и выбрать чуть получше гроб. Возможно, с какой‑то резьбой и мягкой обивкой внутри. А от этого гроба у меня кишки сводит…

Мне тяжело на неё смотреть в этом ужасном гробу, сколоченном из досок и покрашенном дешёвой краской. Никакой резьбы и внутренней обивки. Закусила губу и села на скамью рядом с Викторией и Ройсом, ожидая людей.

Постепенно стали приходить люди. Их было немного, но больше, чем на похоронах отца. Они подходили к ней и прикасались к ступням или рукам, лежащим на животе. Я успела заметить, что порез на её шее зашит очень хорошо — ровно и практически незаметно. Возможно, они замазали шов, чтобы его спрятать.

А потом к ней подошла пожилая женщина. Я могла бы не обратить на неё особого внимания… Но она выглядит не так, как остальные. На её лице скорби намного больше, чем у кого‑то ещё в этом зале. И, несмотря на чёрную одежду, в которую она одета, заметно, что она явно не из нашей социальной прослойки.

Она подошла к гробу и прикоснулась к лицу матери. По её губам вижу, как она что‑то говорит, потом закрывает своё лицо ладонями, а по вздрагивающим плечам видно, что она плачет.

— Кто это? — спрашивает Виктория.

— Не знаю. Я вижу её впервые.

— А может быть, это её мама?

— Наша бабушка? Не знаю… Подожди.

И только я пошла к ней, как женщина пошла обратно, и её тут же встречает молодой мужчина. Судя по его строгой одежде, возможно, из охраны.

— Извините… — обращаюсь я, но она ничего не говорит мне. Даже не смотрит. Я не уймусь: — Кем вы приходитесь моей матери?

Тут женщина подняла на меня взгляд, полный горя. В её взгляде мелькнул интерес, но тут же она отвела взгляд и, прижав ко рту кружевной платок, пошла дальше. За это короткое мгновение я успела заметить сходство глаз и выразительных бровей, как у мамы. Она уходит, а я так и стою, смотря ей вслед. Неужели это моя бабушка?

Я вернулась на место и сказала Виктории:

— Возможно, она наша бабушка. Но мы ей не внучки.

Когда священник пригласил родных сказать что‑то о покойной, я посмотрела на Вики, и та, погладив меня по спине, слегка кивнула. Я вышла на центральное место и стараюсь не смотреть на людей и тихо говорю, но мой голос раздаётся как приговор по церкви:

— Она ничего не знает о хорошем материнстве. С моей сестрой она только начала познавать, что значит быть мамой. Я не держу на неё зла или обиды. Считаю, она просто пыталась жить так, как считала, может жить. Она дала мне понятие о том, что нужно ценить себя, и о том, какой не должна быть мать. Даже сама не понимая этого. И это многого стоит… Какой бы она ни была, она моя мать. Та, кто родила меня. Надеюсь, её душа не попадёт в ад.

На этом я спускаюсь по лестнице и иду по направлению к выходу. Мне стало сложно дышать, и кажется, церковь сама пытается меня вытолкнуть из своих стен. Вики проводила меня печальным взглядом и сама пошла сказать что‑то о матери, которую она только начала узнавать. А я, выйдя наружу, села на ступеньку, и сейчас мне очень хочется покурить. Хотя после первой беременности я практически бросила эту привычку.

Только через час из церкви стали выходить люди. И все отправились хоронить мою мать.

Когда мы стояли уже на кладбище, разыгрался ветер, а небо затянуло серыми тяжёлыми тучами. И эта погода очень точно подчёркивает моё внутреннее состояние. Я хоть и купила самое дешёвое место на кладбище, это хорошее место. Тут спокойно и тихо, даже для кладбища. Тут царит покой, которого у неё не было при жизни. А рядом растёт дуб. Его крона будет нависать над могилой матери и защищать от невзгод погоды. И сейчас на ветру закрываю глаза и слушаю только шелест листвы, а не речи священника. Наверное, теперь я знаю, куда я буду приходить в поисках спокойствия и уединения. Почему ей стоило умереть, чтобы я захотела приходить к ней? В конце концов, я сама могла бы попытаться изменить отношения с матерью. Нужно быть честной хотя бы с собой. Я не очень‑то утруждалась быть близкой с ней.

Вики прижалась ко мне и положила голову ко мне на плечо. Слышу, как она тихо всхлипнула, и я обняла её за плечи, а щекой прижалась к её голове.

После того как гроб опустили, я и Виктория бросили первые горсти земли. После нас остальные пришедшие вторили нам, и, когда стали закапывать гроб, люди стали постепенно расходиться. Последние остались я с сестрой и Ройс. Но Ройс стал подталкивать Викторию, когда рабочие ушли с лопатами. И я осталась одна. Холодный ветер беспрерывно треплет мои волосы, и они постоянно перед глазами. Но я чётко вижу надгробие и бугор свежей земли. Он ещё осядет и зарастёт травой. Такое чувство, что мир замер именно здесь и сейчас. Увидела возле дуба белый цветок и пошла сорвать его. Сорвала аккуратно, чтобы не повредить корни и чтобы снова вырос белый цветок. А этот я пошла и положила на сырую землю.

— Прощай, мама, и прости меня, если сможешь…

Повернулась и пошла, догоняя Ройса и Викторию, с мыслью, что хочу посадить белые цветы на могилу мамы.

Я даже представить не могла, что для меня этот день будет таким печальным.

Придя домой, увидела несколько женщин разного возраста. От общения с ними меня спасает Вики:

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Насколько это возможно.

— Может, пойдёшь и приляжешь? Попробуй поспать. Для малыша этот день тяжелее, чем для тебя. И ему нужно отдохнуть. Он впитывает весь твой стресс.

— Да, пожалуй, ты права, — согласилась с ней и пошла в свою комнату, и сразу легла на кровать. Посмотрев на дневник, беру его с ручкой и пишу свои мысли и переживания. Начиная с того дня, когда мне пришлось отвергнуть Дэмиана ужасной ложью, и заканчивая этой минутой. Потом взяла карандаш и нарисовала маму с моим ребёнком на руках. Мне захотелось нарисовать её счастливой. А рядом с ней — себя с Дэмианом. На рисунке он меня обнимает и, улыбаясь, смотрит на нашего ребёнка.

А внизу подписала:

«Мечта — это самое жестокое, что придумано человечеством…»

Чтобы как‑то отвлечься от мыслей о долгах и потере матери, отправляюсь в тот самый бар, особо ни на что не надеясь. Если меня возьмут на работу, хоть будет чем отвлечься. Живот уже стал чуточку округляться, а грудь стала ещё больше. Но я оделась как девчонки из фильма «Гадкий койот»: чёрные драные джинсы и короткая футболка. Как по мне, я выгляжу как дешёвая шлюха. Но Ройс утверждает, что я выгляжу как суперрок‑звезда и живот незаметно. И меня обязаны взять. Ну что… проверим.

Захожу в бар, и мне тут же говорят из глубин бара:

— Мы ещё закрыты! Приходите через час.

— Мне сказали, вам нужен бармен? — спрашиваю я.

Ко мне выходит парень и оглядывает меня с головы до ног.

— А ты горячая штучка, — заявил он.

Жму плечами и спрашиваю:

— Значит, ты принимаешь решения о найме на работу?

— Вообще‑то нет. Это к нему, — показывает на рыжего мужчину, который что‑то указывает двум девушкам. Те пошли выполнять его поручение, а мужчина посмотрел на меня и двинулся в нашу сторону.

— Ну, привет, красотка. Какими ветрами?

— Я по поводу работы. Вам требуется бармен?

— Опыт работы есть? — рассматривает меня. Как будто опыт работы не самая важная часть.

— Нет.

— Стрессоустойчивость? — посмотрел наконец-то в глаза, а не на сиськи.

— Это требуется?

— Детка, это бар. После двух часов ночи тут полно пьяных. А судя… — показывает рукой на меня, как бы в целом, — как ты выглядишь, незамеченной не останешься. Но чаевые будут отличные.

— Поверьте, со стрессоустойчивостью у меня полный порядок. Я согласна. Мне нужны деньги.

— А я не сказал, что я согласен, — усмехнулся он.

— Ну и какого хуя я теряю время?! Сразу не мог сказать, что решил прокатить меня?!

Мужчина рассмеялся и говорит:

— Ладно, красотка. Я больше известен как Чаки. По имени от рождения меня никто не зовёт.

— Стоит ли мне ждать от тебя сюрпризов, как от куклы Чаки? — спрашиваю у него, прищурившись. Хотя мне не стоит хамить, но он как будто и не заметил.

— Работай ровно. Не кради деньги из кассы. Если угощаешь за счёт заведения, значит, угощаешь за свой счёт. В остальном правил нет, начинаешь через час. Как зовут?

— Лу.

— Хорошо, Лу. Питер тебе всё покажет.

Чаки ушёл, а Питер повёл меня по бару, показывая, где и что находится.

— Порции напитков знаешь? Как смешивать и всё такое? — спрашивает Питер, как только показал мне, что где стоит за барной стойкой. Я смотрю на множество разных бутылок и отвечаю честно:

— Нет.

— Ничего сложного…

Питер рассказал, как смешивать напитки, их названия и что входит в напиток. Боже… На слух информацию я очень плохо запоминаю. Мне нужно смотреть. Но это первая работа, где меня решили взять без договорённостей, и я должна научиться всё это делать.

К одиннадцати часам вечера пришли три девушки: Мики, Натали и Ариель с красными волосами. Девушки дружелюбные и не любопытные. А большего мне и не нужно.

Как только табличку на двери перевернули с надписи «Закрыто» на «Открыто», вошли первые посетители. Девушки с ними разговаривают, а я только пока наблюдаю. И главное — запоминаю, что посетители просят и что девчонки им смешивают. Показали пару фокусов, как угощать ЯКОБЫ за счёт заведения и не платить из своего кармана. В полночь людей было так много, что и мне нашлась работа. Я много суетилась и немного нервничала. Особенно когда тот или другой пьяница просил номер моего телефона. С наигранным сожалением я говорила правду:

— У меня его украли. А денег на другой у меня нет.

— Какая несправедливая жизнь, куколка. Налейте себе за мой счёт.

И в этот момент я была довольна тем, что смотрела когда‑то всё тот же фильм «Гадкий койот». И я делаю точно так же, как та девчонка: наливаю себе, беру в рот выпивку и потом выплёвываю в пустую пивную бутылку, притворяясь, что типа запиваю пивом. Хорошо, что от вкуса алкоголя меня не выворачивает наизнанку, как от большинства продуктов и напитков. Иначе эта работа стала бы проблемой для меня.

К пяти утра я уже живо справляюсь с заказами и болтаю с этими пьяницами. И когда пошла домой в шесть утра — уставшая, но немного счастливая оттого, что получила чаевых за ночь около четырёх сотен.

В целом как эта смена, так и следующие ничем особым не выделяются. Люди разные: добрые и не очень или очень агрессивные. С такими я старалась вообще не говорить. Не хочу проблем, и в целом смены проходят гладко и с получением не таких уж плохих денег.

Двадцатая неделя беременности. Токсикоз прошёл ещё месяц назад, и меня стало тянуть на мясо и шоколад. На прошлой неделе хотела узнать, кто же растёт в моём пузе, но малыш упрямо ложится так, что не видно. И сегодня снова иду на осмотр и надеюсь узнать, для кого же мне выбрать имя. Ещё не знаю кто, но уже с ума схожу от того, что нет подходящего имени!

Легла на кушетку и с волнением жду долгожданный вердикт: сын или дочка?

— Ну что, попробуем посмотреть, кто же у нас будет? — сказала гинеколог, подходя ко мне.

— Надеюсь. Сегодня я больше чувствую, как кувыркается.

Эмма, мой доктор, водит ультразвуком по животу, и через несколько секунд я слышу сердцебиение, и на лице Эммы играет улыбка.

— Сегодня малышка хочет познакомиться с мамой.

— Малышка? — сразу смотрю на монитор, но толком ничего не понимаю, тогда смотрю на Эмму и спрашиваю: — У меня будет девочка? Это уже точно?

— Да, — улыбнулась мне Эмма. — Она очень хорошо лежит, и видно половые органы. Это девочка.

— Боже… — чёртовы гормоны разбушевались не на шутку. У меня будет дочка… Смотрю на экран и не только чувствую, как она шевелится, но и вижу на экране…

Когда шла из больницы, глажу живот и думаю: так хочется, чтобы Дэмиан был в этот день со мной, и он тоже узнал, что у него будет маленькая принцесса… Но он всё ещё работает с отцом, а я по‑прежнему никто. И это значит, пока я могу только писать в дневнике то, как бы я ему это сказала…

За это время я смогла собрать десять тысяч долларов в основном из чаевых и сразу отдала Ройсу. Тот перевёл деньги на счёт Дэму. Даже чек показал мне со словами:

— Став беременной, ты стала ещё более противная.

Может и так, но я хочу быть уверенной, что ничего не должна Дэмиану.

— Ничего не сказал тебе, что вернул деньги? — спрашиваю я.

— Конечно, поинтересовался.

— И что ты сказал?

— Сказал, что хватит. Мне пора самому шевелиться и зарабатывать деньги. Спасибо и так, что помог. Он сказал, чтобы я мог обращаться к нему в любом вопросе. Поможет без вопросов.

— А ты собираешься обращаться?

— Лу, что ты хочешь услышать от меня? Хочешь знать, кого я выбрал? Так прямо и спрашивай! Не ходи вокруг да около… — сказал с напряжением в голосе и смотрит в сторону. Я прекрасно понимаю, как ему тяжело даётся это… Я молчу. Не хочу давить на него. Ройс вздохнул и добавил: — Я сокращу общение с ним до минимума. Насколько это возможно. Но я не буду отказываться от него. Просто не буду говорить о тебе с ним. Ладно?

Я только кивнула и решила больше не трогать эту тему.

С того момента, как я заключила договор о продаже дома, им заинтересовались всего три семьи, и, как только они увидели дом, сразу их интерес пропадал. А долг увеличился ещё на семь сотен, и штраф — на три сотни…

Сейчас у меня нет долгов, можно потихоньку выплачивать долг за дом. Но быть беременной недешево. А ещё нужно покупать кроватку, игрушки, одежду, пелёнки… И Вики сказала слово: молокоотсос. И, боюсь, этот список будет длинным… А чем больше будет расти ребёнок, тем больше нужно денег.

Как же бесит этот мир с его гнилой денежной системой! Почему человечество не придумало существование чуть попроще, чем «куплю‑продам»? Как же бесит: если у тебя судимость и нет образования, шансов жить хорошо просто нет! А я даже последний год в школе не закончила. И абсолютно всё упирается в деньги.

Деньги, деньги, деньги! Господи, везде нужны деньги…

Потушив минуту злости, надеваю джинсы и мешковатую футболку. На двадцатой неделе живот уже заметен настолько, что о своей талии я забыла. Иду в бар на работу. Там уже все знают, что я беременна. И я не обманываю посетителей, будто пью то, чем меня угощают. Я говорю им:

— Не сегодня, красавчик. Но я выпью сок за твоё здоровье.

— Так и быть. Налей себе стакан.

Как ни странно, мне нравится эта работа. Почти каждую ночь я в баре, а днём делаю татуировки. Во время нанесения татуировки приходится надевать специальную маску. Когда долго сидишь над краской, кажется, она въедается в кожу. Запах есть, и я не хочу навредить дочери.