Глава 10 (1/2)

Встав на скейт, я покатила по дороге к кладбищу. Колёса глухо стучат на стыках асфальта, и этот звук отдаётся где‑то внутри, будто отсчитывает шаги к чему‑то неизбежному. Периодически цепляюсь за машины — скейт дёргается, набирая скорость, я едва удерживаю равновесие, но всё равно продолжаю держаться за кузов пикапа, пока не отпускаю его и сворачиваю на примыкающую дорогу. В голове пусто.

По сторонам мелькают знакомые дома — старые, с покосившимися верандами, и новые, выкрашенные в яркие цвета, но уже выгоревшие под южным солнцем. Заборы, дворы с качелями, цветочные клумбы… Всё это кажется чужим, лишним... Таким же лишним, как и я в этим поганом мире...

Наконец добираюсь куда хотела. Ворота кладбища приоткрыты, как обычно. Я толкнула их и послышался скрип ржавых петель. Сразу иду к надгробию Майкла.

Когда подошла, провела пальцами по холодному камню. Выгравированные буквы слегка заросли мхом — надо будет как‑нибудь почистить. Опускаюсь на землю, подтягиваю колени к груди и замираю, слушая, как ветер шевелит листья над головой.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Запах сырой земли, травы и отдалённый аромат солёного воздуха становится каким-то странным, почти родным. Где‑то далеко гудит проезжающая машина, но здесь, среди могил, время будто остановилось. Вот бы ещё мысли так же остановить...

Я стала чувствовать ребёнка лучше. И если замереть с ладонью на животе, можно почувствовать именно ладонью еле уловимые толчки, когда ребёнок вертится. Об этом я не сказала Элизабет. Захотела, чтобы было что‑то, что есть только у меня с моим сыном. Не хочу, чтобы она почувствовала его крошечные, еле уловимые толчки.

Каждый раз, как я чувствую это, я еле сдерживаюсь от желания сбежать из этого города, штата, с этой планеты… Как сложно бороться со своими желаниями, которые граничат с отчаянием! Мне так хочется подержать на руках моего ребёнка, укачивать и видеть его улыбку… Но приходит здоровая логика: как мне вырастить сына, когда я себя не могу прокормить? Рано или поздно социальная служба заберёт его. Достаточно будет посмотреть, в каких условиях мы живём с ребёнком…

Часто думаю, на кого будет похож ребёнок. У меня глаза серо‑зелёные — ничего особенного. А вот у Дэма… Чёрт, его глаза как океан — голубые, даже ближе к синему цвету. Вот бы у ребёнка были его глаза и мой родной цвет волос. Стоп… Этот ребёнок только растёт во мне. Но это не мой ребёнок, и на его глаза будет любоваться Элизабет — женщина, которую будет звать голубоглазое чадо «мамой»… Не меня. А её. Чёрт… Как же хочется покурить от этих мыслей! Меня аж всю свербит. Но я не хочу, чтобы у ребёнка была трава в голове вместо мозгов.

Я слишком много думаю о ребёнке, который не будет моим… И всё равно мне хочется погладить ещё разок живот и представить, что ребёнок чувствует это. Тихо говорю:

— Мамочка всё сделает, чтобы тебе жилось хорошо… Жаль только, в твоей жизни меня не будет… Господи, ну почему мне так паршиво…

Наверное, сейчас я примерно понимаю, почему моя мать не смогла отдать двоих детей…

Уже совсем стемнело. Только луна, наполовину скрытая облаками, бросает бледный свет на дорожки между надгробиями. Послышались голоса. Они доносятся издалека — приглушённые, с нотками смеха. На мгновение даже показалось, что мне это чудится.

Странно: обычно люди не любят ходить на кладбище в темноте.

Я замерла, стараясь не дышать слишком громко. Прижалась спиной к холодному камню надгробия Майкла, пальцы вцепились в землю, сгребая сухие травинки. Где‑то рядом ухнула сова — я вздрогнула, но заставила себя замереть.

Голоса стали ближе. Теперь я различаю отдельные слова — грубоватый смех, обрывки фраз. И вдруг — знакомый голос...

Митч... с двумя приятелями! Они идут по тропинке, покачиваясь — явно не трезвые. Один споткнулся о корень дерева и выругался, а Митч громко рассмеялся, хлопнув его по плечу.

Я сижу тихо, стараясь слиться с темнотой. Сердце колотится так сильно, что удары отдаются в ушах. Дыхание стало прерывистым. Я втянула голову в плечи, надеясь, что тень от дуба, под которым я сижу, скроет меня.

Но он заметил меня. Резко замолчал, хлопнул приятеля по руке и показал в мою сторону:

— Эй, глянь‑ка туда…

Приятели замолчали и повернулись в мою сторону. Один присвистнул, второй что‑то пробормотал — тон насмешливый.

Митч сделал шаг вперёд, потом ещё один. Его силуэт вырисовывался на фоне лунного света — высокий, широкоплечий, с мерзкой ухмылкой. Он идет медленно, будто наслаждается ситуацией.

Пока он приближается, во мне всё кричит: «Беги!» Инстинкт ВОПИТ, чтобы я вскочила и унесла ноги. Но тело будто окаменело. Я сижу и смотрю, как он идёт — шаг за шагом...

Остановился в нескольких шагах от меня.

— Ну, привет, отброс, — остановился он рядом со мной и слегка пнул мою ногу.

— Чего припёрся? Место решил подобрать? — спрашиваю я у него.

— Для тебя, отброс.

— Я его уже нашла. Спасибо за беспокойство.

— Не думал, что встречу тебя здесь и сейчас... Но раз так... Есть разговор…

— Если ты снова про завещание, ничем не могу помочь: Чарли его уничтожил.

— Да, но это уже не имеет значения… Ну‑ка, парни, поднимите её на ноги. У меня есть к ней вопросы, и я хочу видеть её морду.

Я уже сама успела встать, когда те двое схватили меня под руки, а Митч стоит и смотрит на меня.

— Может, сначала пустим её по кругу, потом задашь ей вопросы? — спрашивает один из парней.

После его вопроса Митч нервно переглядывается со вторым парнем и говорит с отвращением:

— У меня не встанет на такую стрёмную дрянь, как она.

Я тяжело сглотнула. Пальцы нервно сжались...

— Серьёзно? — спрашивает с удивлением тот, что сделал предложение пустить меня по кругу, и переводит взгляд на меня. Я даже боковым зрением вижу, как он таращится на мои сиськи, и в его глазах мелькает мерзкий блеск.

Я знаю, что с точки зрения сексуальности я очень привлекательна, даже такая похудевшая, как сейчас: упругая задница, пышная грудь и длинные ноги. Мне приходится одеваться так, чтобы скрыть это и не выглядеть как порноактриса. Но мои формы не так легко спрятать… И то, что он говорит… Я не приравниваю всех, кто не интересуется мною в сексуальном смысле, к геям, но что‑то в его выражении лица заставило меня спросить:

— У тебя не встанет на меня, потому что ты гей? Так это правда?

— Сука… — на его лице появляется смесь эмоций из злости, отвращения и превосходства. И он со всей силы ударил меня чуть выше щеки. Если бы меня не держали под руки, я упала бы. А так повисла на руках.

Резкая боль пронзила лицо, отдаваясь пульсацией в висках. Голова дёрнулась в сторону, и на мгновение мир перед глазами поплыл. Во рту появился металлический привкус — прикусила язык.

Дыхание сбилось. Я инстинктивно поднесла пальцы к ушибленному месту: кожа уже начала гореть, будто её обожгли. В глазах защипало, но я сглотнула слёзы, стараясь не показать слабость.

Митч стоит надо мной, тяжело дыша. Его кулаки всё ещё сжаты, а его жёсткий, беспощадный взгляд буравит меня. Один из его приятелей что‑то сказал, но я не разобрала слов. Всё заглушало гулкое биение сердца в ушах. Но то, что сказал Митч я хорошо услышала:

— Хочешь трахнуть её? Вперед.

— Нет... — только простонала я, и меня опустили на землю.

Я сразу переворачиваюсь на живот и ползу по земле, судорожно хватаясь за траву, будто она может меня спасти. Мелкие камни впиваются в ладони и колени, но я не чувствую боли — только ужас, сковывающий всё тело.

Но вдруг я ощущаю, как с меня стягивают треники. Они сползают по ногам, резинка застревает на бёдрах.

— Не трогай меня! — кричу, голос срывается на хрип.

Он не слушает. Хватается за мои трусы и тянет вниз. Я вцепляюсь в ткань изо всех сил, отчаянно сопротивляясь.

— Отпусти! — выкрикиваю, но хватка не ослабевает. Ткань трусов впивается в кожу, захрустела под пальцами — кажется, ещё мгновение, и она порвётся. Дыхание сбивается, перед глазами темнеет от паники. Я дёргаюсь, пытаюсь отползти, но он держит крепко.

— Пожалуйста… не трогай меня... — шепчу почти беззвучно, и голос дрожит так сильно, что слова едва различимы.

Резкий рывок и чувствую, как трань трусов выскальзывает у меня из пальцев. А дальше я услышала, как он растягивает ширинку. Я делаю попытку встать и успела уже подняться на колени, когда кто-то схватил меня за ноги и я падаю лицом в землю. В голове звенит, в глазах темнеет.

Кто‑то грубо хватает меня за плечи, прижимает к земле. Я пытаюсь сопротивляться, бью руками, дёргаю ногами, но силы неравны. Страх парализует, в груди сдавливает так, что кажется, сердце вот‑вот остановится.

Когда почувствовала член под ягодицами, закричала. И даже не узнаю своего голоса. Так я еще никогда не кричала.

Резкая боль... Я цепляюсь за землю и чувствую, как твёрдый член входит в меня. Кто-то продолжает держать меня за плечи. А я только хриплю, пытаюсь отстраниться... Но как же больно...

Щека плотно прижата к земле — жёсткой, сухой, усыпанной мелкими камешками. Они впиваются в кожу, царапают. Чувствую их острые грани даже сквозь пелену боли и ужаса. Во рту — вкус земли и крови, дыхание прерывистое, рваное. Каждый вдох даётся с трудом, будто грудь сдавили железными обручами.

Внутри всё сжимается от страха — не за себя. За малыша. Он там, глубоко во мне, такой хрупкий, беззащитный. Что я сделала не так? Почему не убежала, пока была возможность?!

Кто‑то дёргает меня сильнее, и я вскрикиваю — боль пронзает плечо. В этот момент почувствовала в животе слабый, едва уловимый толчок. Мой малыш. Он жив.

Слышу над головой:

— Стю, ты только в неё не кончай. А то мало ли... Вдруг по сперме вычислят днк и докажут, что ты приласкал её.

Резко почувствовала рывок за волосы. Он потянул меня назад, и я запрокинула голову, хрипя от боли. Волосы натянулись, кожу на затылке обожгло острой вспышкой.

— Слышишь меня, сука? — его голос прямо над ухом, низкий, хриплый, полный ненависти. — Если посмеешь пойти к копам, тебе мало не покажется. Тогда тебя уже затрахают до смерти куча парней. Я тебе это обещаю, тварь ты конченая. Только пусть появится коп на моем пороге.

Он резко дёрнул мою голову вперёд. Я ударяюсь лицом о землю — лоб и скула вспыхивают болью. В рот набивается сухая земля, мелкие камешки царапают губы и язык. В глазах темнеет, в ушах стоит пронзительный звон, будто кто‑то ударил в колокол. Он продолжает трахать меня... И это длится так долго... Я только рвано дышу, смотрю на сухие травинки и медленно гребу пальцами камешки с землёй.

Но вот наконец-то он резко покидает моё тело и слезает с моих ног.

Митч поворачивает меня и я успела заметить, как тот, кто насиловал меня растирает землю ногой. Растирает сперму и застёгивает джинсы. А Митч присел на корточки передо мной.

— Что тебе говорила эта сука Джози обо мне?

— Ничего… — шепчу я, едва шевеля разбитыми губами. Во рту всё ещё вкус земли и крови, язык саднит.

— Врёшь! Отвечай! — он хватает меня за подбородок, заставляет смотреть прямо в глаза.

— Я не понимаю, о чём ты… — повторяю, стараясь не дрожать. Тело всё ещё содрогается от пережитого ужаса, пальцы непроизвольно сжимаются, вцепляясь в сухую траву.

Он резко встаёт и со всей силы пинает меня в живот. Боль вспыхивает острой, жгучей волной — я складываюсь пополам, задыхаясь, хватаюсь за живот. Внутри всё сжимается от страха за малыша. Рука сама тянется к животу, будто это может его защитить.

— Говори! — рычит Митч. — Что она говорила тебе?!

Дыхание перехватило. Не могу даже звука произнести. Я ещё не пришла в себя от одного удара, как снова чувствую пинок в живот. Боль такая сильная, что всё плывёт перед глазами. Но страх за ребёнка пересиливает это, и я стараюсь не терять связь с реальностью.

— Если ты так будешь бить, она точно ничего не скажет.

Его голос доносится как из параллельного мира — я уже начинаю терять связь с реальностью. Голос Митча опять раздался очень близко:

— Чтобы она тебе не рассказала, держи это при себе. Ты поняла меня? Только попробуй открыть свой сраный, вонючий рот!

Он встал. И я успела подумать, что они ушли. Голоса стали отдаляться — возможно, просто в моих ушах закладывает от боли. Но когда стала думать, что смогу встать на ноги, увидела перед лицом ботинок, который быстро приближается к моему лицу.

И сразу темнота… даже боли не успела почувствовать.

Когда пришла в себя, поначалу не могу понять, что происходит. Адская боль в животе и в челюсти. Прошло немного времени, пока я была без сознания, — всё ещё темно.

Кое‑как поднимаюсь на ноги, но от боли белеет в глазах. Опускаю дрожащие руки к трусам, которые оказались порванные сбоку, но не сильно. Стала поднимать их вверх и замерла... Ноги в крови... Руки задрожали еще сильнее. С губ сорвался всхлип. Руки совсем не слушаются, но я попыталась натянуть еще треники. Ткань моментально прилипла к окровавленной коже.

Шаг за шагом я пошла от одного надгробия к другому. Уже почти у дороги мне становится совсем тяжело держать связь с реальностью. А когда опустила взгляд на ноги и увидела, что треники уже пропитались кровью, у меня начало закладывать в ушах — и такое чувство, что я сейчас потеряю сознание.

— Боже… Только не это… Только не это…

Прикладываю ладонь к животу и всхлипываю от страха и адской боли. А крови становится всё больше… И я не чувствую шевелений ребёнка. Это меня пугает ещё больше. Ещё немного — и меня может вырвать только от одного страха за сына. Когда вышла с территории кладбища, в ушах уже совсем заложило. Я как будто под водой, а боль от живота распространяется по всему телу, как огонь в сухом лесу. Я хотела сделать ещё шаг, но в глазах стало темнеть — и только успела увидеть, как быстро приближается асфальт к лицу…

Мелькает свет, и я открываю глаза. Кажется, я в машине скорой помощи…

— Ты очнулась… Скажи, что случилось? Можешь назвать своё имя? Есть документы?

Документы перестала брать с собой уже очень давно. Так что говорю только:

— Я беременна… И я не чувствую, чтобы ребёнок шевелился. Ещё мне очень больно…

— Постарайся успокоиться и дышать ровно и глубоко. Мы скоро приедем…

Я очень стараюсь не отключиться, но ничего не могу поделать с собой — и снова проваливаюсь в темноту…

Когда пришла в себя, увидела дневной свет из окон. Я в больничной палате, а рядом со мной аппараты с проводами, подключёнными ко мне. Пытаюсь понять, что произошло, и хотя бы вспомнить, что было… Кладбище…

Рука машинально ложится на живот, и из глаз потекли слёзы. «Мой ребёнок… Выжил ли он?» — хочу поверить в это. Но было слишком много крови… Да и срок был ещё очень маленький, чтобы ребёнок смог выжить вне моего живота.

— У неё не было документов, и мы не знаем, кто она, — раздаётся голос из коридора.

— Что можете сказать о её состоянии? — спрашивает второй голос.

— Её жестоко избили. Она была беременна. К сожалению, ребёнка не смогли спасти. Она потеряла много крови, но разрывов или других тяжёлых травм не обнаружено. Нужно дождаться, когда она придёт в себя.

Видимо изнасилование скрылось от глаз из-за кровотечения.

Открывается дверь, и я быстро закрываю глаза. Несколько секунд — и слышу, как кто‑то выходит, закрыв дверь за собой. А я продолжаю лежать с закрытыми глазами. Боль потери раскатывается по телу не слабее той, что я чувствовала вчера. Чувствую, как из глаз потекли слёзы.

Открываю глаза, посмотрев на дверь: через стекло никого не вижу — и решаю встать с постели. Тело безумно болит, как будто меня переехал бульдозер. Но я всё равно отключаю от себя приборы, которые следят за моим сердцебиением и давлением, чтобы свалить отсюда. Аппарат сразу стал противно пищать. Мне ничего не остаётся, как только быстро валить. Увидела свою толстовку и, схватив её, открываю дверь.

Выйдя в коридор, иду куда глаза глядят. Быстро зашла за угол и иду дальше по указателям «Выход». Когда увидела впереди врачей, открыла первую дверь, что была рядом, и заскочила туда. Смотрю в маленькое окошко двери и вижу, как врачи уходят. Осматриваю помещение, куда я завалилась. Тут много шкафчиков и скамеек. Наверное, тут переодеваются врачи. Иду и дёргаю дверцы. Одна из кабинок была открыта: внутри неё я обнаружила серое пальто на три размера больше, чем нужно, и кроссовки. Надеваю свою толстовку поверх медицинской рубашки, а сверху — пальто. В кармане была шапка. Натянула её на голову. Посмотрела пару секунд на кроссовки, потом смотрю на свои босые ноги и, отбросив сомнения, надеваю кроссовки. Потом иду из этой комнаты.

И да… Я снова украла. Но мне не стыдно. Это чувство я давно уже забыла. К тому же сейчас я не просила спасать меня. Я могла бы наконец‑то сдохнуть там, на дороге. Так что катитесь на хуй! Сейчас я в таком разбитом состоянии, что мне даже плевать, если меня снова заберут в тюрьму. Мысленно показываю всем фак и направляюсь на улицу.

Дойдя до первого этажа, успешно вышла из больницы. Но только уйдя на приличное расстояние, остановилась и прижалась к стене какого‑то здания. На меня накатывает безумное отчаяние. Я пытаюсь дышать ровно, но такое чувство, что стоит мне вдохнуть воздуха, как лёгкие сразу выталкивают его назад. Так я стояла и задыхалась несколько секунд, даже не замечая, что плачу ещё сильнее. А когда поняла это, не сдержалась и закричала во весь голос.

— Что с вами? — обращается ко мне какой‑то мужчина. Он уставился на меня с явным ожиданием — бежать или помочь. Я только вытираю лицо от слёз и, тихо сказав:

— Ничего… Я вынуждена жить дальше… — отталкиваюсь от стены и направляюсь по дороге куда глаза глядят.

Сейчас мне даже не верится, что я хотела сделать аборт. Я не хотела этого ребёнка и желала, чтобы его не было в моём животе… И вот его нет. Именно этого я хотела почти четыре месяца назад? Да, я очень хотела этого… А теперь я распадаюсь на атомы…

Пора бы уже смириться с тем, что для меня не уготовано судьбы, где нет проблем и боли… Наверное, меня всегда будет сопровождать какое‑то дерьмо по жизни…

В кармане обнаружила немного мелочи — и я пошла на автобусную остановку. Сев у окна в автобусе, смотрю на людей, которые через секунду остаются позади. У каждого своя жизнь, свои проблемы, радости и горести. И, скорее всего, каждый считает, что его проблема важнее, чем у кого‑либо ещё. И каждый из них убеждён в своих ценностях и взглядах. Только всё познаётся в сравнении. Может ли быть ещё хуже, чем мне сейчас? Кажется, я могу это спокойно доказать. Даже париться не придётся… просто нужно подождать...

Если бы я не назвала его геем, он бы не вышел из себя и не стал бы бить меня… Возможно. Возможно, если я молчала, меня не изнасиловали бы и не избили... Может, я бы не потеряла ребёнка…

Выйдя на остановке, пошла к дому Дэмиана. Хорошо, что в доме никого нет. Иначе были бы очень неудобные вопросы. А я ещё не смирилась с потерей ребёнка… Стоит только подумать о малыше — меня пробивает дрожь, а из глаз снова льются слёзы. Я не должна так переживать, ведь я всё равно не увидела бы его. Я даже не прикоснулась бы к нему. Если я уже отказалась от сына, почему мне так хреново?

Незаметно для себя оказалась у бассейна. Стою и смотрю в муть воды. Сейчас как никогда дно этого бассейна меня манит… Но есть один железный факт: я чёртова трусиха!

— Что я делаю… — прошептала и уже сделала шаг назад, но под ногой что‑то стало двигаться, и мои ноги разъезжаются в разные стороны по зелёной тине. Успела только увидеть, что я наступила на крышку из‑под пива, которую когда‑то кинул Ройс, когда мы с ним сидели тут и разговаривали.

Чувствую сильную боль в голове — и тут же я оказываюсь в воде. Из‑за боли в голове плохо понимаю, что происходит. Вода заполняет уши, давит на барабанные перепонки, проникает в нос — резкий, холодный поток, от которого перехватывает дыхание. Вяло гребну в воде, но хочу ли я вынырнуть? Кажется, нет… Сколько раз я хотела именно этого — случайного случая....

Я перестала трепыхаться и продолжаю опускаться на скользкое дно бассейна. Через муть воды вижу, как блестит поверхность от солнца, а пузырьки изо рта медленно поднимаются на поверхность. Наступает тот момент, когда уже невозможно сжимать рот — и я рефлекторно пытаюсь вздохнуть, но вместо воздуха в лёгкие заливается вода. Я чувствую это. Я в полном сознании. Тело начинает содрогаться, и рефлексы подталкивают меня бороться. Но прежде чем я смогла бы вынырнуть, начинает всё плыть перед глазами — я постепенно теряю связь с реальностью. Чувствую только, как лёгкие в спазмах выталкивают воду и тут же заполняются ею обратно. Я же не чувствую больше ничего…

Нет страха, нет боли… Наконец‑то я могу не бороться.

Перед тем как я полностью теряю связь с реальностью, кажется, увидела тень над водой…

Первое, что я почувствовала, — это жжение в горле и то, как вода покидает мои лёгкие. Я содрогаюсь от того, что не могу вздохнуть. Животный страх и паника обрушиваются на меня, когда я открыла глаза.

— Давай, Лу. Дыши, мать твою…

Первый вдох дался мне очень болезненно. Как будто дышать противоестественно.

Дэмиан прижимает меня к себе и повторяет:

— Дыши, ты только дыши… Как же ты меня напугала…

У меня предсмертные глюки? Откуда он взялся?

Дэмиан встаёт на ноги и поднимает меня.

— Можешь встать?

Я не в силах ему что‑то сказать, только постоянно кашляю и шумно вдыхаю воздух. Кое‑как встала, но тут же ноги подкашиваются, и я упала бы, если бы Дэмиан не поймал меня.

Да, это точно он, это не глюк.

И он подхватывает меня под бёдра и тащит в дом.

— Не думал я, что когда‑то придётся нянчиться с тобой, — тихо сказал и несёт меня на второй этаж в свою комнату. Там, оставив меня на кровати, ищет сухую одежду. И как только находит, идёт ко мне, чтобы помочь переодеться. Но я его останавливаю.

— Сама, — еле проскрипела. Говорить безумно тяжело. Почти невозможно.

Вспомните тот момент, когда вы подавились чаем и после пытаетесь сказать: «Всё нормально». Ну вот, это что‑то типа того.